Слабость

 Петербург задохнулся в предрождественской кутерьме. Мы с Олей шли по Невскому, и её лёгкий, беззаботный голосок тонул в общем гуле — криках извозчиков, перезвоне бубенцов, восторженных взвизгах детей. Я держал её под локоть, чувствуя сквозь тонкую ткань её рукава тепло. Моё. Всё было моим: и этот вечер, и её улыбка, и хрупкие, позолоченные шары в витрине «Пассажа», которые мы выбирали вместе. Я советовался с ней о цвете, а она кивала, но взгляд её, ясный и скользящий, уже бродил где-то позади меня, будто выискивал в толпе кого-то знакомого.

В душной жаре чайного отдела я выпустил её руку — всего на мгновение, чтобы достать кошелёк. Обернулся — её не было. Сперва — лёгкая досада. Потом — холодок под сердцем. «Ольга?» — позвал я, и голос мой прозвучал глухо. Я засуетился, протискиваясь между столиками, заглядывая за колонны, увешанные гирляндами.

И увидел.

Она стояла у высокой ели. Рядом с ней — плотный, осанистый господин в шинели с бобровым воротником, от которого так и веяло дорогим табаком и уверенностью. Он склонился к ней, и на его широком, лысеющем лице с седыми усами играла снисходительная улыбка. Но не это приковало мой взгляд. На его шее, поверх бархатного воротника мундира, тускло поблёскивал орден. И Оля… Оля слушала его, и на её лице цвела та самая оживлённая, заинтересованная улыбка, которой, как вдруг с ужасом осенило меня, я не видел уже недели. Она смеялась его шутке — тихим, сдержанным смешком, который был мне незнаком.

— Ольга!
Этот крик вырвался помимо воли.Она вздрогнула, и в её глазах — я это отчётливо увидел — мелькнул испуг. Генерал — это несомненно был генерал — отступил на шаг, кивнув мне с холодной вежливостью, как прислуге.

— Алексей… Я просто заблудилась, — проговорила она слишком быстро, и щёки её покрыл яркий румянец.
Я не сказал ни слова.Просто взял её руку, сжал так, что, наверное, сделал больно, и повёл прочь, не оглядываясь. Камень лёг мне на душу. Тяжёлый, тёплый ещё от недавнего счастья, но уже неотвратимый.

Дни после того стали какими-то ватными, беззвучными. Ольга словно выцвела дома. Её вечера у «подруг» затягивались, и возвращалась она поздно, от неё пахло чужими духами — сладкими, приторными, и ночным морозцем. Я сидел в кабинете и тщетно водил глазами по газетным столбцам. «Что ты себе придумываешь? — успокаивал я сам себя, и голос в голове звучал жалко и натужно. — Светская дама, круг знакомств… Старый друг семьи, не более. Ревность — чувство низменное». Я впивался в эти мысли, как утопающий в соломинку, потому что под ними зияла пропасть, в которую смотреть было невозможно.

И вот, накануне Сочельника, мне пришла в голову детская, спасительная идея — устроить ей сюрприз. Я купил на рынке самую пушистую ёлку, весь облепленный иголками и снегом, внёс её в нашу парадную. Сердце билось глупо и радостно: вот сейчас я войду, увижу её лицо, её настоящую улыбку, и всё станет как прежде…

Дверь в квартиру была не заперта. Я толкнул её плечом, внося лесную громаду. Первое, что я почувствовал, — чужой запах. Дорогой табак. Потом увидел: на вешалке висела чужая шинель. С тем самым бобровым воротником. Ледяная волна ударила мне в грудь. Я выпустил ёлку, она мягко, с шелестом уперлась макушкой в пол.

Я сделал шаг, другой. Гостиная. Дверь приоткрыта. И сквозь щель…

Они стояли посреди комнаты, где ещё не было праздника. Он держал её, а она, запрокинув голову, смотрела ему в лицо. С тем самым взглядом. Полным, безраздельным вниманием. И потом… Потом он наклонился и поцеловал её. В губы. Спокойно, властно, как в своей собственности.

Не было ни звука. Только страшный, раздирающий хруст внутри, в самой середине груди, будто лопнула и осыпалась стёклами какая-то невидимая витрина. Всё, что было моим — дом, любовь, будущее, вчерашний день, — рассыпалось в пыль в одно мгновение. Я не увидел их испуга. Я увидел только чёрную пустоту. Я развернулся и вышел. Не помню, закрыл ли дверь. Я шёл по улице, где всё сияло и смеялось. Потом побежал. Слёзы лились по моему лицу горячими, солёными потоками, но я не издавал ни звука. Горло было сжато тисками. Эти люди вокруг — счастливые, глупые, с подарками в руках — были мне ненавистны. Они были живыми укором моему мёртвому миру. Я толкал их, они отталкивали меня, кто-то обругал. Я был призраком, невидимкой, скитающимся по краю своего же пира.

Ноги сами принесли меня в глухой, тёмный дворик. Здесь, у слепой кирпичной стены, я рухнул в сугроб. Рыдания вырвались наконец — беззвучные, сухие спазмы, выворачивающие всё нутро. Всё было кончено. Всё. Не осталось ни злости, ни боли — только ледяное, абсолютное безразличие.

Потом я поднялся и пошёл. Куда — не знал. Из-за ворот доносился ровный, глухой шум. Я перелез через обледеневшую ограду и очутился на скользком спуске к воде. Чёрная полынья дышала передо мной паром, как живое существо. Я смотрел в это тёмное зеркало, где отражалось небо без звёзд. И вдруг ноги ушли из-под меня. Я поскользнулся. Не было ни страха, ни желания уцепиться. Было только тихое удивление. И падение.

Ледяная вода обожгла кожу, но внутренний холод был сильнее. Она приняла меня без звука, без всплеска. Тёмная, тяжёлая шинель сразу напиталась влагой и потянула ко дну. Я не сопротивлялся. Течение мягко подхватило меня, развернуло и понесло под тёмный, потрескивающий лёд. В немую тьму. В абсолютную тишину.

Это не было самоубийством. Это было просто… окончанием. Меня больше ничто не держало.