Предназначение 15

ИЗВЛЕЧЕНИЕ ИЗ ПОВЕСТИ

     Сударев не считал себя неудачником, но по жизни ему периодически доставалось. Где бы можно было и промолчать или сделать вид, что как будто его что-то совсем не касается, но увы, так не получалось. Начиналось это еще со школьной скамьи. Не терпел он несправедливости ни под каким видом, и  всё тут! Те самые, что с наглой напоритостью пытались "оказаться наверху", обманывали с ехидными физиями, пресмыкались-унижались, лишь бы похвалу заполучить, и таких Сударев различал на "раз-два". Опасаться их как-то не было надобности, но знал он - подлянку стоит ожидать. Если же такие пытались втереться в компанию, то именно таким была дана характеристика типа: "Не украсть, не покараулить", и товарищи прислушивались к Судареву.

     Когда служил срочную службу, то нет-нет, да усматривал некую несправедливость и предвзятость как к самому себе, так и к своим товарищам со стороны ряда военнослужащих. При сём высказывался прямо, спросив разрешение обратиться, как по Уставу положено… Если это требовалось - когда были рядом старшие начальники-командиры. На комсомольских собраниях не молчал - просил слова, указывая:
      - "Прошу мое выступление занести в протокол собрания!".
      Однажды схватился с солдатом старшего призыва, который пытался «подгонять» целое подразделение, как будто он некий пастух, которому было дано такое право.
      Рота двигалась в столовую, на обед, а «пастух», сняв поясной, кожаный ремень, шел позади строя и периодически щелкал тем самым ремнем, пытаясь не только создавать такого рода «управление», но и попасть по различным частям тела солдат последней шеренги. Вот тогда рядовой Сударев и проявил свое неприятие к тому самому солдату, который всего-то прослужил 1 год – очень быстро развернулся и, как будто на рядовой тренировке по классической борьбе, броском через правое бедро уложил «пастуха» на жесткий грунт дороги.
     Потом этот случай обсуждался среди командования роты. Солдат тот был прикомандированным, имел отношение к службе обеспечения ГСМ, в состав курсантской роты ШМАС не входил, но спальное место имел в общем помещении казармы. Было принято решение, того самого солдата ГСМ-щика направить в другое подразделение. Выяснилось, что эту самую миссию - отправить в столовую роту курсантов, тому самому ГСМ-щику поручил замкомвзвода мл.сержант Воскобойников. Передал таким образом полномочия младшего командира совсем не по назначению, за что и поплатился - получил взыскание от командира роты майора Печерского.
     После всего того, уже никаких «пастухов» не было, строй был единым и управление осуществлял кто-то из сержантского состава, либо сам старшина роты - прапорщик Иванов.

     Не молчал Сударев, когда поступил в военное училище. Став курсантом, не стоял тупо перед офицером, который производил осмотр-опрос на том же традиционном строевом смотре и не рапортовал:
     – «Курсант Сударев! Жалоб, предложений не имею…», – нет, всё было несколько по-другому. Как раз была возможность высказаться, указать на недостатки, предложить что-то:
     – «… много часов курсанты проводят на строевом плацу, когда больше времени стоит уделять консультативным занятиям по учебе… Особенно перед периодом, когда надо готовиться к зачетам и экзаменам…», – были еще разные, даже как будто претензии, что не отпускают в библиотеку, в читальный зал, а какой-то учебной литературы не хватает, и даже о том, что согласно устава внутренней службы ВС СССР, нет соответствующих бытовых условий для курсантской роты, включая организацию посещения бани раз в неделю, в которой были определённые условия, которые назывались «карбышевскими».
     Конечно же, после сего Судареву как будто выпадало нести чудный наряд в выходной или праздничный день, но понимал он: «Сказал «А», то настанет и то самое время, когда надо будет не только говорить, но и делать, показывая самого себя неким примером.

     Было на этот счет разное мнение - добрая треть просто "уходила в себя" и даже как будто побаивались делиться своим мнением на счет "высказаться по факту". Были и конкретные ребята, с которыми Сударев и не особо дружил, но отношения были очень даже хорошими. Не раз получалось побеседовать на некие животрепещущие темы с одним младшим сержантом по фамилии Магера, а по имени - Михаил.
      На протяжении всей службы, и  это бывало довольно часто, Сударев вспоминал именно о своем товарище - Мише Магера. Рассуждал тот немногословно, взвешенно, как будто урок жизни преподносил. Если вспомнить какие-то слова-высказывания, то вывод с его слов о том самом начальстве напрашивался такой:
     – «Если и бывает польза от начальства, то считать это стоит как признак волшебства... Хм-м... А волшебство порой очень нестабильно... Да-а-а, это самое волшебство оччччень даже и подозрительно. Как будто бы даже стоит ждать её... Подлянки, значит. Не обольщайся, ведь начальство это нечто – сегодня он тебе как будто что-то и даст, а завтра опять обратно возьмет, да еще и скажет при сем: «Ну-у-у, и что-о-о?!». Это как один из вариантов, который от Миши исходил. Были и другие, но о них пока молчок! Не желал он в то самое время руководить-командовать подразделением курсантов - своими товарищами, толкуя при этом:
     – «Я сюда за тысячи километров приехал не командовать такими-же как я сам, а учиться. Тем более поступить было непросто. Учеба для меня поболее сейчас значит! Командовать отделением или взводом я умею... Да, и не я один".
     Почему-то навеяло Судареву некое повествование от Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина, которое точно не воспроизвести ныне было, но смысл был в том, что от начальства следует держаться подальше, но держать то самое начальство в поле зрения.

     Конечно, если брать во внимание персону командира курсантской роты, то однозначно – подальше, а если старшего товарища-командира взвода, то наоборот. Тогда как раз и было такое время. Да и разница между командирами была, но если рассказывать, то это уже будет отдельная история.
     Курсантское чутье не заскорузлый объект, а некая система распознавания, вот и приходилось присматриваться и анализировать. Командиров же не выбирают.
     От А.В.Суворова была и есть «Наука – побеждать!», а от курсантов и сержантов всегда исходило:
     – «Жизнь наша не только непроста, она еще и нелегка… Да-а-а, жизнь сия как будто бы и есть наука. Если о той самой науке толковать... Это о той, что что в книжках разных указана, так нам еще далековато. А если о нашей жизни толковать. О жизни, которую мы посвящаем защите Родине, так вот это и есть наука настоящая. Самая настоящая! Мы её собственной кожей, нутром, мыслями все ощущаем… Наверное... Может быть и не все. Я же точно ощущаю! Самое главное, чтобы мысли были не пагубные. В науки разные нам еще предстоит вникать-проникать, а нынешняя наука – это наша жизнь, и она в нас, в наших умах и сердцах эта самая жизненная наука... Или наука жизни? Точно, сама проникает… Только смотри-чувствуй и принимай решение».
     То, что сказано выше, как некий промежуточный вывод, который Сударев смог сформировать спустя не менее десятка лет.
     Накопительный эффект существует везде – если человек заболевает, то явно поднакопил чего-то непотребного, усугубил чем-то и не раз, но если по жизни, мыслями и душой человек напоминает поверхность легких у курильщика со стажем, а печень подобна матросскому башмаку пропойцы-алкоголика.  Такая "наука жизни" недолга, да и безрадостна - жить так, как будто собственный башмак жевать. Но, кому-то и сие в радость.
     Какая уж здесь наука? Это, как правило, о тех, кто достиг стадии «идиотия», но официально диагноз специалистом-психиатром не подтвержден. Неужели идиот может проявлять некую доброту, участие, принимать трезвые и взвешенные решения?!
     Такие люди, особенно в системе вооруженных сил и правопорядка, очень опасны. Потому что они всегда идут напролом, как будто "дорога", на которой они очутились, а тем более у таковых еще появилось право носить на форменной одежде различные отличительные, блестящие знаки-предметы, заверять различные документы, принадлежит исключительно им одним.