В тесном офисе Честерфилда

— Заходи, старина! Рад видеть, Фрэнк. Давненько мы не пересекались. А ты вовремя: вчера клиент подкатил бутылку шикарного бурбона в знак благодарности. Давай, ищи себе местечко поудобней — и желательно почище.

Хозяин эпатажно хохотнул, обводя взглядом свои владения.

— Благодарю, Эдвард. От бурбона не откажусь, — Миллер окинул взглядом комнату. — Но у тебя, как всегда, бардак, колонель. Непорядок в войсках. И всё же я чертовски рад тебя видеть. Вот, привез презент — новую книжку, только из печати.

— А за это спасибо, солдат. Давно ее жду. Обсудим обязательно, ты ведь мой лучший собеседник. Сам знаешь…

Они сидели друг против друга в тесном офисе Честерфилда. Здесь всегда было скверно: неряшливость, засаленный потолок, маленькие окна в густой пыльной паутине. Стены насквозь пропитались запахом дешевого табака и фастфуда. Стол был погребен под грудами бумаг и случайного хлама, к которому хозяин относился с полным равнодушием.

Тут ничего не менялось. Как и сам хозяин — в прошлом красавец морской офицер, а нынче небритый, обрюзгший мизантроп. С годами в нем накопились злоба и цинизм, которые он транслировал каждому встречному, даже не пытаясь их скрывать.
Честерфилд любил называть себя канальей. Он гордился тем, что не прячет свою суть, и описание собственных пороков его забавляло. Человек начитанный, с прекрасно подвешенным языком, он препарировал свою личность поражающе откровенно и убедительно.

— Знаешь, Фрэнк, почему я счастливый человек? — Честерфилд прищурился. — Потому что у меня нет совести. Напрочь отсутствует. Аморфная деталь, которую я выкинул за ненадобностью.

— Бравируешь, колонель. Брось, со мной можно без театра. Я знаю твои пороки, и ты вовсе не то абсолютное зло, которым пытаешься казаться. Хотя твои поступки порой… необъяснимы. Я не сужу, но ответь: когда ты в последний раз разговаривал с отцом?

— Когда? — Честерфилд на мгновение замер. — Не помню. Года два назад. А что, солдат, он тебе поплакался? Старый ублюдок меня не жалует. Я тогда подзаработал деньжат, позвонил, хотел заслать ему пару тысяч. И что? Он послал меня к черту вместе с моими деньгами. Сказал, чтобы я не смел звонить ему так рано. Десять утра для него — рань несусветная, понимаешь, Миллер?

— Да, родитель у тебя не сахар. Но общаться нужно, Эдвард. Хотя бы иногда. Это необходимо.

— А зачем, Миллер? — Честерфилд буквально просиял. Он оседлал любимого конька. — Нет, ты объясни мне — зачем? Вот ты, снайпер, общался со своей семьей даже после того, как они окунули тебя в дерьмо. И что, чувствовал себя счастливцем? Каково это — оказаться на улице? Быть лишенным чести, дома и покоя? Гнить в тюрьме по ложному навету?

Честерфилд подался вперед, его глаза лихорадочно блестели.

— Ведь это твоя «милая семья» выставила тебя за дверь, как надоевшего котенка! Тебя, Фрэнка Миллера, героя Америки, человека, преданного им до последнего вздоха! Ну и где здесь твоя нравственность? Где справедливость? Молчишь? Я не хотел ворошить прошлое, Фрэнк, но посмотри правде в глаза: вот она, цена твоего «общения». Нет уж, увольте. Плевал я на вашу надуманную мораль.

— Отчасти ты прав, — глухо отозвался Миллер. — В то время жена и дети были моим слабым звеном. Я любил их и был полностью зависим. Иногда я задыхался в этом симбиозе. Чувствовал себя чужим, одиноким… Понадобились годы, чтобы перерубить эти удушающие связи.

— Знаю, Миллер, знаю! — Честерфилд перебил его взмахом руки. — Ты один из немногих, кто мне симпатичен, но ты — неисправимый идеалист. Глупо! Вы, идеалисты, пытаетесь видеть мир лучше, чем он есть. Призываете в своих книгах к благородству, к каким-то высшим качествам… Зачем? Нам это не нужно! Наша цивилизация — это выгребная яма, пойми ты наконец!

Он вскочил и зашагал по тесному кабинету.

— Ничего не изменилось со времен пещер! Те же предательства, та же ложь. Люди хотят только жрать, пить и трахаться. Дай им волю — и они снова помчатся в Колизей требовать крови. Сегодня же! Колизей станет алтарем для жертвоприношений, а твои «цивилизованные люди» будут локтями прокладывать путь к арене, чтобы пропитать свой хлеб теплой кровью убитых животных или себе подобных… Вот так-то, Миллер!

— С этим трудно спорить, колонель, — Фрэнк устало прикрыл глаза. — Насилие инстинктивно. Агрессией человечество удовлетворяло свои запросы во все времена. Захват территорий и собственности через убийство — это визитная карточка любого социума. Мы относились к массовым убийствам как к неминуемому условию войны, выводя их за рамки морали. Вспомни армию: «Война всё спишет». Жестокость и алчность в нашей крови, это биология. Но оправдывает ли это нас?

— А ты, Фрэнк? Что об этом думаешь ты? — Честерфилд резко остановился перед ним. — Ты ведь убивал. Ты был лучшим стрелком. Первым снайпером в полку! По крайней мере, пока не облажался с той девчонкой.

Лицо Фрэнка окаменело, но Честерфилд уже не мог остановиться.

— С той самкой, которая с таким упоением отстреливала гениталии нашим парням. Она убивала их медленно, смакуя детали. Они были мальчишками, пехотой, они даже не были ее целью — она убивала их просто для потехи. Хищник! Опасный зверь! Почему ты не пристрелил эту гадину? Почему единственный раз в жизни ты нарушил приказ? Почему ты пожалел эту сучку?!

— Случайность, Честерфилд, — ровно ответил Миллер. — Порыв ветра. Она затаилась, прислонив голову к винтовке. Оптика была прикрыта, она то ли отдыхала, то ли маскировалась. Мы с Лю нашли ее за пару часов. Неудачный выстрел, только и всего. Пуля попала в ствол ее винтовки, лишив ее оружия и глаза.

— Знаю, я читал рапорт! — Честерфилд сорвался на крик. Воспоминания бередили его собственную рану. — Официальная версия — вздор! Чушь собачья, в которую никто не верил. И я не верю. Ты чудом избежал трибунала, Миллер. Если бы не сенатор, папаша твоего дружка Нэйта, сидеть бы тебе до конца дней. Ты не убил её нарочно. Ей было пятнадцать, и ты дрогнул.

Фрэнк ненавидел воспоминания о той войне, гнал их прочь, хотя что он мог сделать. Они просачивались, как кровь сквозь тугую повязку незатянувшейся раны, бередили душу и мучили порой. Он отлично помнил тот день. Помнил в деталях мучительные противоречия: как поступить? Сколько лет прошло, но эта рана кровоточила слишком сильно... Сейчас воспоминания нахлынули вновь, спровоцированные словами Эди.

Палец лежал на спусковом крючке легко, будто был его продолжением. Фрэнк не дышал. В оптическом прицеле мир сузился до крошечного круга, в центре которого жила цель.

Она не была похожа на «эффективного ликвидатора», о котором кричали в штабе. Сквозь оптику Миллер видел тонкую шею, выбившиеся из-под грязного платка пряди темных волос и маленькое, почти детское лицо. Она полулежала на выжженной солнцем траве, прижимая свою винтовку, как любимую куклу. Ей было пятнадцать. Может, меньше.

— Вижу цель, — прошептал Лю. — Дистанция четыреста. Ветер боковой, сильный. Работай, Фрэнк. Она только что сняла парня из взвода. Прямо в пах. Слышишь, как он орет?

Миллер слышал. Стоны раненого морпеха разрезали раскаленный воздух, как тупая пила. Это был почерк «Маленькой бестии» — она никогда не убивала сразу. Сначала калечила, выманивая тех, кто придет на помощь, превращая поле боя в кровавый театр. Фрэнк видел ее глаза. Карие, пустые, не мигающие. В них не было ненависти — только ледяная, противоестественная сосредоточенность хищного насекомого.

— Фрэнк! — голос Лю стал резким. — Она перезаряжается. Сейчас добьет пацана.

В этот момент девочка чуть повернула голову. Она не видела Миллера, но будто почувствовала его взгляд. Она на мгновение расслабила плечи и… зевнула. Обычным, детским, сонным зевком, прикрыв рот ладонью, испачканной в оружейном масле.
В этот миг Миллер увидел не врага. Он увидел свою младшую сестру, которая так же морщила нос по утрам. Весь его мир, вся его подготовка, присяга и ярость за убитых товарищей рассыпались в прах перед этим зевком. Его палец дрогнул. Не от страха — от внезапного, парализующего осознания абсурдности происходящего.

— Выстрел! — скомандовал Лю.

Фрэнк нажал на спуск. В то же мгновение пуля .308 калибра прошила воздух, но вместо того, чтобы раздробить девичью переносицу, она с визгом ударилась в стальной затвор ее винтовки. Раздался лязг, вспышка искрами, и тяжелое оружие, превратившись в груду металла, отлетело назад, ударив девчонку в лицо.

— Цель нейтрализована! — выплюнул Лю, не разобрав деталей в пыли.

Но Миллер знал. Он видел в прицел, как она упала навзничь, хватаясь за лицо, как из-под ее пальцев брызнула кровь — там, где осколок прицела вошел в глазницу. Она была жива. Обезврежена, ослеплена, изуродована, но жива.

— Ветер… — только и смог выдавить Фрэнк, чувствуя, как его тошнит от смеси облегчения и ужаса.

Эдвард тяжело опустился в кресло.

— В этом всё человечество, Фрэнк. Оно совершает злодеяния, не отвечая ни перед кем. Агрессивность и жажда крови — вот истинный портрет общества. За века мы изобрели тысячи способов умерщвления: от мгновенных до изощренно мучительных. Даже гениальный Леонардо проектировал пыточные машины по заказам тиранов. А Гейдрих? Начальник имперской безопасности и палач, который после зверств в гестапо расслаблялся, играя на скрипке божественную музыку…

Убийства ради секса, ради наживы, ради самого процесса. Таков человек, и ничто не изменит его сути. А нравственность… это просто сказки. Красивые, но лживые.

Это была их последняя встреча. Вскоре Эдвард Честерфилд покончил с собой, застрелившись из наградного револьвера. В предсмертной записке он просил прощения у отца. Честерфилд не винил никого в своей смерти; он писал, что измучен и что пришло время уйти. И он ушел. Как солдат.