Дневник лёши коротаева

ДНЕВНИК ЛЁШИ КОРОТАЕВА

Это хроника. Фамилии не изменены.

***

Костю твоего зарезали, во время кинофестиваля в Киеве, куда он ездил в составе рязанской делегации. Всплыли какие-то его старые тюремные косяки. Семнадцать ножевых ранений. Поместили тебя в психушку в Перми, поближе к родителям, чтоб было кому ухаживать – шарашку на Революции, 56.
Ты рассказала:
- Есть такой врач, Теплых. Снабжает пациентов наркотиками.
И было у вас с ним под сенью дозы несколько восхитительных соитий, по обоюдному согласию.
Было в этом что-то противненькое… Захотелось прийти в клинику и убить этого Теплых. К Косте так не ревновал.

Потом тебя перевели на Банную Гору. Ты позвонила. Праздник, весна, 8 марта, но зима еще не ушла, везде лежал снег, стояли холода. Ты решила устроить что-то вроде сценки из «Гектомерона». Я приехал с топориком, с водкой, с яблоками и жареными куриными бедрышками. Выбрал полянку в лесу близ больницы, нарубил дров. Костер никак не разгорался, от озноба ничего не смог. Эрективная дисфункция. Потом поленья запылали, мы разомлели от водки и уснули. Утром сел на электричку и в грязной одежде отправился на работу. С топориком.

И в первый раз не смог – от неожиданности. Ты сама предложила, а ведь Костя был еще жив. Приехала в Пермь, вызвала в гостиницу, дальнюю, около завода имени Калинина. Было уже поздно, все спали, вышла встречать в коридор обнаженная, такой спектакль тебя возбуждал. Со страху упал на горшок с кактусом, да так взвизгнул, что чья-то дверь открылась ненадолго.
А утром – шел домой пешком через весь город, вдоль всего моторостроительного, через Комсомольскую площадь, через Южную дамбу, через площадь Дружбы.

Ты еще работала в Перми, отправили тебя в долгую командировку в Вогулку, преподавать в школе. И я ездил к тебе - к черту на кулички. Зачем??
Ты боялась забеременеть и всё приговаривала:
- Ты должен меня беречь.
И угощала токайским. Винные пары отбили мышиный запах, только потом расчухал, что ты подмешала настойку шпанской мушки.
Потом мучился, а ты смотрела.
Твое платье всегда источало отвратительное амбре. Какую гадость ты курила?

***

«Вы, жившие на вете до меня, моя броня  кровная родня, от Алигьери до Скиапарелли – спасибо вам! Вы хорошо горели».
Ихлов рассказывал:
- Они все погибли. Уот Тайлер, Томас Мюнцер, Джордано Бруно, Булавин, Разин, Василий Ус, Болотнитков, Симон Боливар, парижские коммунары, декабристы, Устин Кармалюк, Хосе Артигас, народовольцы, Бауман, Думенко, Щорс, Урицкий, Володарский, Ленин, Роза Люксембург, Эрнст Тельман, Че Гевара. Они вырвали свое пылающее сердце из груди и на столетия осветили путь впереди.
- К чему эта патетика?
Тут продолжается дневник Лёши Коротаева.

***

В институте сотрудницы жалели, старались не оставлять одного. Однажды выпали минус 30, на кафедре включили обогреватель, от его звука чуть не подпрыгнул:
- Выключите, выключите скорей!
И я тоже ходил к психиатру. Во 2-ю клинику, на Плеханова, к Лобашову. Тот живо поставил диагноз:
- Интеллигенция слаще морковки ничего не видала. У Вильяма Сарояна есть рассказец о бедном ремесленнике, которому какой-то парнишка, чтобы доставить удовольствие, принес шоколад. Но тот никогда в жизни не пробовал сладкого, шоколад был ему бесполезен. Сароян – большой художник, но он не знал, не мог знать, что будет, если бедняк всё же попробует шоколад. И если не подействует – откусить вторично.
- И что?
- Начнется физиологическая ломка. Если отобрать сладкое – начнется отходняк, учил врач Теплых. Ты зависим как наркоман.
Лобашов пытался меня загипнотизировать. Пациент должен помогать врачу, а я дрожал, как студент перед экзаменом. Пришлось извиниться. Дал он таблетки, один раз – будто ломом по голове, а другой раз совсем не подействовали.

Иногда ты писала мне в Пермь такие глупости, что казалось, будто хотела от меня отбрехаться. Или, надеясь, что писанина твоя вызовет интеллектуальное отторжение, удастся избавиться от меня поскорее. А иногда мечтал – наоборот, что нарочно, жалеючи – вызывать отторжение затем, чтобы ослабить зависимость от тебя, дать хоть недельку передыху. Может, ты просто дура? – думал я. – Ведь пребывание в таком гадюшнике, как областная администрация, лишает разума и более стойких.

Когда ты приезжала в Пермь, зависимость была так сильна, что не мог обойтись без тебя ни часу. Абстинентный синдром. Как Хари не могла обойтись без Криса в «Солярисе».
Утром лежал и думал: «Вот сейчас она уйдет, и жить станет незачем». Гормоны!
Если б знал, что это такое – наверное, сравнил бы: ее телефонные звонки и письма как наркотик, как кислородная подушка.
Заболел отец, океан забот, а кошмар продолжался.

***

Когда ты приезжала в Пермь, не знал, чем тебе угодить – покупал билеты тебе и всем твоим подружкам в самые роскошные кинотеатры: «Кристалл», «Октябрь», «Художественный». Какие дурацкие фильмы мы пересмотрели! Ни одного не пропустили. Зато я был счастлив тем, что, когда мы сидели в темном кинозале, наши локти соприкасались.

Совал тебе стихи всех пермских поэтов, которых знал. Ты их понимала, только не слышала, все мои усилия были напрасны. Предложил поход в художественную галерею, привезли картины Рериха – и ты покрутила пальцем у виска.

С Ихловым мы сошлись на той почве, что мой брат – радиофизик, тоже работал в университете, только на химфаке. Есть у Ихлова чудовищные стихи:
Весь день качает колыбель
В ушах горячечного шума.
Как больно думать о тебе.
Как страшно о тебе не думать.

У Блока есть подобное:
Мне страшно с Тобой встречаться.
Страшнее Тебя не встречать.
Но у Ихлова шибче. И не знал он блоковских строк, когда писал. Потом только наткнулся.
Господи.

Несколько раз ты вызывала меня «на ковер», объясняла, что не любишь. В качестве соглядатая присутствовал Мишка, который был влюблен в тебя с 5-го класса. После объяснений не мог спать. Шлялись с Мишкой по городу всю ночь. Через несколько лет он погиб в авиакатастрофе. А ведь твоя мать была уверена: он подходит тебе по статусу. А со мной, рядовым доцентом фармацевтического – мезальянс. Ты же… смеялась над Мишкой, зачем он запоминает цены на разные нитки, носки или на темные очки. Ты восхищалась безликим Костей. С кривым совиным носом. Ты можешь вспомнить, чтобы он когда-нибудь хоть что-нибудь говорил? Костя стал рязанским чиновником, и ты - рязанской чиновницей. Жизнь удалась.

По утрам было невыносимо, наверно, так пытали в гестапо.
Однажды ты позвонила из Рязани, и я стал орать, чтобы ты уходила от своего Кости и выходила за меня замуж. Оказалось – вы только что разошлись. И ты согласилась. И будто Джомолунгма с плеч, я приобрел возможность дышать. А дальше – мы трижды подавали заявление в ЗАГС, пока ты снова не вышла замуж за всё того же Костю.

Иногда хотелось, чтобы ты поскорее умерла. «С тоской и ужасом я видел созданье темных тайных сил».
Да ведь в тебе нет ничего, кроме жестокости, даже садизма, жадности, эгоизма… Ты ж некрасивая. И грубая, как чурка.
Всем рассказывал про тебя, будто просил защиты. Как-то с Серегой Новокрещеновым пришли в гости к Руфине, нашей любимой классной в 97-й школе. Руфина соорудила чай, ругали Пугачеву, болтали о катастрофе, которая надвигалась на Россию, о книжке «Человек любящий» Льва Литвака, о мерзкой погоде…
- Как же ты ее любишь, - сказала Руфина.
- Это не любовь, Руфина Викторовна, - объяснил хирург Серега. – Это болезнь. Просто мотает человека по свету, душе некуда приткнуться. Патология эпохи. Сто лет одиночества.

Пару раз приезжал к тебе, когда Костя был в командировке.
- Кто меня вот так погладит по спине, - сказала ты, - я тут же тому отдамся.
Да, был в тебе заряд пошлятины. То вдруг ухватится за причинное место:
- Мне показалось, ты этого хочешь.
 То при людях повернется спиной и выпятит зад:
- Мне показалось, ты собрался меня…
Ну, всякую гнусь нести во время секса – это у вас в крови. Это и у Маркеса в «Сто лет одиночества». Еще ты обожала целовать в шею, когда разговариваю по телефону, чтобы слова застревали в горле.

Подарил тебе французские духи. Посмотрела снисходительно:
- В нашем кругу дарят золотые украшения.
Да я бы разорился, но что бы сказал Костя? Ах, да, ничего бы не сказал: в вашем кругу жены общие.
В последний раз помешал твой маленький сын. Никак не хотел засыпать.

Привыкал существовать без тебя - долгонько. Помнишь, встретились через год? Ты рассказывала, что жизнь у тебя - только за границей, что ты превзошла стадию йоги и стадию экстрасенсорики. Ты рассказала, что увлекаешься бодибилдингом. Спасибо тебе за этот разговор. Наваждение прошло. Ты оказалась обыкновенной дурой.

Мы ведь еще разок встречались, в ресторане, у кого-то на дне рожденья. Ты пожелала, чтобы я проводил:
- Не могу видеть твои больные глаза.
Ты помнишь, что я ответил?
- Они не на тебя смотрят.

Ихлов рассказывал: у Окуджавы есть гениальное, буквально пушкинское первое четверостишие:
В склянке темного стекла
Из-под импортного пива
Роза красная цвела
Гордо и неторопливо.

А дальше идут посредственные стихи.

Замечательная первая строфа у Высоцкого:
Мерцал закат как блеск клинка,
Сою добычу смерть считала,
Бой будет завтра, а пока
Взвод зарывался в облака
И уходил по перевалу.

А дальше – посредственные строки. Ну, и еще: клинок либо мерцает, либо блестит. И кто видел, как закат – и вдруг мерцает?

Это не редкость, точно так же бывает у Верлена, и даже у Белого, как правило – у Ронсара и Лю Белле, первое четверостишие – высокая поэзия, а дальше – скука.
Вот и у меня: первое четверостишие в жизни было вполне приличным, а дальше…

Мужество – замужество. Какие разные слова.
- Ваше семейное положение? – Командировочный!
Ты приезжала в Пермь по своим чиновничьим делам, забывала своё замужество и сама шла ко мне. Так ведь? Ты вставала с дивана, оборачивалась простыней, подходила к окну, стояла, скрестив руки на груди. Ты ждала, чтобы я подошел сзади и обнял тебя. Неужели для того, чтобы какой-то сотрудник КГБ сфотографировал нас, а потом показал Косте фото?
Я был почти уверен, поэтому сначала вывел тебя на улицу, потом мы гуляли, я подвел тебя к памятнику Героям революции, с той стороны, которая не могла быть доступна фотографу. Тут-то и обнял тебя. Хотя ты этого уже не хотела.

Мы гуляли вечерами. Зачем? Что я делал на улице рядом с тобой?
Мы встречались на вечеринках, я мог танцевать только с тобой. Красавица Наташка, твоя подружка, меня утешала, заставляла танцевать с ней, но я не мог смотреть на других. Сколько времени потерял напрасно.
А Новый год? Предложила найти елку в лесу, украсить ее, там и отметить.  18 градусов мороза. Но я пришел. С игрушками, свечками, шампанским и бутербродами с красной рыбой в рюкзаке. На место встречи ты послала какого-то пацана, тот смеялся, сказал, что не придешь. Захотела праздновать в тепле.
Ведь всё это было! Куда меня, дурака, несло?

Еще у тебя была такая игра: прийти, раздеться почти догола, потом одеться и уйти. Разве не так? Не отрицай! Скажи, тебе было приятно, когда мне было больно?
Однажды перед уходом почесала мне за ушком:
- Ну, мы сегодня не будем дразнить гусей…
А помнишь, как ты мне подсунула свою знакомую адвокатшу Вальку, и я ради тебя с этой уродиной переспал? Помнишь!
Мне кажется, все такие, как ты.

Как-то у Ихлова на квартире шло собрание, меня усадили писать протокол. Присутствовали: работяги с трех пермских заводов, приживалка всех политических тусовок (мы ее называли «Красная шапочка»), рабочий из Свердловска Валера Мусатов, челябинский марксист Авдевич, московский правозащитник с чудной фамилией Свердлов, уголовник из Верещагино, депутат ВС СССР Тихонов и Марина Подгорная из Франции, из группы «Лют увриер», «Рабочая борьба».
Пришли какие-то бандиты, стали требовать у Ихлова деньги за коммерцию, ему удалось их выпроводить.
-  Кто это? – спросила Подгорная.
- Мафия, - коротко ответил Ихлов.
- Это мафия?? – удивилась Марина.
Я подумал: «Видно, у Ихлова совсем дела плохи, если сошелся с сорокалетней француженкой. Да? Уж лучше с француженкой, чем так, как у меня».
Зазвонил телефон, Мусатов взял трубку.
- Алексей? Здесь.
Звонила - ты. Помнишь, что я сказал? Я сказал: «Не люблю тебя».

Потом я печатал на машинке какую-то листовку. Мусатов склонился ко мне:
- Ты прожил страшную жизнь, Лёха.
Мусатов частенько приезжал в Пермь и был свидетелем моих мытарств, как у меня иногда начинали трястись руки, как утром я лежал на кровати и кричал в пустоту, как однажды от нервов так скрутило кишечник, что отвезли в реанимацию.

Что ты хочешь от меня теперь? Зачем звонишь, зачем твои письма. Мы не виделись четверть века. Наши души не соприкасались, мы не родные. О чем нам говорить? Вспоминать то, что я всеми силами старался забыть? Состояние, когда трясло, как на электрическом стуле? Да ни за какие коврижки. Чтобы снова терять сознание на улице только оттого, что вспомнил тебя? Да, конечно, когда вот только что мираж рассеялся, хочется обратно в этот ад, потому что равнодушие – настолько дрянная штука, аж тошнит. Но потом всё проходит.
Иногда память на пару часов возвращает ужас тех лет.

***

- Вы победили? – спросил маленький Марк, его внук.
- Нет, победили наши враги.
- Тогда почему ты живой?
Ихлов не ответил, но подумал: «Если это можно так назвать - живой».
- Они все погибли, - рассказывал мне Ихлов. – мои боевые товарищи, ближний круг. Ты ведь их знаешь.
- Зачем ты мне всё это рассказываешь? Опять патетика? – спросил я.
- Сейчас. Обожди. Вот что… Лёша, для чего ты живешь на свете?

3-6.11.2025