Белый лебедь

БЕЛЫЙ ЛЕБЕДЬ

Борис Ихлов

Когда напишешь обо всем самом страшном, становится легче жить.
Людвиг ван Бетховен

Это хроника. Имена, фамилии, клички почти не изменены.

***

- Говорят, у вас есть Красный Лебедь, еще страшнее, - спрашивали Бориса московские правозащитники.
- Чепуха. Это обычная колония, название такое потому, что из красного кирпича. Белый Лебедь – из силикатного.

В Белом Лебеде мотал срок в 14 лет оперативник под прикрытием Костя Есюнин. Его заказал один из пермских уголовных авторитетов, а ментовское начальство воспользовалось, чтобы списать на Костю свои косяки.
Не он первый, туда упекли многих невиновных, скажем, университетского химика Сашу Недугова, на которого начальство ФСКН свалило все грехи, когда службу реформировали. Чуть не загремел туда и опер Флягин, но одному пермскому журналисту удалось его отстоять.
Поначалу у Кости гуляли нервы, он пытался связаться с Каспаровым, Шендеровичем, Романовой, Ходорковским и пр.
- Что ты делаешь, - выговаривал ему Борис, журналист и правозащитник из левых. – Себе же хуже. Вон, смотри, Шахматист всё правильно делал, потому и вышел по УДО.
- Кому тогда еще жаловаться? – возражал Костя.
От имени Бориса Есюнин написал в Генпрокуратуру, Борису звонили из УСБ.
Костя подавал апелляцию, суд шел в телевизионном режиме, Костя - в колонии, судья – в Перми. Борис присутствовал, но всё было тщетно. Костя отмотал по полной.

Шахматист чалился за убийство и снабжал Бориса добротной информацией о гнилой системе медицинского обслуживания в колонии. Борис накатал в Москву несколько информашек, в колонию приехала проверочная комиссия, полетели многие начальственные головы.
После освобождения они встретились в кафушке близ Сквера уральских добровольцев.
- Почему такая кликуха – Шахматист? В шахматы играешь?
- Нет, просто просчитываю за противника на несколько ходов вперед.

Чтобы не сойти с ума на зоне, Костя замыслил учредить бизнес. Борис помог ему оформить какие-то народные промыслы.
Потом Борис слал материалы в Москву, как Костя пытался жениться на заключенной, но между ними стеной встал начальник охраны, который положил на нее глаз…

Пришел день - Костя вышел на свободу. Свидания в Белом лебеде затруднены, счастливая мать полетела на встречу с сыном. И с порога:
 - Почему пол не мыт?
- Ты что, надзиратель?
- Ты свои тюремные привычки брось.
- Ты зачем пришла?

- Мне уж в какой раз указали место у параши, - жаловался Костя Борису. - На душе погано. Вегетативная система сама сопротивляется беде, засыпаю на ходу.
- Ну, и отношения между вами. Да ведь ссора - это ж предлог, повод. Причина-то осталась там, в Белом Лебеде?

Костя на воле стал другим, будто тюрьма держала его в форме, а как ее не стало – не стало и формы. Он был похож на известную слониху, которая умерла, когда хозяйка ненадолго уехала по делам.
Борис заходил к нему, тот, не переставая, играл на компьютере в тетрис - как маленький.

- Так ждал. Будто маленький ребенок, и на Новый год подарили с ёлки свободу. А на самом деле игрушки-то и нет. У меня началось нестационарное горение, как у старой баллистической твердотопливной ракеты. То вспышка, то дым, то тление, то взрыв. Никак не могу выйти на ламинарный режим. Худо мне. Горько. В душе что-то сломалось. А тут еще мать…

- Ты не знаешь этого мира? За 14 лет ничему не научился? Ты как с людьми разговариваешь? Помнишь, цыганка тебе на Центральном рынке по руке гадала, прямую линию показывала. Это твой крест.

- Тюрьма – это вроде индикатора, который делит человечество на две части. Кто не был - с ними скучно. Тошно. С ними не о чем разговаривать.

Борис посоветовал ему на ночь валерьянку с пустырником. Помогает. Правда, тоска никуда не денется. Она по утрам хватает за горло.

Случилась с Борисом в МГУ одна глупая история: сошлись они на политической почве с одной студенткой журфака. Погоняло – Ликина. Потом она, на беду, в него влюбилась. Ему-то она не нравилась. Совсем не нравилась.
Поведала она как-то рассказ ее подруги, сокурсницы, Ольги Шварц, кажется (немецкая фамилия). Оля рассказывала об отношениях с мужем. «Всё-то я ему возражала, тарахтела, зудела, - говорила Оля. - Пока он мне не дал от души по морде. И тут я поняла, что он мне объяснял…»
И был в этом тридевятом царстве Аскольдов, бывший режиссер. Он собрал аудиторию в МГУ и показал свой фильм «Комиссар».  Точнее, комиссарша. Изумительный Ролан Быков, чудовищная Нонна Мордюкова. Вот, говорил Аскольдов, положила КПСС мой фильм на полку, потому что он был против командно-административной системы!
Ничего против системы в фильме не было. Ну, разве что, уж слишком расшаркивались перед евреями. Как пить дать, фильм положили на полку из-за его посредственности. Казалось, режиссер неграмотен, никогда не видел ни «Коммуниста», ни «Оптимистической трагедии», ни «Директора», ни «Как закалялась сталь». Суть фильма: на хрен нам ваша революция, семьей надо заниматься.
После фильма зрителям дали возможность высказаться. Ликина встала и трагическим голосом заявила: «Некоторые тут не понимают, о чем фильм!» И чуть не зарыдала.
Их нелепая связь тянулась до конца аспирантуры Бориса. Она еще и в Пермь к нему приезжала. Ей, верно, было тошно. А помочь он ей не мог.

У Кости с женщинами было куда мрачнее. С одной врачихой Костя провел только одну ночь, им хватило двух пачек сигарет и бутылки сухого. А потом много лет был роман в письмах. Писем были тонны. Они спасали. И соломинка подсобит утопающему. Он не любил Высоцкого – она обожала. Она обожала Ливанова с его Шерлоком Холмсом – он терпеть не мог этот фильм. Он возмущался ее врачебным почерком, а она отвечала, что если будет пищать, вообще перейдет на башкирский.
Им как-то в Челябинск в больницу привезли по обмену мед. технику от гордых эстонцев. С описанием на эстонском языке. Тогда челябинцы отправили им аппаратуру с описанием на башкирском. Живенько выслали документы на русском!
Потом она исчезла. Перестала писать. Почему – неизвестно.

Был другой случай– он писал своей пассии письма, как прокурор обвинительные заключения: «Ты сделала не то, ты сделала не так, ты нехорошо поступила» и пр. Она говорила: «Твои письма будто с меня кожу сдирают».
Перед разрывом она выпила бутылку растворителя. Благо, у нее гостили родители и уж собрались уезжать, но зачем-то случайно вернулись. В больнице откачали, однако был выкидыш.
А он лег под газ. Не знал, что газ слишком чистый, отравиться нельзя. Промучился ночь, потом пришел один приятель, учуял запах, выломал дверь, выключил плиту и вызвал скорую.

Костя уехал на юг, не то в Краснодар, не то куда-то в Крым. Звонил Борису. Тот однажды его спросил:
- А что, Костя, марксисты в вашем городе есть?
На том и расстались. Что с ним сегодня – Борису неизвестно.

Борис ведал это страшное чувство, которое будто высасывает все силы из человека.
Он понимал, что в Костю по освобождении вселился страх.
Борис как никто другой знал, что рано или поздно душа человека не выдержит напряжения. Где-то в солнечном сплетении возникнет ощущение расслабленности и у горла противненький привкус равнодушия.
Если ты мудр, ты смиришься и займешься, наконец, своими делами, которые ты забросил в виду полной неспособности соображать. Если ты дурак, ты всеми силами попытаешься вернуться в ту чудовищную жизнь, когда по утрам бьет, как электрический ток, безудержный страх, может, даже прыгнешь с крыши высотного дома. Или еще хуже: на колени встанешь – когда внутри-то уже ничего и нет.
Страх закончится, и вспоминать будет тошно. И станет даже непонятно, как с тобой это могло случиться. Останется только горечь – года на три. А потом пройдет и она.

***

Борис знал, что не увидит в Краснодаре Костю. Костя давно уехал. Он женился на невесте его приятеля Леши Коротаева, уехал в Рязань и стал чиновником областной администрации. А потом его убили.

Поезд шел, покачиваясь. Дагомыс, Лоо, Шостка. Долго вдоль взгляда тянулось Черное море. Оно не блестело всё в ярком свете, волны не бились о берег грозно. Море не было синим, а было серым, как обычно, глубокой осенью, в конце октября.

… Немых стихов листок
Мне, как дрова в печи,
Растапливает злоба.

28-29 .10.2025