У самого синего неба Глава 2. В парке Чаир

Я проснулся оттого, что у меня и у Акима разом зазвонили телефоны.
Где я, сколько времени?.. А, да… Шесть утра.
– Тёма, ты? Как ты? Как вы?! – прокричал я в трубку в то время, когда Аким уже вовсю шутил и смеялся, переговариваясь с обладательницей звонкого женского голоска.
– Да мы нормально! В машине. Ты как, где? Всю ночь связи не было.
– У лесника, – ответил я, успокаиваясь.
– У какого ещё лесника?
– У местного, вестимо… Наверное, это метров сто или сто пятьдесят от стоянки нашей. Но я без рулетки шёл, не измерил.
– Шутишь, да?.. – немного с обидой проговорил Тёма, – А мы с Катюхой всю ночь аукали. А искать… Куда искать? В двух шагах ничего не видно. Ладно, давай к нам. Найдёшь? Я тебя встречу.
– Слушай, Тёмный, – произнёс я тихо, – мне тут одна мысль пришла… Вы езжайте. А у меня ж ещё два отгула, а там и праздники. Две недели целых. Я тут останусь. Потом сам доберусь. Будем на связи. Ага?
– В смысле – ага? Где останешься? У егеря? На кой?
Объяснять «на кой» не хотелось.
– Классно тут, – ответил я. – Тихо, мирно. Новый год тут встречу. И Рождество. А потом приеду.
– Джованни, ты там, пока шёл, с дуба не рухнул?
– Ваапче не рухнул, – засмеялся я. – Может, я дауншифтер в душе, назад – к природе, как сказал Руссо Вольтеру.
– Не, ну… жесть… – вздохнул Артемий. – Кать, ты слышишь, он ехать не хочет.
– Дай мне трубку, – услышал я.
И ещё минут пять я переговаривался с Кэт.
Конечно, и ей, несмотря на всё её женское иезуитство, меня переубедить не удалось.
Когда я закончил разговор, старик уже жарил мясо и лук на огромной сковородище.
– Вон там тарелки и лепёшки, – весело проговорил он, ткнув поварёшкой в сторону зашторенных полок. – Хватай и – к столу!
Меня не стоило долго упрашивать. От запаха мяса аппетит проснулся без промедленья.
– Сейчас ведьмулю мою пойдём откапывать, занесло совсем, – проговорил Аким, когда мы принялись за трапезу.
– Так там метра три намело, – неуверенно промолвил я, продолжая жевать.
Я привстал, осмотрел свою одежду, всё отлично просушилось.
– Да ничё, кюоракцы сподмогут! – усмехнулся старик. – Они ж под снегом тоннели могут строить. И под землёй, и под водой. Говорят, что и сквозь небо. Но это уж совсем мифология какая-то. Заврались, словом. А под снегом, сам видел, бульдозером прут.
– Ну, бульдозер – это здорово! – кивнул я. – А чем мы им… подсобим?
– А нам уж около самого домика лопатами поработать придётся. А то они своим тракторным движем и стены снесут.
– Тогда пойдём скорее! Ой, а вы ж говорили, овцы у вас…
– Пока ты спал, я уж и тропу к ним в сарайку проложил, и комбикорма с сенцом задал, – старик глянул на часы. – О, уже семь! Засиделись. Посуду сполосни, вон – рукомойник. И выбегаем. Я Вострому звонил, они роют уж… Им симки с телефонами директор лесничества как-то покупает. Только мне да ему про мышастых ведомо.
Через несколько минут вышли. Когда спал хозяин – не знаю, но двор был чист, только высоченные снежные сугробы искрились на солнце вокруг избы.
– Аким, – я чуть замялся, – можно я у вас поживу? С недельку? У меня деньги есть, я заплачу… за еду там, за…
– Ну, ты, Вань, сказанул…– старик обернулся. – Живи, сколь вздумаешь! Хоть год, хоть навсегда. А деньги и у меня есть, только в лесу их девать некуда. Еды у меня, как в субмарине для автономной кругосветки, а колодец позади хаты… Ну, а свежатинки захотим, так перепёлок настреляем, глухарей. И ещё овцы. Хрюнделей, правда, перевёл… Идём!
Пока двигались к домику ведьмы, ничего особого не приключилось – просто топали по белоснежной галерее, словно два вагончика метро по подземке. Кюорако так и не показались.
– Так они ж – народ зыбкий, тревожный, – ответил старик на мой вопрошающий взгляд. – К тебе обвыкнуть сперва надо, понять: кто ты. А по нраву придёшь, так проявятся. Наперво глазами одними, на манер Чеширского кота.
Тоннельчик внезапно закончился, и мы оказались перед льдистой стеной.
– А как зовут ведьму вашу? – поинтересовался я.
– Так Марья и зовут, – хохотнув, отозвался Аким. – А я не сказал что ль?
– А, да… нет, не сказал…
– Марья… искусница… премудрая… До стенки метр-полтора, – он оценивающе прищурился. – Приналяжем!
И мы от души приналегли. Мне не часто приходилось управляться с лопатой, но снег был достаточно рыхлым, справились быстро. Вскоре старик уже очищал рукавицей входную дверь. Которая тут же и приоткрылась.
Что тут сказать?.. Я Акиму даже капельку позавидовал. Не знаю, какая уж она там искусница, но выглядела ведьма совершено великолепно! Особенно для своих лет, хотя кто его знает, сколько ей.
– Ну, проходите, раз уж пришли, – проворковала Марья. – Чаем вас напою.
Моё очарование Марьей тут же сменилось разочарованием. Чел реально подорвался ни свет ни заря, кюорако своих подорвал, прибежал её из заноса выручать, а она ему ни здрасте, ни спасибо. «Раз уж пришли». М-да…
Я сделал пару шагов вперёд, огляделся.


Комнатка небольшая, но светлая – вся освещена лампадками, мебель современная, новая, не то что у Акима, большущий телевизор; паркет, стены панельками под берёзу выложены. За окнами – снег, и там почистить бы.
– Снимайте куртки – да к столу… – прощебетала ведьма. – А я не одна. Внучка приехала. Бетти!.. У нас гости!
– Ох, берегись, малый, – клюнув меня в ухо, шепнул Аким.
И тут из другой комнаты выбежала она. В оранжевых джинсиках, в зелёной футболке с каким-то принтом, я внимания не обратил; я смотрел только на неё: лет двадцать, карие глаза, густые шатенистые волосы, озорная улыбка на губах, похожих на лепесток розы.
–Я зна-ала, зна-ала, дядя Аким, что вы нас спасёте! – пропела она. – Спасибо! Вы же всегда бабушку спасаете!
– Знакомьтесь, это – Бетти, Беатриса, – проговорила Марья. – Ну, дядю Акима ты знаешь, а молодой человек… Как вас?
Старик кивнул девушке, все воззрились на меня.
– Иван, – несколько церемонно произнёс я.
– Иван – это славно, – вымолвила ведьма. – А по роду?
– По фамилии, – подсказал Аким.
– Скобелев, – отрекомендовался я. Кажется, ещё более церемонно, даже голову чуть склонил.
– А не с тех ли вы Скобелевых, что испокон в Оторвановке обретались? – пристально глядя на меня, поинтересовалась Марья. – Они, как помниться, сюда в веке, примерно, в одиннадцатом, из словен новгородских припожаловали. Скобличи их там именовали, в Скобелевых уж тут перековались.
– Ой, не знаю, – пробурчал я, – дед с бабушкой в Питере живут.
– И ладно! – рассмеялась Марья. – Что я, в самом деле, вам допросы учиняю! Давайте уж чай пить!
Мы присели к столу.
– Аким, тебе как всегда? – Марья взялась за чайник.
– Да, зверобой-чабрец!
Чашка Акима тут же наполнилась ароматной влагой цвета оникса.
– Вам, Иван?
– А… хм… можно любой? – полюбопытствовал я.
– Абсолютно любой, – подтвердила Марья.
– Тогда клюквенный.
И в мой фарфор немедленно полился густой рубиновый сок. Из того же самого чайничка!
– Ой, ба-а, а мне облепиху можно? – едва ли не нараспев, произнесла Бетти.
– Конечно, милая.
Я уже почти не удивился, увидев, как в чашку девушки стекает кипящая сердоликовая струя.
Хозяйка плеснул что-то и себе; я не увидел, поскольку, не отрываясь, смотрел на Бетти. «Берегись?» – так он сказал? Легко говорить, когда… Фоном звучала музыка. Какой-то старинный романс. «В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир расцветает миндаль…». «Ча… ир», – повторил я, скосив глаза на чай. А Ира-то мигом с головы вылетела… Обиделась? Пусть обижается. Укрепите меня чаем, освежите розами, ибо… А губы, словно лепесток розы… чайной розы… «Тьфу ты!.. – оборвал себя я, призвав на помощь весь свой цинизм. – Чайной розы, видите ли… Да ты – поэт, Ивангое».
Я заставил себя отвести от неё взгляд. Думаю, от внимания девушки это не ускользнуло. Что ж, ладно.
Почти час мы просидели за чаем, ведя беседу невероятно изысканную, светскую. О Пушкине и Гёте, о Льве Толстом и Хемингуэе, о чём-то ещё… Откровенно сказать, я не заметил этого времени, Марьина внучка занимала всё моё внимание.
А потом Аким вдруг резко привстал и рубленой скороговоркой изрёк:
– Нам пора! Дела!
– О, конечно… – развела руками Марья. – Разумеется… А вы, молодой человек, к нам заглядывайте. Хорошо?
– А, да, загляну, хорошо, непременно… обязательно… – кляня себя за косноязычие, промямлил я.
И мы раскланялись.
Снег, между тем, начал слегка подтаивать, солнце пробило прогалины в тоннеле, шли, поглядывая наверх – опасаясь как бы вся эта снежная сказка не обвалилась нам на головы.
– А у нас, правда, дела? – спросил я.
– Не особо, – отмахнулся Аким. – Просто… И говорить не хочу… Да! – он внезапно остановился. – Вот так и я попался когда-то! Под розы и миндали из парка Чаир!
Некоторое время шли молча.
– А… можно… – несмело начал я, – можно мы к кюорако сходим? Посмотреть, познакомиться хочу…
– Ну, сходим, – покивал старик, – ты там аккуратнее, не ляпни чего-нибудь, не подумав. А лучше, совсем молчи. К барашкам только загляну. К тонкорунным своим, курдючным…
– Одновременно – и такие, и этакие?
– Одновременно, – сухо бросил Аким. – Мышастые только из-за курдюка на овечек моих и зарятся.
Мы не дошли до дома метров двадцать-тридцать. Потому что тут в вихре ледяной пыли из-за поворота выпорхнуло маленькое мохнатое существо всё в меху и коже, отчасти схожее с волчонком, отчасти с мышонком-переростком, и затараторило:
– Дядь Аким, Аким Самсоныч, я от Вострого, я…
– Да, помню, помню, – перебил старик. – Ты – Ушлый, так? А что он не позвонил?! – Аким выхватил из кармана трубку. – Проклятье! Вибро! – прорычал он. – И десять неотвеченных!
– Так и есть, я… беда у нас, дядь Аким, беда, выручивай!
– Да что у вас там?..
Но лешонок, потянув старика за руку, точно угорелый помчался прочь. А мы со всех ног понеслись следом.