Глава 25. В Рай через Ад. Автор Андрей Матус

Бытие 4:9
«И сказал Господь Каину: “Где Авель, брат твой?” Он сказал: “Не знаю; разве я сторож брата своего?”»

Этот вопрос не звучит как допрос или поиск информации. Он звучит как приглашение. Бог не уточняет, что произошло, и не обвиняет. Он спрашивает о присутствии. «Где Авель?» — это вопрос о связи, а не о факте. Он задает вопрос о том, существует ли живая связь между людьми или она уже разорвана.

Ответ Каина состоит из двух частей. Первая — «Не знаю». Это не простое неведение. Это попытка аннулировать реальность, стереть событие словами, как будто отсутствие признания может отменить произошедшее. Психика здесь делает знакомый шаг: если это не названо, это не существует. Так начинается репрессия.

Вторая фраза, «Разве я сторож брата своего?», идет еще глубже. Здесь происходит отрицание ответственности как таковой. Каин переводит вопрос из сферы живой связи в область формальной роли. Словно он говорит: «Я не нанимался, это не моя функция, это не моя обязанность». Таким образом, создается граница, за которой другой человек перестает быть частью общего поля существования и становится чем-то внешним. Страх начинает управлять поведением, с целью оправдать себя.

Это момент рождения этической пустоты. Пока другой воспринимается как «мой», невозможно обращаться с ним как с объектом. Но как только связь разрывается, все становится возможным. Отрицание того, что ты «сторож», не связано со свободой, а с разрывом. Человек пытается сохранить себя, разрывая связь, которая стала невыносимой.

Здесь мы ясно видим, как сознание функционирует после насилия. Оно не движется к признанию, потому что признание требует оставаться в связи. Оно движется к оправданию разрыва. Не потому что человек злой, а потому что связь стала угрозой его самовосприятию. Таким образом, возникает внутренний механизм избегания авторства: если другой не мой, тогда то, что с ним произошло, тоже не мое.

В этот момент Бытие показывает рождение логики, по которой впоследствии будет структурировано почти все человеческое насилие. Ответственность сокращается до минимума. Круг «моего» становится все меньше и меньше. И всё, что находится за его пределами, можно игнорировать. Это не отсутствие морали. Это защита от боли, которая превращается в жестокость.

Вопрос Бога возвращается к исходной точке: связь считается реальной, даже если человек пытается ее отменить. Поэтому он не звучит как «Что ты сделал?», а как «Где он?». Реальность другого не исчезает от отказа ее признать. Она возвращается иначе.

Вот почему образ голоса крови Авеля, взывающей из земли, появится позже в тексте. То, что было репрессировано из слов, возвращается как крик. То, что было отменено в сознании, не исчезает, а находит другой способ быть услышанным.

Если мы прочтем этот стих в логике Единого Сознания, станет понятно: падение продолжается здесь. Если раньше разрыв происходил внутри человека, то теперь он проявляется наружу. Единое больше не просто разделено — оно отрицает само себя. Брат становится «не моим». И в этот момент мир окончательно перестает быть садом.

Эти стихи не о первом убийстве преступлении. Они о механизме, который повторяется снова и снова. Где человек перестает быть «сторожем» другого, там начинается изгнание. Не как наказание, а как следствие. Потому что сознание, отказывающееся от связи, остается наедине со своей тенью.