Старуха с двух высоких холмов. Часть восьмая

Глава -- 8

Баллада о винных воришках растопила сердца и души, объятые теплотой радости люди всех мастей и сословии стали выплескивать слова, бросая их друг другу порождая застольные беседы в порыве чего кто то из присутствующих за столом пытался выведать истории давно позабытые и стёртые временем -- секреты окутанные тайной и, по сей день интригующие и будоражащие умы людей. Сквозь смех и многоголосье народа прозвучали слова Глазуний адресованные сидящему напротив проповеднику

-- Ваше высоко преосвященства, позвольте спросить у вас? Помните ли вы тот день, когда посмели придать сырой от дождя земле, почившую от самой старости деву, которая жила в гордом одиночестве, на двух высоких холмах.

Священник с радостью оставил бы слова Глазуний без внимания, хотел бы сделать вид что не услышал, но не тут то было. Видимо мимо этой злополучной истории было не так просто пройти. Стол вновь замер, будто мир кто то наделённый силой поставил на паузу и пауза это с каждой секундой привлекала внимание всех посетителей, что было уже не отвертеться. Прищурив веки и поправив золотой орнамент веры на своей груди с пронзённым Господом на пирамиде проповедник взволнованно произнёс

-- Фёкла -- Старуха с двух холмов? Ты о той, кто бремя своей преданности перед мужем павшим на полях войны в самом рассвете сил, пронесла сквозь времена до самой погибели.

Голос проповедника не тронула дрожь и ответ его казался твердым как камень, но все видящая Доротея как никто на этом свете понимала, что это история как кость в горле стояла у собеседника.

-- Фёкла -- повторила Доротея -- стало быть её так звали. Да, именно о ней.

-- Так, и что вас интересует? -- Не показывая волнения задал вопрос проповедник.

-- Будто бы вы не знайте. -- Несокрушимо ответила Доротея.

-- О чём я должен знать?

С этими словами проповедника Глазунья засмеялась, но смех этот не казался насмешливым, скорее он был сочувствующим, наполненным яростью и мщением. Вальдемар, наделённый властью за столом, наблюдая за этим разговором мог бы в миг остановить его дальнейшее развитие, но что-то его сердцу подсказывала не вмешиваться и потому заняв выжидательную позицию безмолвно позволил развиваться этому полному таинственностью диалогу.

-- Поглядите на него -- сквозь смех приговорила Глазунья. Далее скрестив три пальца она приложила их ко лбу, потом переместила руку на левую сторону живота, после на правую и снова поднесла их ко лбу с этим молитвенным жестом она продолжила обращаться к проповеднику -- Амин, да услышит мою молитву Отец небесный. Да сокрушит Он всякого, кто посмеет примерить на себя одеяние Его.

Слова Доротеи задели проповедника до самых его основ и потому полный гневом он сжал правую ладонь в кулак, после стукнул по столу

-- Как ты смеешь, нечисть сквернословить. Тебе ли взывать создателю, твоими ли устами обращаться к Нему, которая продала свою душу темным силам и кого в народе нарекли ведьмой.

-- Да, я ведьма, но в отличии от вас я не загубила ни одну душу, а напротив спасла многих от болезней и злых чар, быть может и от самой смерти.

-- От смерти! Небеса смеются над тобой -- с ехидной улыбкой произнёс проповедник -- Фёкла та была мертва, понятно вам всем. Три дня она лежала на алтаре в помещении, в которой был холод такой, что судороги хватали и не единого выдоха из её груди не вырвалось, иначе хоть кто-то, это заметил бы.

-- Слепой на слепце у алтаря. Вы даже не удосужились вызвать врачевателя, пожалели пару деревяшек, для той, которая всю свою жизнь вам и вашему храму жертвовала от всего сердца.

С этими словами под проповедником заскрипел стул, и тишина словила саму тишину, скрип уловила взволнованная толпа, которая накрылась от смятения. Пламя свечей прыгало на лицах людей, под золотистым вольфрамовым светом, отбрасывая танцующие тени, будто сами стены дома прислушивались к этому разговору.

Доротея чуть наклонила голову, глаза её блестели холодной решимостью. Она не отрывала взгляда от проповедника, лишь кратко оглядываясь во круг и ожидая ответные слова, которые не заставили себя долго ждать.

-- Вольному воля, рабу рабство, злодею наказания, а ведьме... -- На этом слове у проповедника пропал голос, будто он забыл слово, которое должен был применить, но оно сбежала с его памяти, спряталось в кромешный уголках его сознания. Он был растерян и в какой то миг осознав, что слово то решающее утрачено безвозвратно. Он принялся читать молитву безмолвно, лишь шевелением губ, спрятавшаяся за густой бородой, всё ещё давала понять окружающим, что проповедник в деле.

-- Люди ищут спасения в храмах, но зачастую находят лишь отражение своих собственных страхов и пороков. -- Не жалея собеседника, слова подобно кинжалу, вонзила в сердце Доротея, продолжая оставлять невидимые глазу раны -- как и вы святой отец, место спасения обрели, нечто иное противоположное вашей религии. От того ваш язык засох и не в состоянии больше выплёвывать слова с вашей паршивой пасти.

Проповедник схватил графин с вином и наполнив свою чащу до краев жадно опрокинул в свою глотку, после чего смахнул рукавами капли с бороды, во весь голос произнёс обращаясь ко все разом

-- Вы смейте обвинять храм, лживые слова из уст ведьмы оскверняют алтарь? — прохрипел он -- вы, приходите сюда с ветром в голове и кидайтесь по скудными словами думая, что сможете посеять сомнение там, где верность к вере, подобно незримому ядру вселенной, её основе, к самой бесконечности?

Глазунья не ответила сразу. Она лишь медленно постучала пальцами по столу, словно считала несметное количество ударов судьбы, а после некоторое время погодя тихо произнесла -- амин, — а потом продолжила, обращаться к проповеднику подобно к злому року, который забыл слово -- да услышит моя молитва небо и земля. Вы все на одно лицо, веками играйтесь судьбами тех, кто вам доверял. Вы строите свои стены из обещаний и угодничества, вы то самое отребье, которое порабощает людей не во славу имени Его, а во славу нашего короля Паладина Пополая, во славу тем кому вы служите на самом деле. У меня к вам вопрос народ, неужто Господь присоединится к нашему столу, когда за ним сидит тот, кто заживо схоронил одинокую старушку.

С последними словами Глазуний проповедник, услышал шорох чужих шагов за своей спиной и испугался, что вздрогнул. Напряжение возрастало, толпа зашепталась:

-- Неужто грех на душу взял наш владыка.

-- Я знал её, Фёкла! Всё о чём говорит Доротея, всё правда.

-- Говорят, что она задохнулась, лишь под утро следующего дня.

-- Да я тоже слышал эту историю от людей всё правда.

Кто-то схватился за душистый хлеб и оторвав кусок стал нервно покусывать его, кто-то схватился за край стола и не отпускал, а кто-то ещё продолжал шептаться за столом.

-- Ведьма права, Господь не станет жаловать нас своим присутствием, когда за столом грешник.

-- Да Он не особо нас жаловал и в прошлые годы.

-- Да, что там годы столетия.

-- От того Он и не показывался, что каждый раз душегуб за столом сидел.

-- Прям как в той басне: Сотня лет и день один, скорее Дьявол в гости забежит, Господь нас так и не простит.

Голоса за столом ложились друг на друга порождая гору гоноров, но уже не песнопения. Неурядица так и бросалась в глаза и слепа ложилась на ухо, но уже не лаская слух, а больше его сотрясая. В порыве разных голосов казалось разговор проповедника и Доротеи был утрачен, но не тут то было, как сидящая рядом Феодосия проронила не аккуратно сложенные слова в сторону стола, но адресованные проповеднику, кто в хоре различных голосов уловил задевшее его нутро речь пиковой старушки

-- Ни одну старушку с двух холмов сгубил, а ещё и сторожа по следам её пустил. Мерзавец!

-- Тише, народ, Тише -- Вдруг во весь голос прокричал проповедник. С брошенными словами он дьявольским взглядом посмотрел на пиковую бабушку и дождавшись безусловной тишины, стал к ней обращаться

-- Что ты сказала? Повтори! Кого я ещё по следам той старухи отправил на тот свет, как я полагаю ещё в одной загубленной душе меня обвиняешь.

Бабушка Феодосия не ожидала такой реакции проповедника и кажись перчатки были брошены и отступать было уже некуда и потому сделав глубокий вдох она без промедления вступила с ним в словесную перестрелку

-- Будто бы тебе не знать, забыл, что по её следам от испуга и сердечного приступа сторож отправился на тот свет, который работал на том кладбище -- в ярости высоким голосом крикнула Феодосия.

-- От испуга, сторож! -- стал держать ответ проповедник -- Какого чёрта с таким больным и слабым сердцем он работал в столь зловещем месте.

-- Такого чёрта и работал, что семью кормить надо было. Здоровье ему больше не позволяло спину гнуть во славу тех, на кого ты так усердно трудишься за лёгкие и грязные деревяшки, батюшка.

-- Во славу тех на кого я работаю? Я служу лишь священному алтарю и Господу нашему, Кто шепчет мне на ухо мысли свои. Вот кому я служу и деревяшки здесь абсолютно не причём.

-- Не уж то Он, тебе дураку не нашептал на твои окаянные уши, что ты мерзавец живого человека схоронил, с чем обрёк бедную на невыносимо тяжёлую и мучительную смерть.

-- Права Феодосия, что тут сказать -- прохрипел в пол голоса Гектор.

-- Да кто его знает -- ответил ему тот, кто любил говорить: последовательность любит счёт -- женщины взбредёт им всякое в голову -- не подумав произнёс Габри. Слова его быстренько упали на уши бубновой дамы Венеры, которая тихо наблюдала за происходящим, но не стерпев произнесённые из уст Габри слов как сразу накинулась на него и проповедника.

-- Женщины говорите во всём виноваты, это значит мы выдумали. Знайте чем вы господин бывший чиновник и этот душегуб в рясе отличается друг от друга?

Габри удивлённо посмотрел на Венеру, словно глазами в безмолвии отвечал ей -- Чем же? -- по крайне мере бубновой даме так показалось и не сбавляя натиска и так не дождавшись ответа в гневе произнесла -- Ни чем не отличаетесь. Вы две тёмные материи, которые поглощаете свет, высасывая жизненные силы у окружающих людей --.

-- Та старуха, Фёкла она была знакома с нашим чиновником -- вдруг послышался один из женских голосов, который продолжил доносить свои мысли в слух -- она однажды жаловалась в жандармерию, что чиновник по имени Габри уже в третий раз не докладывает ей начисления от пенсиона в размере трёх тысяч деревяшек --.

На лице Габри скользнула не видимая улыбка взяв платок он смахну проступивший пот на лысой голове, после чего не выдавая страха твердым голосом и никем не заметным сарказмом произнёс в ответ -- Не было такого, ни какой Фёклы знать не знал, и никогда в жандармерии докладных от нее не принимал. Ложь, да и только --.

-- Ложь говоришь -- опять пошла в атаку Венера -- не знаю как Фёкла, но меня ты точно хотел на три тысячи деревяшек надуть, но не вышла -- подняв указательный палец вверх с гордостью произнесла бубновая дама. Габри в свой черед, разведя руки в сторону с той же улыбкой и спокойным голосом произнёс

-- Раз не вышло, значит не дурил. Я же говорю обвинения все эти не обоснованы и не имеют под собой никакой доказательной базы.

-- Точно, точно -- довольно приговорил проповедник покачивая головой и поглаживая рукой золотой орнамент с пронзённым копьём Господа на пирамиде. Кажись тень было во разговора проповедника и Феодосии спряталось за диалогом Габри и Венеры, но как только служителю алтаря стоило голосом напомнить о себе, что он ещё присутствует за столом, что он ещё живой, как вышедшие из эмоционального контроля женщины снова набросились на проповедника.

-- Голос божий -- приговорила во весь голос Доротея -- снова заскрипел своим ангельским голоском.

-- Сидел бы уже помалкивал, нет надо было напомнить о себе, что он ещё не умер -- произнесла в след Феодосия.

-- Да разве такие умирают? -- произнесла Венера.

-- Умирают, но после того, как изведут всех на свете. -- добавила Феодосия.

-- Молчать, не позволю -- снова стукнув кулаком об стол крикнул проповедник, на что молниеносно прозвучал ответ из уст Доротеи

-- Сам бы молчал и сидел бы тихо хвост поджав и никто о тебе не вспомнил.

-- Ты знаешь как нам обидно -- произнесла Феодосия -- лишь одна мысль, что тебя бросили живём в гроб и на глухо присыпали двух метровой толщей сырой земли, так пугает, что страх на прочь исчезает.

-- А ещё поговаривают, что старуху ту с двух холмов, ваш священный алтарь приговорил. Якобы у неё сундук золота был припрятан и вы им овладели. -- Сама того не хотя тихо приговорила Аламея, но слова её вырвались в миг тот, когда тишина застыла за столом и потому была услышана всеми.

-- Ты, ещё кто дитя? -- Зловеще посмотрел на молодую даму проповедник. Беатрис почувствовав не ладное сделала шаг вперёд и заслонила от грозного взгляда побледневшее отражение своей подруги, которой стала не по себе. Венера мама Аламеи застыла от растерянности, но глядя на своё любимое дитя в мгновении бросилась её защищать.

-- Ты на моего ребёнка мерзавец не смей глазами свирепыми смотреть. Сказала что слышал, сказала, что люди говорят, а говорят люди, что ты и твой алтарь извели бедную старуху из за злата и серебра.

-- Каков мерзавец -- прокричала Доротея -- Я сюда пришла в надежде, что Он Господь явиться и я преклоню перед ним колени, дабы просить Его всемогущего, что бы Он воскресил моего племянника, кого твой король послал на смерть, но разве Он явится, когда за столом сидит таков подлец и убийца.

-- Просить Его, что бы Он воскресил мертвого -- прокричал проповедник -- Ты, что ведьма, сума сошла. Мертвый на то и мертвый, что он уже не живой и даже Он не способен оживить.

-- Ложь, гнусный мерзкий проповедник. Ему всё по силу и Он однажды уже возвращал, или ты забыл о легенде, об отважном храбрец, который пал на поле боя у ручья.

-- Я думал ты ведьма, а оказалась полной дурой -- безжалостно приговорил проповедник.

Доротея застыла, как вдруг с её черных как омут глаз вырвалась слеза, которую она даже не стала смахивает своей костлявый рукой. Подняв правую руку, проповедник стал указывать пальцем на тень бубновой дочери, которая спряталась за спиной Беатрис и зловеще приговорил

-- А тебе деточка, придется ответить за ложные обвинения, перед правосудием.

Эти слова служителя алтаря бросили вызов Арлекино, кто не сдержавшись встал со своего места и хулиганским голосом стал обращаться к проповеднику

-- Вы батюшка руками своими перед носом у людей не трясите, мало ли что может случиться, вдруг у вас кости хрупкие и ненароком пальчики ваши сломаются.

С этими словами Арлекино Беатрис жалостно посмотрела на Вальдемар и безмолвно просила его вмешаться, просила обуздать его, земного наместника и вернуть порядок за праздничный стол. Вальдемар улыбнувшись Беатрис, поднялся с места и положил начало своим словам

-- Дорогие мои, я долго наблюдал и не вмешивался, поскольку считаю, что слова брошенные друг другу украшают праздничный стол, но ситуация к моему большому сожалению на мой взгляд вышла из под контроля. Буйства и безумия я допустить не могу, а так же обращаюсь к вам ваше святейшество и хочу напомнить, что в этот день считается грехом призывать к ответственности и правосудию кого бы ни было, тем более уж, не говоря о хрупкой, беззащитной девушке.

Вальдемар нарочно сделал паузу, дабы подтвердить от проповедника, что он более не имеет претензии к юной бубновой даме. Служителю алтаря ничего не оставалось, как ответить благосклонностью на просьбу тамады

-- Слова сказанные в этот праздничный день, будь они отравленные ядом или же присыпаны сладким мёдом пусть растворятся в пустоте.

-- Аминь -- ответил Вальдемар, продолжая говорить -- Я хотел бы поднять этот тост за почившую старую деву, которая жила у двух высоких холмов. Я лично не имел чести с ней знаться, но слышал о ней только хорошее. Преданность, доброта, гостеприимство, все эти слова ступали с ней на протяжении всей её жизни и она ими дорожила. Так поднимем наши чаши в лице Фёклы, за все кого с нами нет, пусть земля им будет пухом, а воспоминания живут в наших сердцах.