Петля

 Меня зовут Платон Андреевич. Я коллежский секретарь. У меня есть Вера – моя жена, и квартира на пятом этаже в Литейной части, с окнами во двор-колодец. Жизнь моя была ровной, как линия, проведённая под линейку: служба, обед дома, вечерняя прогулка с женой под руку, чтение вслух у камина. Я любил этот порядок. Он защищал меня от мира, слишком громкого и непредсказуемого.

И вот в эту тихую гавань ворвалось известие: завтра – внезапная ревизия. Высокое начальство из департамента пожелало лично удостовериться в исправности нашего стола. Сперва я даже обрадовался: работа моя всегда была в идеальном порядке, бумаги разложены по папкам, журналы исправно прошнурованы. «Пусть смотрят», – думал я с лёгкой, почти щегольской уверенностью.

Но к вечеру что-то дрогнуло внутри. Уверенность, эта хрупкая скорлупка, дала трещину. А ночью она разбилась вдребезги. Я проснулся от собственного учащённого сердцебиения. В темноте комнаты мне вдруг с ужасающей ясностью представилось строгое, бесстрастное лицо ревизора, его холодные пальцы, листающие мои отчёты. А если он найдёт ошибку? Не ошибку даже – описку. Помарку. Несоответствие параграфу. Малейший изъян, невидимый мне, но ясный для его опытного глаза.

Я встал, накинул халат и крадучись, как вор, прошёл в гостиную. Зажёг лампу. Вытащил из шкафа все тетради, все подшивки, все чертежи за последние три года. Я сел за стол и начал лихорадочно листать страницы, пытаясь заучить наизусть каждую цифру, каждую ссылку. Но буквы плясали перед глазами, сливаясь в чёрную, бессмысленную кашу. Знание, которое ещё утром покоилось во мне твёрдым фундаментом, вдруг обратилось в зыбкий песок. Я знал, что всё в порядке. Но я уже не верил в это. Вера моя утонула в болоте панического, всепоглощающего страха – страха не перед выговором, а перед самой возможностью оказаться недостаточно хорошим, недостаточно точным, недостаточно безупречным.

– Платон? Ты что не спишь?
В дверях стояла Вера,в ночной сорочке, с спутанными от сна волосами. В её голосе была тревога. Я попытался улыбнуться, сказать, что всё хорошо, но вместо этого из груди вырвался какой-то жалкий, сдавленный звук.

– Оставь, – прошептал я. – Всё в порядке. Мне нужно подготовиться.
Но она подошла,положила руку мне на плечо. Её прикосновение, обычно такое желанное, сейчас обожгло.
–Милый, успокойся. Всё будет хорошо. Ты же всегда всё делал безукоризненно.
–Ты не понимаешь! – выкрикнул я, и голос сорвался на визгливую, неприятную ноту. – Они найдут! Они обязательно найдут! Я что-то упустил, я где-то ошибся, я…
Слёзы хлынули сами собой,горячие, беспомощные, стыдные. Я зарыдал, уткнувшись лицом в развороченные бумаги. Я трясся, как в лихорадке. Я боялся. Боялся так, как не боялся никогда в жизни. Этот страх был больше меня. Он был чудовищем, которое разверзлось внутри и пожирало мою душу по кусочкам.

Вера сначала гладила меня по голове, говорила тихие, успокаивающие слова. Потом её голос стал твёрже.
–Платон, возьми себя в руки. Это просто проверка.
Но я не слышал.Я слышал только рокот собственной паники. Я видел, как её лицо менялось: от жалости к растерянности, от растерянности – к усталому, почти отстранённому раздражению. Я был ей в тягость. Я видел это. И от этой мысли стало ещё страшнее.

Вдруг она отстранилась. Её лицо стало холодным и решительным.
–Я не могу больше смотреть на это, – сказала она тихо, но очень чётко. – Я не могу выносить эту… эту трусость. Ты сам должен решить, что тебе нужно. Успокоиться и встретить завтрашний день как мужчина. Или…
Она не договорила.Резко повернулась и вышла из комнаты. Я услышал, как в прихожей шуршит ткань – она натягивает пальто. Потом – глухой, окончательный удар захлопнувшейся двери.

Тишина, наступившая после этого, была страшнее любого шума. Она обволакивала меня, густая и липкая. Я перестал плакать. Я сидел и смотрел на беспорядок на столе. На свои дрожащие руки. На пустоту, которая зияла на месте только что ушедшей жены. И вместе с ней, казалось, ушло всё: и любовь, и покой, и сама причина терпеть этот невыносимый страх завтрашнего дня. Осталась только усталость. Бесконечная, костная усталость и тихий, неумолимый голос где-то в глубине: «Всё кончено. Больше нет сил».

Дальнейшее я помню смутно, как будто это делал не я, а кто-то другой. Спокойные, почти механические движения. Поиск прочной бельевой верёвки в комоде. Стул. Петля. Последнее, что я сделал, – взял перо и вывел на чистом листе бумаги два слова: «Прости меня». Не ей. Просто – миру.

На следующее утро Вера вернулась. Она шла медленно, с тяжёлым сердцем, но с твёрдым намерением. Они так любили друг друга. За десять лет брака между ними случалось всякое – глупые ссоры, обидные слова. Но они всегда мирились. Утром, за кофе, один из них первым протягивал руку, и всё становилось на свои места. Так будет и сейчас. Она войдёт, обнимет его, он, измученный, прижмётся к её плечу, и они вместе переживут эту дурацкую проверку.

Она открыла дверь своим ключом. В квартире стояла непривычная тишина.
–Платон? – позвала она.
Никто не ответил.

Она сбросила пальто и прошла в гостиную. И замерла на пороге.

В центре комнаты, над разбросанными бумагами и опрокинутым стулом, медленно раскачивалась тёмная, неестественная фигура. Лучи зимнего утра, пробивавшиеся сквозь окно, падали на неё, выхватывая из полумрака туфли, которые она сама чистила вчера вечером.

Мир не рухнул. Он просто остановился. Он сжался до размеров этой комнаты, до скрипа верёвки, до неподвижного лица в петле, которое она уже никогда не увидит улыбающимся.

И до белого листа на столе, где чернилами было выведено два простых, страшных слова. Последние слова её трогательного, тревожного, бесконечно любимого мужа, который просто не смог дождаться утра.