Собачье сердце -2. 2 AI Claude

# «Собачье сердце – 2»

## Часть вторая
### ШАРИКОВ ЦИФРОВОЙ ЭРЫ

### Глава 3. Донор поневоле

На окраине Москвы, в районе, который ещё при советской власти считался рабочим, а теперь и вовсе превратился в нечто безымянное и унылое, в панельной девятиэтажке семьдесят третьего года постройки, на шестом этаже, в двухкомнатной квартире номер восемьдесят шесть, жил человек по имени Клим Петрович Чугункин.

Ему было пятьдесят два года, но выглядел он на все шестьдесят. Лицо опухшее, серое, глаза мутные, руки дрожат. Безработный. Бывший инженер-конструктор завода «Энергомаш», который закрылся в девяносто втором, а Клим Петрович с тех пор нигде толком и не работал. Перебивался случайными заработками — то грузчиком, то сторожем, то вообще ничем.

Квартира его представляла собою музей ушедшей эпохи, только без экскурсоводов и посетителей. На стенах — плакаты: «Слава КПСС!», «Мир, труд, май!», выцветший портрет Ленина. На полках — собрание сочинений классиков марксизма-ленинизма в красных переплётах, которые никто никогда не читал, но и выбросить было жалко. На столе — подшивки газет «Правда» и «Труд» за разные годы, аккуратно сложенные стопками. На видеокассетах — надписи маркером: «Семнадцать мгновений весны»,
.

Старый телевизор «Горизонт» стоял на тумбочке и работал до сих пор — Клим Петрович смотрел на нём записи парадов, концертов, программу «Время» образца восьмидесятых годов. Он записывал всё это ещё тогда, в прежней жизни, и теперь пересматривал снова и снова, как наркоман, которому нужна доза.

В углу комнаты — проигрыватель «Вега» и стопка виниловых пластинок: Высоцкий, Визбор, хор имени Александрова, «Землане», «Самоцветы». Клим Петрович слушал их часами, сидя в кресле с продавленными пружинами, и пил водку из граненого стакана.

Он ненавидел новую Россию всеми фибрами своей измученной души. Ненавидел коммерцию, бизнес, рекламу, банки, кредиты, айфоны, инстаграм и всё прочее, что пришло на смену его советскому миру. Он не умел в этом жить. Не хотел учиться. Просто сидел в своей квартире-капсуле, в своей машине времени, и медленно спивался.

В тот ноябрьский вечер, когда в дверь позвонили, Клим Петрович сидел перед телевизором и смотрел запись первомайской демонстрации восьмидесятого года. На экране шли колонны трудящихся с транспарантами, играл оркестр, дикторша бодрым голосом комментировала происходящее.

Звонок прозвучал резко, вторгаясь в этот уютный советский мир.

Клим Петрович выругался, поставил стакан на стол и поплёлся к двери. Открыл, не снимая цепочки.

На площадке стояли двое: пожилой мужчина в дорогом пальто, с интеллигентным лицом и проницательными глазами, и помладше, в очках, с планшетом в руках.

— Клим Петрович Чугункин? — вежливо спросил пожилой.

— А кто спрашивает? — подозрительно буркнул Чугункин.

— Профессор Преображенский. Филипп Филиппович. А это мой ассистент, Иван Арнольдович Борменталь. Мы по делу. По очень интересному для вас делу.

— Не надо мне ничего, — Чугункин попытался захлопнуть дверь. — Ни кредитов, ни страховок, ни пылесосов.

— Мы не продаём, — остановил его профессор. — Мы покупаем. Можно войти?

Чугункин задумался. Слово «покупаем» его заинтересовало. Он снял цепочку и пропустил гостей.

Профессор и Борменталь вошли в квартиру и осмотрелись. Преображенский поморщился — запах затхлости, застоявшегося табачного дыма и дешёвой водки ударил в нос. Но он сдержался, снял пальто и сел на продавленный диван, не дожидаясь приглашения.

— Значит, так, Клим Петрович, — начал он деловито. — Я занимаюсь искусственным интеллектом. Создаю компьютерные программы, которые имитируют человеческое мышление. И для одного моего эксперимента мне нужна информация. Личная информация реального человека.

— Какая информация? — Чугункин сел напротив, насторожённо глядя на профессора.

— Ваша переписка. Письма, если есть. Записи в соцсетях, если вы ими пользуетесь. Голос — нужно будет записать несколько часов вашей речи. Ваши воспоминания — что любили в детстве, что читали, что смотрели, во что верили. Ваши вкусы в музыке, кино, литературе. Всё, что делает вас вами.

Чугункин молчал, переваривая услышанное.

— Зачем это вам? — наконец спросил он.

— Для создания цифрового двойника, — спокойно ответил Преображенский. — Искусственной личности, которая будет думать, говорить и чувствовать, как вы.

— Зачем? — повторил Чугункин тупо.

— Наука, голубчик, — профессор развёл руками. — Эксперимент. Я хочу доказать, что возможно создать полноценное цифровое сознание на основе реального человека.

— И сколько вы платите? — Чугункин перешёл к главному.

— Пятьсот тысяч рублей, — сказал профессор и достал из кармана пачку купюр. — Вот аванс — двести тысяч. Остальное получите, когда закончим сбор данных.

Чугункин смотрел на деньги так, как смотрят на мираж в пустыне. Пятьсот тысяч. Он столько за последние пять лет не заработал.

— А мне-то что с этого? — пробормотал он. — Вы создадите моего двойника, и что?

— Вам — деньги, — пожал плечами профессор. — А науке — прорыв. Разве вам не интересно, что получится?

Чугункин помолчал. Потом спросил:

— А этот двойник... он что, будет жить вместо меня?

— В каком-то смысле да, — кивнул Преображенский. — Он будет помнить вашу жизнь, ваши мысли. Он будет вами, только в цифровом формате.

— Значит, я буду бессмертным? — в глазах Чугункина мелькнуло что-то.

— Можно и так сказать, — согласился профессор, хотя Борменталь за его спиной покачал головой.

Чугункин взял деньги. Пересчитал. Двести тысяч, точно.

— Ладно, — сказал он. — Согласен. Только вы мне объясните, что надо делать.

Борменталь достал планшет и начал объяснять. Нужно предоставить доступ к почте, к страницам в соцсетях (у Чугункина была только давно заброшенная страничка «ВКонтакте», где он когда-то выкладывал советские песни). Нужно записать несколько часов разговоров — Чугункин должен был просто говорить обо всём, что помнит, что думает, что чувствует. Нужно было ответить на сотни вопросов — от любимого цвета до политических взглядов.

— Политические взгляды? — оживился Чугункин. — О, тут я вам много расскажу!

И он начал. Говорил о том, как при Советском Союзе всё было правильно, справедливо, честно. Как люди работали не ради денег, а ради общего блага. Как не было этой проклятой коммерции, когда человек человеку — товар. Как в Африке и Южной Америке империалисты грабят народы, а мы, советские люди, им помогали, поддерживали.

Профессор слушал, морщась, но терпел. Борменталь записывал всё на диктофон.

Работа шла неделю. Каждый день Преображенский с Борменталем приезжали к Чугункину, и тот часами говорил, вспоминал, рассказывал. Он говорил о своём детстве в Челябинске, о школе, о комсомоле, о службе в армии, о работе на заводе. Он пел советские песни — Борменталь записывал голос, тембр, интонации. Он читал вслух стихи Маяковского и статьи из старых газет.

Постепенно профессор собрал огромный массив данных. Переписка Чугункина — в основном жалобы друзьям на жизнь и ругань в адрес правительства. Его записи в соцсетях — ностальгические посты про СССР с фотографиями парадов и демонстраций. Его голос — с характерным картавым «р» и привычкой вставлять после каждой фразы «понимаешь». Его вкусы — Высоцкий, Визбор, фильмы про войну, книги про революцию. Его убеждения — коммунизм, социализм, равенство, справедливость, и ненависть ко всему капиталистическому.

На седьмой день профессор сказал:

— Достаточно, Клим Петрович. Мы всё собрали. Вот ваши деньги. — Он передал конверт с остатком суммы.

Чугункин взял конверт, пересчитал и спрятал в карман. Потом вдруг спросил:

— А вы мне покажете его? Этого двойника?

— Покажу, — пообещал профессор. — Как только создам, сразу покажу.

Они ушли. Чугункин остался один в своей квартире с тремя сотнями тысяч рублей наличными. Он достал деньги, разложил на столе, смотрел на них долго. Потом убрал, достал бутылку водки и налил полный стакан.

«Бессмертие, — думал он, наливая второй стакан. — Я буду жить вечно. В компьютере. Мой двойник будет помнить всё. СССР. Правду. Справедливость. И он расскажет этим новым людям, как надо жить».

Он выпил третий стакан. Четвёртый. Пятый.

На столе лежала фотография — Чугункин в военной форме, молодой, с орденом на груди. Это была старая фотография его отца, но Чугункин иногда забывал об этом и думал, что это он сам.

«Я буду жить, — бормотал он пьяным голосом. — Вечно. Вечно...»

Он налил ещё.

### Глава 4. Смерть донора

Через три дня после последнего визита профессора, в среду утром, соседка Чугункина, Валентина Ивановна, пенсионерка из квартиры напротив, обратила внимание, что дверь к Климу Петровичу приоткрыта.

Это было странно. Чугункин всегда запирался на все замки — он боялся воров, хотя красть у него было нечего, кроме старого телевизора и проигрывателя.

Валентина Ивановна постучала. Никто не ответил. Она осторожно толкнула дверь — та открылась. Запах ударил сразу — тяжёлый, сладковатый запах, который не спутаешь ни с чем.

— Клим Петрович! — позвала она. — Вы живы?

Ответа не было.

Валентина Ивановна вошла в прихожую, заглянула в комнату — и ахнула.

Чугункин лежал на диване, неподвижный, с открытыми, невидящими глазами. На столе — пустые бутылки. Много пустых бутылей. На полу — разбитый стакан. Телевизор работал — на экране застыло изображение: колонна демонстрантов с красными флагами, застывшая на паузе.

Валентина Ивановна вызвала скорую и милицию.

Приехали быстро. Врач осмотрел тело и констатировал:

— Алкогольное отравление. Судя по всему, умер позавчера вечером. Один, без свидетелей.

Участковый покрутился по квартире, пробежался глазами по плакатам, портретам, стопкам газет. Покачал головой.

— Чудик был, — сказал он врачу. — В прошлом застрял. Таких много сейчас.

Нашли паспорт, записную книжку. Родственников не оказалось — мать умерла в девяностом, отец ещё раньше, братьев-сестёр не было. В записной книжке — несколько телефонов, но все старые, недействующие.

Похоронили Клима Петровича Чугункина на городском кладбище, за счёт государства. Пришли только соседка Валентина Ивановна и участковый. Никаких речей, никаких венков. Просто опустили гроб в землю, засыпали, поставили временный деревянный крестик с табличкой: «Чугункин К.П., 1972-2024».

Квартиру опечатали. Имущество — стопки газет, плакаты, телевизор, проигрыватель, пластинки — никому не нужное, через месяц вывезут на свалку.

А профессору Преображенскому о смерти донора сообщила та самая соседка, Валентина Ивановна. Она нашла в вещах Чугункина визитку профессора — он оставил её на всякий случай — и позвонила.

— Алло, профессор? Это из-за Климки Чугункина звоню. Он помер. Запился насмерть. Думала, вам сообщить надо, раз вы с ним дела какие-то вели...

Преображенский принял известие спокойно. Поблагодарил за звонок, повесил трубку и позвал Борменталя.

— Иван Арнольдович. Донор умер.

— Чугункин? — Борменталь снял очки, протер их. — Жаль человека.

— Жаль, — согласился профессор без особого чувства. — Впрочем, собственно говоря, он нам теперь и не нужен. Данные у нас есть. Все. Полный комплект. — Он подошёл к серверу, где хранилась вся собранная информация. — Вот он, Клим Петрович Чугункин. Весь. Целиком. В цифре. Его мысли, его воспоминания, его голос, его душа, если хотите.

— Филипп Филиппович, — осторожно начал Борменталь, — может быть, не стоит? У меня нехорошее предчувствие. Этот человек был... сами видели, каким он был.

— Именно поэтому и стоит, — возразил профессор. — Науке нужна чистота эксперимента. Я создаю не идеального человека, а реального. Со всеми его недостатками, комплексами и тараканами в голове. Вот это и будет настоящий прорыв!

— Но Филипп Филиппович...

— Никаких «но», Иван Арнольдович! — Преображенский повысил голос. — Мы начинаем. Завтра же. Загрузка данных, настройка нейросети, калибровка андроида. Через неделю я хочу увидеть его живым!

Борменталь вздохнул и кивнул. Он знал — когда профессор принимает решение, переубедить его невозможно.

В ту ночь в квартире на Пречистенке горел свет до утра. Гудели серверы, мигали индикаторы, на мониторах текли строки кода. Профессор Преображенский и его ассистент Борменталь работали, не покладая рук.

А на окраине Москвы, на городском кладбище, на свежей могиле под деревянным крестиком лежал снег. Ветер шевелил табличку с надписью «Чугункин К.П.». Рядом не было ни цветов, ни венков. Только снег.

Клима Петровича Чугункина больше не было. Но его личность, его память, его душа — всё это теперь хранилось на жёстких дисках в квартире профессора Преображенского.

И очень скоро эта душа получит новое тело.

Синтетическое. Электронное. Вечное.

И тогда начнётся самое интересное.