Н. М. Карамзин. Тайна разлученных влюбленных

«Остров Борнгольм» Н. М. Карамзина: тайна разлученных влюбленных, сюжет, мотивы и фабула.

К уже написанной статье о повести Н.М. Карамзина «Остров Борнгольм» добавлю несколько замечаний и тезисов.

«Остров Борнгольм» Н. Карамзина и сюжет о разлученных влюбленных часто возводят к буколическому греческому роману Лонга «Дафнис и Хлоя», написанному около II в. н. э. Но такая параллель фабул и сюжетов произведений, разделенных почти двумя тысячелетиями и совершенно разных по художественному замыслу и идейному содержанию, все же слишком приблизительна, если не формальна. Об этом свидетельствуют различие художественных задач и психологических мотивировок, разнородные характер и способы претворения самой идеи «разлученных влюбленных», из-за которой усматривают близость столь разных произведений. Не говоря о различиях в манере повествования, в нарративных приемах, стилистике и интонировании двух различных эпических структур.

Повесть Карамзина о разлученных любовниках слишком мало говорит нам об античном буколическом романе, задачей которого является описание сельской жизни и ее преимуществ перед жизнью города. В эту буколическую канву Лонг вставил историю двух влюбленных пастушков и их жизненных перипетий, преодоление которых доказывало силу и непоколебимость чистой любви, зародившейся в условиях естественной жизни. При этом любовь козопаса Дафниса и его возлюбленной Хлои постоянно подвергается проверке, но, защищенные Эротом, они с неизменным успехом справляются с трудными испытаниями и побеждают врагов, недоброжелателей, завистников и обидчиков. Кроме того, наивным и неопытным пастушкам приходится преодолевать преграду социального неравенства и сопротивление приемных родителей, желающих своим детям удачного и выгодного брака. (Дафнис, подкидыш, вырос в бедной семье несвободных крестьян, работающих на богатого хозяина, а красавица Хлоя, найденная во младенчестве в пещере нимф, воспитывалась в свободной и состоятельной сельской семье).

Выбор имени Дафнис для главного героя у Лонга объясняется просто: приемные родители дали мальчику-подкидышу имя, распространенное среди пастухов. Однако просвещенный читатель воспринимает это сообщение как аллюзию на миф о легендарном поэте Дафнисе, не перенесшем разлуку с возлюбленной. Лонг перелицовывает этот миф: его рассказ о любви козопаса и пастушки заканчивается счастливо. Такое сюжетное решение закономерно в рамках греческой буколики, прославляющей силу и неколебимость взаимной любви молодых людей, выросших на лоне природы и не испорченных городскими нравами. Здесь и таится главное противоречие, дающее основание для отрицания точки зрения о том, что Карамзин следует буколической традиции Лонга и что сюжет романа «Дафнис и Хлоя» послужил протомоделью для карамзинской повести (Вацуро; Салова, с. 36). Более всего сюжет и фабула истории разлученных влюбленных в «Острове Борнгольм» напоминает не книжную, а реальную трагическую историю XII в. – Элоизы и Абеляра, получившую известность в XVIII в., после опубликования переписки несчастных влюбленных, которая стала прецедентом для создания эпистолярного романа Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза».

Структура романа Лонга. Роман состоит из введения и четырех частей, каждая из которых в обязательном порядке включает сельские сцены, «аутентичные», доподлинные, достоверные да еще «из первых рук», что представляет для историков и любителей античности настоящую ценность.

1. Разбросанные Лонгом по всему буколическому тексту, эти сценки содержат сведения о жизни острова Лесбос и его главного города Митилены II в. н. э.,   описания нравов и обычаев островитян, устоев и порядков в селениях крестьян, виноделов и пастухов. Автор дает отчетливое представление о социальной иерархии, сложившейся на острове в то время, о существующем имущественном и социальном неравенстве, о разделении крестьянства на вольных людей и подневольных (рабов?) козопасов и земледельцев. Он раскрывает их образ жизни и особенности ведения хозяйства, рассказывая о занятиях поселян в разное время года и даже разное время суток; подробно описывает технологию виноделия, тонкости выделки овчины и т.д.; посвящает читателя в особенности городского и сельского быта, говорит о  контрастах города и деревни, о различии привычек, наклонностей, обычаев их жителей. В повествование о бедах влюбленных Лонг вставляет рассказ о ссоре митиленцев с жителями соседней Метимны, о войне между ними и условиях заключения перемирия, а также историю о морских разбойниках-похитителях.

2. В историко-социальную рамку пастушеской идиллии вписаны распространенные уже в те времена мотивы детей-найденышей и разлученных влюбленных; чистых, незапятнанных отношений «детей природы», выросших среди коз и овец и верящих в могущество лесного бога Пана, в благосклонность Эрота и магические способности нимф источников, покровительствующих пастухам и козопасам.

3. Религиозная тематика - важный компонент в буколическом повествовании «Дафниса и Хлои». Буколика как жанр родилась в языческую эпоху, задолго до рождения христианства, потому вера в присутствие и в покровительство добрым людям лесного божества Пана, дриад и нимф была так же естественна, как и собственная реальность. Буколическая фабула и художественный монтаж повествовательных мотивов у Лонга подчинены оптимистической идее: любовь пастуха и пастушки чиста и незабвенна, поскольку находится под защитой божественной природы и никакие невзгоды не могут разрушить и растоптать ее, никакие напасти не могут разлучить любовников, поклявшихся Пану, нимфам и друг другу быть верными своей любви до самой смерти.

4. В пастушескую тему, в фабулу трудовых будней земледельцев и скотоводов Лесбоса вплетены и получают развитие феокритовские мотивы состязаний пастухов-музыкантов, соперничества и дискуссий между юношами, влюбленными в одну и ту же девушку, а также мотивы сватовства, преподнесения подарков родителям, похищения невесты, узнавания настоящих родителей приемными детьми и др.

Повествование Карамзина, хронологически и концептуально принадлежащего сентименталистскому ответвлению в литературе Просвещения, по фактическому материалу и по идейному наполнению слишком далеко отстоит от пастушеской темы и имеет мало общего как с буколическим жанром в традиции Лонга, так и с пасторальным нарративом «Моральных сказок» Мармонтеля. Пасторальный мотив в повести Карамзина, хотя и заявлен в самом начале повествования, развития в нем не получает. Нарисованная Карамзиным деревенская картина лишена характерной для буколики идеализации естественной жизни на лоне природы, атмосферы наивности и простоты сельского быта, интонации умиления пастушеской жизнью. Выполненная в унылых тонах, эта пасторальная зарисовка введена в текст как формальный буколический признак, книжный маркер, «жанрово-стилевой код» (Салова, с. 37) и оставлена без продолжения, в зачаточном состоянии. Она выполняет функцию поэтической заставки для трагического рассказа, предваряет печальное настроение, сопровождающее дальнейшее повествование, и создает контраст с идиллической картинкой у камина – готового фона для развертывания события, формально напоминая о стиле ведения рассказа, сцепления и нанизывания историй позднего Возрождения у Чосера и Боккаччо.

В истории, рассказанной Карамзиным, которую традиционно ставят в ряд восприемниц буколики и произведений с сюжетом, «истертым и тривиальным к концу XVIII в.», пастушеская фабула и художественный монтаж пасторальных сцен лишь внешне напоминают о распространенной литературной традиции, но внутренне подготавливают слушателя, предварительно разогрев его любопытство, к противоположному жанрово-сюжетному решению проблемы разлученных влюбленных. Повествование движется в направлении, противодействующем оптимистическому сюжету античной буколики, получившем развитие во французской просветительской пасторали.

Повествование в «Острове Борнгольм» в целом выдержано в духе и тональности записок образованного молодого человека XVIII в., путешествующего по Европе и по северному морю и в пути столкнувшегося с неким социальным и этическим анахронизмом. Молодой человек потрясен неожиданным открытием, не вяжущимся с его представлениями о просвещенном времени, и в этом, на наш взгляд, главная функция вставной истории о несчастной любви двух молодых людей. Мотив верности в любви и покрытый тайной конфликт, сопряжены с некой запретной темой и очевидно противоположны буколической идее непорочных отношений, классическим примером которых является история любви Дафниса и Хлои в романе Лонга. В основной тональности трагическая история влюбленных в «Острове Борнгольм» почти полностью совпадает со средневековой историей разлучения Абеляра и Элоизы в патриархальном средневековом обществе, в котором родительская воля и ее влияние на судьбу детей были непоколебимы и неподсудны.

История Карамзина отличается свежестью и новизной сюжетной обработки, особой ностальгической интонацией и приемом перевертывания мотивов, которые поменялись здесь местами (Салова, с. 40). В перевернутом виде карамзинский рассказ напоминает истории Феокрита в обновленной элегической обработке Андре Шенье. По Карамзину, верность в любви не спасает любовников и насильственная разлука не придает им мужества для борьбы за свою любовь. Более того, бедная Лила смиряется с обстоятельствами и безропотно принимает назначенное ей наказание и отрекается от любви – не столько от безвыходности своего положения, сколько из искреннего убеждения, что ее страсть, с которой она не может совладать, преступна. Такой молодая женщина остается в воспоминании путешественника – замкнувшейся в своем горе, испуганной чем-то и не желающей раскрыть свое сердце перед незнакомцем, готовым выслушать ее.
 
Следует согласиться с позицией ученых (Г.А. Гуковский, В.Э. Вацуро), отнесших это произведение Карамзина к традиции литературной готики. Но трактовка мотива инцеста как несущего «основную идейную нагрузку» в «Острове Борнгольм» вызывает ряд вопросов. В том контексте, в котором разворачивается основной психологический конфликт в рассказе Карамзина, есть высокая доля соблазна искать причину разлучения влюбленных в кровосмешении, что имело место в европейском бытии и противоречило нормам религиозной жизни христиан Средневековья и раннего Просвещения, но не считалось преступлением, требующим жестокого наказания. Сохранились документы, подтверждающие, что если церковь устанавливала факт  заключения брака между близкими родственниками, такой брак аннулировался церковным судом даже по прошествии длительной совместной жизни, рождения детей в кровосмесительном супружестве, пользовании общим наследством и имуществом и пр. Средневековая история знала случаи, когда мужчина вступал в новые брачные отношения с разрешения церкви после расторжения незаконного (кровосмесительного) брака.*

В повествовании Карамзина наличие родственной связи между возлюбленными, а следовательно и мотив инцеста не подтвержден ни семантически, ни когнитивно. Хотя исследователи воображают эту связь по аналогии с просветительскими произведениями, где такая тема присутствует и даже стоит в центре повествования, а именно: в нравственной повести Мармонтеля «Аннетта и Любен» (см. анализ у Пахсарьян, Саловой, с. 41–43) В этой повести рассказывается о любви между двоюродными братом и сестрой, трактуемой как невинное искреннее чувство, морально оправданное судом. Ранее мотив недозволенных связей возникает в повести Лонга, где сатирически изображены нравственная распущенность отпрысков богатых семейств из соседней Метимны, злодейская разнузданность тирских пиратов, развращенность барских слуг в образе Гнатона, воспылавшего мерзкой страстью к красавцу Дафнису.

У Карамзина разлучение любовников объясняется некой «родительской клятвой», а не родственными узами. Путешествующий рассказчик, начиная «ужаснейшую историю», сообщает, что речь пойдет о действующих лицах, связанных меж собой «страшной тайной». Тайна до конца не раскрывается и «модус неопределенности» (Вацуро) сохраняется до конца повествования. В повести Лонга также господствует атмосфера тайны: родители Дафниса, подневольные люди, и родители Хлои, из свободных пастухов Лесбоса, только в самом конце истории открывают секрет рождения своих приемных детей–подкидышей, вскормленных один – козой (Дафнис), другая – овцой (Хлоя). Когда тайна становится явной, конфликт счастливо разрешается: молодые люди находят своих богатых родителей, которые справляют им знатную свадьбу.

Какая тайна связывает молодых людей и владельца замка на острове Борнгольм, «почтенного седовласого старца», чей родственный статус по отношению к молодой женщине, запертой в пещере, никак не обозначен? В рассказанной истории ответа на этот вопрос нет, завеса над тайной любви не поднята, запретная история не разгадана. Нарратив тайны в повествовании Карамзина затуманен размышлениями молодого путешественника над судьбой несчастных и словами сострадания, но сама тайна сгущается, неопределенность нарастает и не заканчивается вместе с рассказом – не поучительным, как у Мармонтеля, не буколическим как у Лонга. Цель Карамзина состоит не в том, чтобы прославлять честную пастушескую жизнь и естественную любовь на лоне природы, а показать ужасы примитивных и жестоких отношений, сохранившихся в самый просвещенный век.

Разумеется, можно трактовать отношения Лилы и ее возлюбленного как тождественные инцесту, пусть даже оправданные просветителями как «естественное состояние», как «зов природы» в обществе дикарей. Но возможны и иные трактовки «преступной любви» в контексте истории разлучения влюбленных, известные в том числе из литературы, а следовательно и иные расшифровки поведения смиренной Лилы и загадочного старика, владельца островного замка. В частности, в ареал «преступных отношений» попадает недозволенная любовь с точки зрения религиозных распрей или языческих суеверий, нарушения неписанных законов примитивного естественного общества с племенным устройством, как в «Атале» Рене де Шатобриана, посвятившего своего современника в языческие представления о невозможности сочетания браком местного юноши с  девушкой-христианкой. Шактас, выступивший против традиций и неписаных законов рода, был вынужден бежать со своей возлюбленной от преследований соплеменников и скрываться в диких лесах, где Атала, не выдержав испытаний, погибает.   

Рассказ Карамзина об удивительных встречах и приключениях путешественника во время странствий, вставленный в рамку повествования у разожженного камина, выполняет функцию развлекательную. Здесь нет противоречия, ибо в ранг развлекательных повествований входили и неистовые истории жуткого содержания в готическом стиле. Фокусировка на мотиве разлучения молодых людей «родительской клятвой» ничего не объясняет, но отсылает к истории любви и гибели разлученных Ромео и Джульетты, доподлинно не связанных родством, но ставших жертвами некой давней родительской клятвы и семейного раздора, причину которых уже никто не помнит. Именно давняя вражда семейств и взаимная клятва, память о которой передавалась от поколения к поколению, приводит к несчастью и смерти детей Монтекки и Капулетти, не пожелавших смириться с расставанием из-за ненависти представителей их родов друг к другу. Подобный конфликт мог скрываться за «родительской клятвой» в повести «Остров Борнгольм» Н. Карамзина.

Примечания

* В исторических анналах Европы можно найти тому подтверждение, например в истории рода де Муленов в Нормандии. Речь идет о Вильгельме (Гийоме) де ля Фалез, сыне Готье, сире де Мулен де ла-Марш, умершем 19 oктября 1100 г., историю которого рассказывает Ордерик Виталий (Orderic Vitalis). Этот Вильгельм де Мулен был женат дважды. От первого брака с Альбередой де Мулен (или Альбредой), дочерью Гидмунда («Albereda Guidmundi filia», Albreda de Moulins), он имел двоих сыновей – Вильгельма-младшего и Роберта («Guillelmum et Rodbertum»). Этот брак был признан католической церковью кровосмесительным и аннулирован церковным судом из-за кровного родства (консангинитета)(consanguinity). После расторжения брака с Альбередой, которая была старше его на 10 лет, по сведеним от Ордерика Виталия, Вильгельм женился на Дуде, дочери Валерана де Мёлана, от которой также имел двух сыновей – Симона и Хьюго, носивших тот же титул сир (seigneur) де Мулен де ля Марш де ля Фалез, как и младший сын Вильгельма от Альдереды – Роберт, унаследовавший родовое поместье матери после разрыва ее брака с отцом, ибо развод по церковным правилам того времени означал также лишение Вильгельма-старшего наследства и титула, полученного при заключении брака с Альдередой де Мулен и зафиксированного хартией (Normandy dukes). Эта средневековая история говорит нам, что преступление Лилы и ее возлюбленного было более тяжким, чем инцест.

Литература

Вацуро В.Э. Готический роман в России / В. Вацуро, Т. Селезнева. М.: Новое литературное обозрение, 2002.
Карамзин Н. М. Остров Борнгольм // Карамзин Н.М. Повести. М.: «Художественная литература», 1987.
Лонг. Дафнис и Хлоя // Греческий роман; сост. М. Томашевская. М.: Правда, 1988. С. 169 – 244.
Пахсарьян Н.Т. Пастораль в теоретическом осмыслении ХVII – ХVIII веков (Рапен, Фонтенель, Дюбо, Мармонтель, Флориан ) // Пастораль: метаморфозы идеала и реальности : сборник научных трудов; отв. ред. Саськова Т. В. М.: Человек, 2015. С. 60 – 67.
Салова С. Дафнис и Хлоя: фабула о разлученных влюбленных в повестях Н.М. Карамзина «Бедная Лиза» и «Остров Борнгольм» // ХVIII век как зеркало других эпох; XVIII век в зеркале других эпох. Спб: Алетейя, 2016. С. 35–46.
Charles Cawley. Medieval Lands. A prosopography of medieval European noble and royal families. 2006-2020. Normandy dukes. Dukes of Normandy. Chapter 1. I. SEIGNEURS de MOULINS-la-MARCHE. 911–1106.