Левиафаны Людмилы Петрушевской

Или

Литература, которую мы не заслужили

В литературоведение можно ввести новый термин – левиафанизм (с отсылкой к фильму Звягинцева «Левиафан»). Это когда художник в своём произведении (литературном, музыкальном, кинематографическом, театральном или живописном) описывает явление или персонаж, к которым он испытывает нелюбовь. И получается произведение с ярким отрицательным зарядом, не возвышающее духовно, а уничтожающее.

У Петрушевской практически все её произведения – это «левиафаны». Нелюбовь духовно нигилирует человека, лишает его человеческого достоинства, и он беспомощно, как насекомое, бьётся всеми лапками, пытаясь перевернуться со спинки на живот и убежать. Но писательница не даёт ему этого сделать. Она снова и снова ловит это бедное насекомое, каким она видит человека, и прикалывает его булавочками своих пропитанных уничижительным презрением слов на всеобщее обозрение и линчевание.

Особого упоминания заслуживает описание Петрушевской  советского быта. Я, как это ни странно, не испытываю ностальгии по Советскому Союзу, хотя родилась и выросла в то время. Но я помню, что советский быт был многогранен, как и любой другой: в нём было много как положительного, так и отрицательного. Читая же рассказы Петрушевской, молодой читатель, не знакомый с советским временем, может испытать лишь недоумение и неприязнь и подумает: как можно было так жить? С бессмысленным просиживанием годами в бессмысленных НИИ, со странными отношениями между мужчинами и женщинами, когда главным смыслом жизни женщины было схватить мужика и выйти замуж любой ценой, а у мужчины – самоутвердиться путём посещения  как можно большего количества женских коек. И это ещё осторожно выражаясь.

Особенно неприятно читать про компании сослуживцев, друзей, бывших однокашников: кроме ассоциации с “клубком змей” ничего другого в голову не приходит. И тут мне хочется заступиться за «компашки», которые встречались и на моём жизненном пути. В одной из таких «компашек», состоящих из шестидесятников, научных сотрудников, я провела массу времени в детстве. Мы, дети и взрослые, ходили летом на байдарках, ездили с палатками на Селигер, справляли вместе Новый год, с капустниками, с замечательным умным чувством юмора, ходили в театры, на выставки, гуляли по Москве, читали все важные журналы. “Компашки” в 60-ые, 70-ые и 80-ые годы были важной составляющей нашей интеллектуальной жизни. Это была одна из форм проявления общинности. Эта тема ещё ждёт своих исследователей, которые напишут когда-нибудь свои трактаты и диссертации на тему “Дружеские компании советской интеллигенции как форма общинности”. Увлечение творчеством Окуджавы, Роберта Рождественского, Андрея Вознесенского, выступления поэтов в битком набитом Политехническом музее, поголовное чтение “Нового мира”, “Юности” с последующим обсуждением, появление бардов и увлечение ими – это одна из форм проявления общинности советского общества. Петрушевской не хватает либо таланта, либо мудрости осознать это. Она, очевидно, этого не испытала. Но писатель описывает не только то, что сам переживает, а то, чем живёт общество, частью и рупором которого он является.

Рассказам Петрушевской всем без исключения можно дать подзаголовок “Левиафан” – так много неприязни в описании действительности можно в них вычитать.

Но писатели как художники, а Петрушевская несмотря ни на что – писатель (потому что умеет создавать художественные образы) – многомерны, вернее, двухмерны. Двухмерность – это как чемодан с двойным дном. Например, Чехов, как может показаться на первый взгляд, суровый судья своим героям, а над некоторыми он безжалостно смеётся. Но отложите книгу – и вы почувствуете, что Чехов жалеет своих персонажей, жалеет всё человечество: под смехом он скрывает любовь и жалость к людям. Это чувствуется на уровне подсознания. Это то самое двойное дно. Такой двуслойный пирог. У Петрушевской первый слой – описание советского быта. Второй слой – нелюбовь к людям, которых писательница описывает, низведение их до уровня низших существ. И она их не жалеет, она их глубоко презирает.

Вот такая бывает двухмерность, такая вот двухслойность. И именно второй слой определяет впечатление от произведения: возвышенное, вдохновляющее или, наоборот, обесценивающее и полное презрения.

Писательнице не нравится никто и ничего: прямота и безыскусность Гали («Рассказчица») трактуется ею как несусветная глупость; об отношениях матери и сына («Случай Богородицы») читать мучительно и только в конце понимаешь (при слове «шестидневка»), в чём природа несовпадения их чувств друг к другу: когда он ребёнком цеплялся за неё, уходя на эту шестидневку, она продолжала жить своей жизнью, мало обращая на него внимание. «Свой круг» написан  талантливо, но взаимоотношения персонажей видятся автором (рассказ написан от первого лица, и рассказчица недвусмысленно идентифицируется с автором) не просто негативно, а с разрушающей психику подоплёкой, что Петрушевской удаётся мастерски. В рассказе нет положительных героев, кроме ребёнка – они все анти-герои. Остаётся послевкусие безнадёжности и ощущение непрестанного падения в бездну, в которой нет ни добра, ни нравственности, ни человечности.

Всё плохо. Всё очень плохо. И вспоминаются слова протоиерея о. Дмитрия Смирнова: «Почему тебе так плохо? Если ты такой умный, такой весь свободный, тебе на всё начхать, ты сам всё знаешь... Потому что ты в аду, сынок. В аду. Ты не знаешь радости. Ты мёртв,  тебе тяжело, тебе противно, тебя всё мучает, тебя всё раздражает... Почему? Ну потому что ты в аду..., из которого выход только один – к Богу”.

Вот в чём дело. Всё талантливое нагромождение слов и образов Петрушевской ничего не стоит, потому что описывает ад и нет выхода к Богу.