Про Тоську. глава 4. Школа. ч. 2

Родительское собрание на ферме

На следующее утро, войдя в учительскую, Тоська услышала возмущенную Лидию Кузьминичну.
– Ну хоть бы сколько спирта для опытов мне Олешко дал! Владимир Трофимыч, ну что ж это такое?
Директор с хорошего бодуна плохо соображал, отвечал «на автомате».
– Лидия Кузьминишна, что вы так быстро спирт для опытов расходуете? Экономить надо!
– Вы еще про халаты скажите... – не выдержала Тоська.
– И скажу. Ишь какая смелая, чуть что – так сразу: меня бойся!
Владимир Трофимович не любил, когда его подначивали городские училки. Он с ними терялся. Подошел к столу и, как на собрании, начал: «Вот и уборщицы тоже. Выдаешь им халаты. А одиём их не на работе, а дома. И снашивают. Экономно надо! Экономно, Антонида Екимовна!»
– Здр-аасте, я-то здесь при чем? Вы мне халаты не выдаете. Я свои дома одию и снашиваю.
– Ну вот, я ей – слово, она мне – десять! Вот когда...
– Ну а спирт-то как же? Владим Трофимыч! Опыты ведь, спиртовки... – встряла химичка.
– Лидия Кузьминишна, ну что вы заладили: спирт, спирт... Ну что, без спирта урок вести нельзя? Ждите, скоро Олешко снова в район поедет!
Раздался звонок. Учителя стали расходиться по классам.
У Тоськи был урок в пятом классе. Класс большой. Здесь было много ребятишек из соседних деревень. Для них построили небольшой интернат, чтобы им не бегать каждый день по пять километров туда-сюда. Заведовала интернатом жена директора школы, Зинаида Лукьяновна. Ребятишки с утра плохо соображали. Были сонные, вялые. Зевали. А интернатовские неспокойно ерзали, попукивали, видно, пучило животы.
Вот уже второй урок в классе разбирали повесть В.Г. Короленко «Дети подземелья». Сегодня по плану глава «Кукла». Это глава сложная. Кульминация повести. Тоська стала читать ее вслух выразительно и проникновенно, чтобы дети лучше прочувствовали и поняли содержание. Они сначала слушали рассеянно, но потом перестали зевать, втянулись. Тоська дочитала. Посмотрела на детей. Помолчала. Потом спросила.
– Как вы думаете, что сказал Тыбурций отцу Васи? Как изменилось после этого отношение отца к сыну?
Подняла руку примерная Зина Лунева.
– Он сказал, что Вася хороший. Что он пожалел умирающую Марусю. И принес ей куклу. Отец понял. И не стал драть Васю. И снова его полюбил.
– А кто-нибудь может привести подобные примеры из своей жизни?
Дети задумались. Вихрастые головы застыли в разных ракурсах. Кто – в парту, кто – в потолок, кто – в сторону... Девочки хитро поглядывали на мальчишек, считая, что раз герой – Вася, то к девчонкам вопрос не относится.
Ваня Сенцов, который головой в парту, поднял руку.
– Вот я в прошлом годе в наш музей прялку бабкину принес. Всё равно дома валялась без дела. Бабка уж слепая совсем, а прялку ей жалко. Отцу нажалилась, что я ее упер. Отец меня маленько выдрал. Выпимши был. А потом узнал, что – в музей, сказал, что это всё из-за бабки-ведьмы меня драл. Что она всю жисть ему покорежила. А тебя, Ваня, люблю, говорит, и драть боле никогда не буду. Вот.
– Ну что ж, поучительная история, – сказала Тоська, вспомнив, что прялку бабка сразу с криком вытребовала назад. Могла бы это сделать и не жалуясь отцу. Та еще ведьма. Отец прав.
Прозвенел звонок. Тоська пошла в учительскую. В учительской добрейшая Екатерина Максимовна, старенькая учительница, мягко пеняла Зинаиде Лукьяновне:
– Зина, опять ты своих интернатовских с утра гороховой кашей кормила? Ну невозможно же дышать, пожалей хоть нас... Зима, форточки не откроешь!
– А чем же их еще кормить? Со шпротами бутербродов им делать? – засмеялась Зинаида, сверкая своими яркими бирюзовыми глазами. – Денег-то сколько выделяют! Вот и крутимся на кашах из гороха!
В учительскую вошел решительный Владимир Трофимович.
– Так, товарищи учителя, внимание! Сегодня на ферме вас ждут на родительское собрание. Уже звонили. Чья очередь ехать? Поговорить с родителями. Рассказать об успехах интернатовских!
– Ох, уж и об успехах!
– Ну и не только. Так кто поедет? Лошадь, ямщика, тулуп – всё пришлют. Как положено! Ну, поактивнее! Молодежь, что молчите? Как со мной спорить, так меня бойся, а как ехать – никого нет!
– На этих учеников, хоть жалуйся, хоть не жалуйся, толку все равно не будет. Мы не поедем, хоть расстреляйте! – твердо сказала Роза за себя и за сестру свою Файку.
– На улице минус тридцать. Куда я со своим радикулитом? Я уж весной тогда поеду, – открестилась Лидия Кузьминична, – как потеплеет.
– Пусть молодые едут. У них ни семьи, ни хозяйства! – занервничала историчка и пошла пятнами.
– Ну, молодежь?
– Я поеду, – сказала Тоська.
Все обрадовались.
– Вот ведь можем же, когда хочем! А то спорить... – довольный директор выскочил из кабинета.
– На ферму побежал звонить! – сказала Роза и ехидно посмотрела на Тоську.

Когда Тоська после уроков вышла из школы, на улице уже начало темнеть. У школьной изгороди понуро стояла лошадка, впряженная в розвальни, выстеленные соломой и овчинными полушубками. Впереди, зарывшись в тулуп, сидел ямщик.
– «На розвальнях, уложенных соломой…» Здравствуйте!
Тулуп встряхнулся. Старик выпростал из него голову в меховой ушанке и закхекал в бороду.
На школьное крыльцо стремительно вышел Владимир Трофимович в распахнутом пальто, без шапки. Подойдя, он деловито осмотрел сани, зачем-то подоткнул с краев солому. Тоська закуталась в тулуп и уселась на наваленные сзади мягкие овчины. Директор накинул на нее еще одну и торопливо, неловко сказал:
– Ну, в добрый путь! – и, уже строго, вознице: – Трогай!
Тот причмокнул, дернул вожжи. Лошадка, подавшись назад, оступилась, всхрапнула и, медленно переступая, потащила розвальни по снегу. «Довезет ли такая до места?» Тоська обернулась.
Директор уже спешно взбегал на крыльцо! Холодно!
Она закуталась в овчину плотней, голову в пуховом платке оставила снаружи: смотреть по сторонам. Поехали.
Ехали по той самой дороге, по которой они шли c охоты с Петровичем. Вот и та осинка. Тогда была такая же зимняя красота, счастливое единение с ней и друг с другом. Это сыграло глупую шутку с баянистом. Переполнение счастьем делает человека глупым, попросту дураком.
  Лошадка легко бежала по хорошо укатанной дороге. Луна была огромная и так ярко и радостно светила, что рыжая лиса, выскочившая из леса,  не боясь, побежала по снежному полю, поднимая хвостом легкое серебристое в лунном свете облако снежной пыли. Сделала круг, как в цирке, и исчезла в белой лесной чаще.
– Фью-и-и-ю-ить… – засвистал ямщик ей вдогонку. Укатанная дорога блестела, снег на деревьях искрился. Тоська устроилась поудобнее, закопалась в овчины и, вдыхая морозный воздух, стала смотреть на луну, на бесконечное за ней звездное пространство. Смотрела и шептала:

...я хотел бы поверить, что эти звезды – не звезды,
Что это – желтые бабочки, летящие на лунное пламя…

По сравнению с этой бесконечностью, что значит ее прожитая жизнь? Два-три взмаха крылышек мотылька, летящего на пламя костра. Еще четыре пары таких взмахов, и жизнь прошла? А внизу, на поляне, вокруг костра водят хороводы волки с хвостами шерстью вниз, как обвислые лапы ели. Они внимательно смотрят своими желтыми глазами вверх и морщат носы, оскаливаясь в рыке. Она изо всех сил машет руками и держится в волнах тугого воздуха, над огнем. Ей жарко. Она чувствует кислый запах. Это пахнет шерсть волков. Она, не переставая, делает сильные махи руками. Она – мотылек или человек? Мотылек – невесомый, он легко трепещет крылышками. А она чувствует всю тяжесть своего тела. Это – она. И ей уже тяжело держаться в воздухе…
 Что страшнее? В огонь? Или в пасть к волкам? Только бы не упасть! Только бы не упасть! Вот он, рядом – огонь и жар костра! А внизу скалятся волки. Нет, это не волки, это ямщик, оглядываясь, скалит зубы. Куда он ее везет?

 Эй, ямщик! Отвези меня, возница, на Луару поскорей!

Где она про это читала? В прошлом или в будущем? В будущем? Она сидит за столом и пишет, а за окном – незнакомый дом и на нем табличка «...stra;e». Где она? Почему у корней темных волос серебро? Где мой звездный билет на Луару? «Игорь Баулин решил купить торшер!» Прошлое? Молодая кузина Надя с косичками читает и смеется: «Смешно! Торшер...»
– Что здесь смешного?
– Просто мне нравится это читать! Она читает и крутит кисточкой косички у носа.
Зачем ей надо на Луару? Кто ее там ждет? Рыцарь? Там должны быть каштановые рощи, водопады и луна. Откуда она это знает? И почему пахнет кислой овчиной и навозом? Это Луара? Она не хочет туда! Не толкайте меня! Пожалуйста! Я не люблю, когда меня толкают!..
– Эй, девка, приехали! Заснула, чо ль? – трясет за плечо дед-ямщик, отбросив с ее лица овчинные полушубки. Тоська распахнула глаза.
– Где мы? На Луаре?
– Кхе-кхе-эхе-хей... – крутит головой дед, кряхтя-смеясь в бороду, и машет в сторону темного строения, около которого стоят их розвальни:
– Вон туды ступай. Там твоя Уаре...
Тоська выбралась из-под тулупов. Подошла к строению, потянула дощатую дверь, осторожно вошла внутрь. Слабый свет лампочки тускло освещает грязные доски с разбросанной по ним соломой. Запах навоза и аммиака... Прислушалась… Из дальней глубины доносится тяжелое дыхание кого-то большого и чьи-то мучительные вздохи... Продолжение сна... Уаре...
В полумраке – неподвижные силуэты. Пригляделась: женщины в ватниках и платках, повязанных по-крестьянски, привычно и терпеливо чего-то ждут. Тоська, еще не отойдя от сна (или во сне?), тупо соображала, зачем она здесь?
– Доброго здоровьичка, Антонид Екимовна! А мы вас ждем!
«Зачем?» – чуть было не спросила Тоська. Но женщины, подошли ближе, заговорили сами:
– Наши пацаны-то фулюганют, небось?
– Когда мы их видим-то? Разок в месяц-то!
– Хорошо, хоть в антарнате! А то кажнай день туды-сюды.
– Как они там в классах-то? Уроки учат? Вы уж с ними построже!
Не сон. Явь!
– Бр-р-р… зябко тут у вас!
– Да мы привыкшие…
– Ну, давайте по порядку. Называйте имя-фамилию….
Женщины называли, а Тоська рассказывала об их детях. Говорила только хорошее. Глаза женщин из-под низко повязанных платков теплели. Они слушали, подперев щеку рукой. Как в народном ансамбле. Казалось, сейчас запоют. Но они только смущенно улыбались.
– Ну, теперь ваши вопросы... – закончила Тоська.
– А вот муж у вас есть? – спросила самая бойкая. Все заулыбались.
– Нет. Я еще молодая, чтобы мужа заводить, – тоже улыбнулась Тоська.
– А где заводить собираетесь: здесь или – в городе? – женщины шутку не поняли.
– Где получится...
– Если здесь, то останетесь или с собой мужика увезете?
Тоська не знала, что сказать. Ее выручила одна из женщин.
– Ну чо ты к человеку пристала. Она приехала про детей наших говорить! Про их и спрашивайте!
– А вот правда, что на мавзолее, там, где буквы ЛЕНИН, над буквой Е две точки прикрепят? – спросила всё та же бойкая. Женщины заранее заулыбались.
– Зачем?
– А, говорят, Брежнев Лёня там после смерти лежать собирается!
Женщины засмеялись.
– Это нам учитель городской рассказал, что в прошлом годе приезжал к нам лекцию читать. Вы тоже расскажите! – попросила бойкая.
– Вот такой анекдот, – вспомнила Тоська. – Брежнев вызвал группу космонавтов:
(Тоська заговорила, подражая Брежневу).
– Товарищи! Американцы высадились на Луне. Мы тут подумали и решили, что вы полетите на Солнце!
– Так сгорим ведь, Леонид Ильич!
–  Не бойтесь, товарищи, мы подумали обо всем. Вы полетите ночью!
Дружно отсмеялись.
– Ну что, поеду я? А то поздно уже!
– Спасибо вам, что приехали, Антонида Екимовна! Приезжайте еще! – вразнобой заговорили женщины. – Только куды ж голодные в дорогу? Поисть вам надо.
– Нет, спасибо. Я поеду. Поздно уже.
– И-и-и... Не отпустим... Идите исть! Уже накрыто, сготовлено!
Тоська была очень голодна. Больше ее не надо было упрашивать.
В избе был накрыт стол. На столе шкворчала сковорода с поджаренными кусками всевозможного мяса и вареной картошкой. В миске была квашеная капуста. Тут же стояла бутылка водки. Не самогонки! Разлили по стаканам. Выпили. А потом она ела мясо, картошку и заедала все это хрусткой капустой из миски...
После ужина ее усадили в сани, закутали в тулупы и бросили в ноги замороженную плоскую тушу барана: «Гостинец вам». Она вспомнила, как когда-то шофер Платон так же бросил ей чирка, чтобы она приготовила свой первый в Сибири ужин. Улыбнулась.
– Спасибо! – помахала рукой. Поехали.
Тоська взбодрилась. В сон больше не клонило. Она ехала сытая, умиротворенная, захмелевшая. Больше – от еды. Лошадка ровно бежала по освещенной луной дороге. Вокруг величественно стоял урман. Хотелось думать о большом и важном.
– А может быть, счастье именно в этой земной стороне жизни? – рассуждала она. – Может, настоящая жизнь именно такая? И живут ею люди, которых она сейчас видела. Работящие, усталые, но бесконечно терпеливые и добрые? И я так живу!
Она и сама сделала хорошее дело... доброе дело, и сейчас, как в подарок – огромная луна освещает ей блестящую дорогу, и для нее искрится снег. А вокруг – сказочный лес! И всю эту красоту она заслужила! И она счастлива! Ах, как она счастлива!..
Выехали из леса на проселочную дорогу.
Проехали опять мимо той осинки. Радужное настроение потихоньку спадало. Нашла тоже счастье! Бедные женщины! Ухайдакиваются на работе, как лошади! Месяцами детей не видят. И не только детей! А вообще, что они хорошего-то видят? Ох, Тоська, дура ты!
И она громко запела-заголосила на всё пространство вокруг:
– Ох, дура, дура, дура – я!
Дура я проклятая!
У него четыре дуры!
А я – дура пятая!.. А-а…
И задохнулась от морозного воздуха.
Ямщик выпростал голову из-под воротника тулупа, глянул на поющую Тоську и опять дурашливо закряхтел-засмеялся: «Во, училка разгулялась! Знамо дело, выпимши!»
Остановился он на площади перед сельсоветом. Тоська выбралась из саней, взяла портфель, неловко ухватила плоскую баранью тушу.
– Спасибо! До свиданья! – попрощалась с дедом. Тот всё так же дурашливо кряхтя, махнул ей рукой и, причмокнув на лошадь, умело управляя вожжами, развернулся и покатил назад.
Тоська посмотрела вслед.
Лошадка, казалось, потащила сани легко и даже как-то радостно. Как будто не устала! Поняла, что домой! Домой!..
Тоська пошла к себе. Тащить барана на себе было неудобно, и она поволокла его по снегу.
В сенях замешкалась, обтаптывая снег с валенок. Баран мешал. Подхватила его под руку. Из-за двери их жилища доносилась музыка. «Как прекрасен этот мир…» Любимая песня девчонок. Толкнула дверь.
За кухонным столом в полумраке, при свечах с бокалами шампанского сидели Таня и Валь Санна.
Было тепло, ароматно и уютно. Звучал знакомый Тоське скрипичный проигрыш придворного танца. «…Как прекрасен этот мир, посмотри...»
Тоська вошла, краснощекая с мороза, осипшая, пропахшая кислым запахом тулупов, в обнимку с мороженым бараном. Баран вырвался из-под ее руки и со стуком упал на пол. Дрогнули руки девчонок, качнулись бокалы, плеснулось шампанское на аккуратно застеленную салфетку, и расползлись по ней капли Малайским архипелагом, как на карте, что висит над столом.
Дрогнул голосом сладкоголосый певец и с перепугу стал заикаться: «...посмотри... посмотри... посмотри...»
Так в каменном веке возвращался в свою пещеру неандерталец с добычей. В потной шкуре, лоб низкий, нижняя челюсть вперед, глаза вдавлены внутрь, в руках – добыча, которую загнал и добил каменным топором... Вырвался из пещеры свет, блеснула слеза в жесткой щетине на щеке. Откуда слеза? Он еще – зверь? Или – уже человек?
Грубая жизнь вторглась в романтическую идиллию с лирическими перепевами о прекрасном мире и накрыла ее мороженой тушей барана!
Ели они барана всю зиму…