Огненный коктейль

ГЛАВА 1. ДЫМ

Вика не сразу поняла, что плачет. Сначала просто дрожали руки, а по щекам текли странные, горячие капли. Она смахнула их тыльной стороной ладони, но они появлялись снова. «Идиотка, — ругала себя мысленно. — Совсем идиотка». Слово «дура», брошенное ей в спину, все еще висело в воздухе, вонзившись осколками в горло.

Символ вечера, который должен был быть легким и веселым - коктейль В-52. Максим заказал его со своей обычной снисходительной ухмылкой: «Выпьешь для храбрости». Бармен с загадочной поуулыбкой зажёг верхний слой. Она и выпила  через трубочку этот взрывной напиток, названный то ли в честь американского стратегического бомбардировщика, то ли трехцветной ядерной  бомбы, которую он нёс. Сладкий и сливочный вкус. Не для храбрости, а чтобы не разбить стопку ему в лицо.

— Молодые люди сегодня легко воспламеняются, — прозвучало совсем рядом. Голос был низким, спокойным, без тени жалости или любопытства. — И так же быстро сгорают. Оставляя других в дыму.

Вика резко обернулась. За соседним столиком сидела импозантная немолодая женщина.
 Строгая шёлковая блуза цвета увядшей розы, ни одной лишней складки. Серебряная нить в тёмных волосах. И глаза. Усталые, умные, видевшие виды. Они смотрели не на Вику, а сквозь неё, куда-то в точку на мокром стекле, где растекались огни города.

— Он не сгорел, — хрипло сказала Вика, вытирая лицо. — Он уехал на такси. А я… — она махнула рукой в сторону пустого бокала, — в дыму, да.

Женщина медленно перевела на нее взгляд. Улыбнулась. От этого в уголках ее глаз собралась паутинка морщин — не старых, а прожитых. — Дым рассеется. Всегда рассеивается. Меня зовут Светлана.

— Вика.

— Виктория-победительница, — констатировала Светлана, и в ее голосе снова не было насмешки. Была простая констатация факта, как будто она читала имя по табличке. — А победить сейчас не получается?

— Я даже не понимаю, с кем воюю, — вырвалось у Вики с такой искренней болью, что она сама испугалась.

Светлана кивнула, как врач, выслушавший симптом. Поманила официанта, заказала две порции воды со льдом и лимоном. "Охладись, Виктория! " Заказала не спрашивая.

ГЛАВА 2. УРОК ГЕОГРАФИИ

Разговор задался не сразу. Он тонул в паузах, в звуках песен из колонок, в смехе подруг Светланы у бара. Но Светлана не давала ему увянуть. Она задавала странные, неудобные вопросы не о Максиме, а о ней. О чем она мечтала в пятнадцать? Что чувствовала, когда впервые солгала родителям? Боится ли она тишины?

Вика отвечала сбивчиво, удивляясь самой себе. Она никогда не говорила этого вслух. И Светлана внимательно слушала. Не перебивая. Ее внимание было плотным, осязаемым, как стена, в которую можно упереться, чтобы не упасть. Про себя Светлана лишь сказала, что разведена, дети взрослые и что гуляет с коллегами из отдела архитектуры и градостроительства при мэрии. "Не главный архитектор, но... Я у них начальница" - и махнула рукой на своих шумных товарок.

— В чем главная роскошь моего возраста, Вика? — внезапно спросила Светлана, отпивая воду. — Не в деньгах. Не в свободе. А в праве молча уйти от того, что тебя ранит. Не объясняя, не доказывая, не получая санкции. Просто — «мне это неинтересно». И всё.

Вика почувствовала, как внутри что-то обрывается. Какая-то струна, годами натянутая между «надо» и «хочу», лопнула с тихим звоном. Она засмеялась. Смех вышел хриплым, истеричным, облегчающим.

— Пойдем, я покурю, — сказала Светлана, вставая. — А то мои фурии там уже разошлись не на шутку.

В курилке не было никого, пахло холодом, влажным деревом и чужим табаком. Вика, бросившая курить на первом курсе, взяла предложенную сигарету просто чтобы занять чем-то руки. Они молча смотрели в одну точку — на дождь, барабанивший по крыше.

— Вам… Света… не страшно? — неожиданно спросила Вика.
— А чего бояться?
— Ну… что все уже понятно. Что новые «B-52» закончились. Остались только проверенные, дорогие коньяки. Без сюрпризов.

Светлана медленно повернулась к ней. В ее глазах, обычно таких спокойных, вспыхнул быстрый, острый огонек. Не обиды. Интереса. Так смотрит хищник на незнакомую, но потенциально вкусную добычу.

— Ты глубоко ошибаешься, девочка моя, — тихо, почти ласково сказала она. — Новые «B-52» — они как раз самые опасные. Потому что ты не знаешь, как твой организм отреагирует. Будет ли это кайф или анафилактический шок. В моем возрасте такие эксперименты очень болезненны. Но от этого они только ценнее.

Она сделала шаг вперед. Расстояние между ними исчезло. Вика замерла, залитая волной ее парфюма — полынь, кедр, жженый сахар. Светлана подняла руку. Кончики ее холодных пальцев легли на щеку Вики и медленно, с невыносимой нежностью, провели от виска к подбородку, будто стирая следы слез, грязи, всего прошлого вечера.

— Ты сейчас вся — один большой, живой, дрожащий вопрос, — прошептала Светлана. Её глаза были как два бездонных колодца, в её дыхание пахло ментолом и дорогим вином. — И в этом твоя сила. Не в ответах. Ответы — для стариков.

И тогда Вика перестала думать. Она наклонилась вперёд. Это не было решением. Это было падением. Их губы встретились сначала неуверенно, вопросительно. Но Светлана ответила. Нежно, но без тени сомнения. Ее рука легла на затылок Вики, не притягивая, а просто фиксируя этот момент в пространстве и времени. Ее губы были мягкими, опытными, влажными. Они не атаковали. Они приглашали. Приоткрывались, позволяя Вике самой решить, как глубоко она хочет зайти в этот новый, темный лес.

Шум кафе, гул в ушах, стук дождя — все слилось в один низкий гул, потом исчезло. Осталось только это: тепло, ментол, сладость чужого вина и всепоглощающая, оглушительная тишина внутри.

Они разъединились. Вика прислонилась к холодному стеклу, пытаясь поймать дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Видишь? — Светлана выдохнула вверх струйку дыма. Ее губы блестели. — Коньяк — он предсказуем. А это — никогда.

— Я не знаю, что это было, — честно выдавила Вика.

— Это и есть тот самый новый, опасный коктейль, — улыбнулась Светлана. И ее улыбка теперь была совсем другой — не материнской, а хищной, заговорщицкой, полной обещаний и интриги.— Боишься пробовать дальше?

Вика посмотрела в эти такие притягательные глаза — усталые, мудрые, но безумно живые. И поняла, что боится только одного: что этот момент закончится, и она снова окажется на том же стуле, с той же пустотой внутри. Она кивнула.

— Поедем ко мне, — сказала Светлана, не как приказ, а как естественное продолжение фразы. — Там тихо. И можно не торопиться.

ГЛАВА 3. НОВЫЕ КАРТЫ

Квартира Светланы оказалась точным отражением ее самой: минимализм, дорогие материалы, полный порядок и абсолютная, звенящая тишина. Здесь не было ничего лишнего. Книги в идеальных стопках, чертежи на широком столе, макет какого-то здания, одна большая  абстрактная картина на стене. Воздух пах кофе и тем же парфюмом.

— Не смотри на меня так, будто ты в музее, — сказала Светлана, сбрасывая туфли. — Здесь живут. Правда, редко.

Она подошла к Вике и снова коснулась ее лица. Но теперь ее прикосновения были иными — не утешительными, а изучающими. Пальцы скользили по линии брови, скулы, шеи, как будто она читала рельеф незнакомой местности.

— Ты не должна ничего, — тихо сказала Светлана, глядя ей прямо в глаза. — Ни оправдываться, ни благодарить, ни сопротивляться. Ты можешь только чувствовать. Или не чувствовать. Это тоже выбор.

Она начала расстегивать пуговицы на платье Вики. Медленно. Когда ткань соскользнула на пол, Вика не стала прикрываться. Воздух комнаты обнял ее кожу, и это было не холодно. Это было… честно.

Светлана смотрела на нее. Не как мужчина — с восторгом или желанием. Смотрела как скульптор на глыбу мрамора, в которой уже угадывается шедевр.

— Совершенство, — выдохнула она. И это прозвучало не как комплимент, а как диагноз.

Она повела Вику в спальню. Поцелуи начались снова, но теперь это было методичное, неспешное исследование. Каждый дюйм кожи становился объектом внимания. Светлана читала ее тело, как сложный текст, находя смыслы там, где Вика видела только плоть. Когда ее губы коснулись живота, Вика вздрогнула и бессознательно приподняла бедра, моля о чем-то большем. Светлана лишь мягко приложила ладонь к ее лобку, успокаивая.

— Тише. Никуда не торопимся. У нас целая ночь. И, надеюсь, не одна.

То, что последовало дальше, не укладывалось ни в один опыт Вики. Это не было сексом в привычном понимании. Это была литургия. Ритуал поклонения не ей, а самой чувственности, воплощенной в ней. Каждое прикосновение языка, рук и губ было точным, выверенным, бесконечно терпеливым. Оно не требовало, не брало. Оно предлагало. И Вика, сдавленная всю жизнь чужими ожиданиями, наконец-то смогла расслабиться и принять. Принять наслаждение как дар, без долга ответить тем же.

— Так… так никто никогда… — вырвалось у нее хриплым шепотом, когда волна отступила, оставив после себя дрожь в коленях.

Светлана приподнялась. Ее губы были влажными, глаза в полумраке блестели, как у большого хищного зверя.
— Это был только первый урок географии твоего тела, — сказала она. — Хочешь увидеть, что на самой дальней карте? Ту, которую обычно прячут?

Она не ждала ответа. Ее поцелуи поползли дальше. По внутренней стороне бедра, к колену, к икре. Вика, уже опьяненная, не понимала, куда это ведет. Пока губы Светланы не коснулись ее щиколотки. А затем — подъема стопы.

Это было настолько неожиданно, настолько выходило за рамки любого эротического сценария, что Вика ахнула от чистого шока. Светлана взяла ее ступню в ладони, как драгоценность, и начала исследовать. Ее язык скользил по своду, между пальцев, с болезненной, щекочущей нежностью. Она обхватывала губами каждый палец, и Вика чувствовала пульсацию, тепло, легкий вакуум — ощущения, знакомые по другим ласкам, но здесь, в этом контексте, звучавшие как кощунство и откровение одновременно.

Она лежала, парализованная, наблюдая, как эта утонченная, взрослая женщина совершает нечто абсолютно безумное и прекрасное. И в этот миг, когда сознание Вики уже полностью распалось, Светлана вернулась к началу. Быстро и точно. Ее язык, еще хранящий соленый привкус кожи, нашел ту самую, сокровенную точку уже не как исследователь, а как полководец, берущий штурмом последнюю крепость.

Оргазм, нахлынувший на Вику, был не взрывом изнутри, а обрушением всего мира сверху. Он пришел не из одной точки, а со всех сторон сразу — от кончиков пальцев ног, от вздрагивающих мышц бедер, от свода стопы, который только что был в чужом рту. Он сомкнулся в центре с такой сокрушительной силой, что она не закричала, а задохнулась. Тело выгнулось в немой, бесконечной дуге, мир рассыпался на миллионы искр и утонул в ослепительной белой пустоте.

Когда она пришла в себя, по ее щекам текли слезы. Не от горя. От облегчения. Будто кто-то снял с ее души тяжелый, невидимый панцирь, который она носила годами, даже не замечая его веса.

Светлана лежала рядом, вытирая ее слезы большим пальцем.
— Видишь? — прошептала она. — Все тело — это орган любви. Нужно только найти к нему ключ.

ГЛАВА 4. РАСЩЕПЛЕНИЕ

Их симбиоз возник сам собой, как трещина в льдине под солнцем. Вика, голодная до одобрения и границ, и Светлана, истосковавшаяся по искренности и спонтанной жизни. Светлана не требовала быть всегда рядом. Их встречи стали для Вики кислородной маской. Набрав воздуха, она… помирилась с Максимом.

Он пришел с розами и детским раскаянием в глазах. Она смотрела на него и чувствовала не любовь, а тяжелую, но удобную привычку. Разорвать это было страшно. Это был сценарий «нормальной жизни», прописанный обществом, родителями, ее собственными ранними мечтами. Светлана же была параллельной вселенной — слишком прекрасной, слишком хрупкой, чтобы в ней можно было жить постоянно.

Так она начала жить на два фронта. С Максимом — все было просто, привычно, немного скучно. Светланой — сложно, страшно, безумно глубоко. Она раскололась пополам, и трещина проходила через самое сердце. Она не выдержала. После одного особенно нежного и горького вечера со Светой она разрыдалась и выпалила все. Про Максима. Про свой стыд. Про невозможность выбора.

Признание повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Вика ждала бури, крика, хлопнувшей двери. Но Светлана просто выдохнула дым от сигареты и устало провела рукой по лицу.

— Значит, я твой запретный плод? Твой личный «B-52»? — спросила она без эмоций.
— Нет! Ты… ты другое. Ты — целый мир. А он… он просто дом.
— Дом, из которого постоянно хочется сбежать в мир, — констатировала Светлана. — Логично.

Она встала и подошла к окну. Вика смотрела на ее прямую, непробиваемую спину и была уверена,, что сейчас потеряет все.

— Свет… прости. Я уйду.
— Зачем? — Светлана обернулась. В ее глазах не было ни гнева, ни боли. Был холодный, ясный свет понимания. — Разве я когда-либо ставила тебе ультиматум? Я дала тебе выбор.

Она подошла и взяла Вику за подбородок, как в их первую встречу.
— Ты хочешь сбежать от своих терзаний. А я предлагаю в них разобраться. Прямо здесь. Прямо сейчас.

И ее поцелуй в этот раз был другим. Не исследующим. Не соблазняющим. Он был утверждающим. Твердым, властным, не терпящим возражений. Он говорил: «Ты моя, даже если ты не только моя». И от этого противоречия что-то в Вике надломилось и освободилось. Весь стыд, вся вина выплеснулись наружу не в слезах, а в яростной, ответной страсти.

На этот раз инициатива была за ней. Она, дрожащими руками, расстегнула блузку Светланы. Под тканью открылась не идеальная, девичья грудь. Грудь женщины. Полная, тяжелая, с кожей, потерявшей упругость, но обретшей мудрую, шелковистую мягкость. На ней была история — серебристые растяжки, как карта прожитых бурь, темные ареолы. Вика прижалась к ней щекой, слушая ровный, ускоренный стук сердца. Потом ее губы нашли сосок. Она училась. Ласкала, пробовала, слушала тихие стоны над собой. Это был новый язык, и она оказалась способной ученицей.

Позже, в темноте, они лежали, сплетенные как корни двух деревьев, выросших из одной скалы.

— Я не знаю, кто я, — тихо сказала Вика в потолок. — С ним — я одна. С тобой — совсем другая. И мне нужны обе. Это же ненормально.
— «Норма» — это статистика, а не императив, — так же тихо ответила Светлана. — Представь, что гетеро и гомо — это не два лагеря, а два полюса. А между ними — целый континент. Большинство людей живут где-то на этом континенте. Твое влечение к нему не отменяет влечения ко мне. Оно другое. И в этом богатство.

Она говорила о шкале Кинси, а потом о пансексуальности.
— Это когда важна не упаковка, а суть человека. Его музыка. Можно любить музыку, а не только скрипку или рояль.

Для Вики это было откровением. Стены в ее голове рушились, открывая горизонты. Ее метания, ее стыд — это не было патологией. Это было… жизнью. Сложной, полной, настоящей.

— Значит, я не испорченная?
— Ты живая. И твоя жизнь слишком ценна, чтобы запихивать ее в узкие чужие ящики. Пока это дает свет, а не разрушает — все правильно.

Вика прижалась к ее плечу, и впервые за много дней в ее душе воцарилась не эйфория, а мирная, глубокая тишина.

ГЛАВА 5. ХРУСТАЛЬНЫЙ ДВОРЕЦ

— Стоит ли говорить ему? — спросила Вика как-то утром.
— Ты сама знаешь ответ, — Светлана протянула ей чашку кофе. — Он не поймет. А главное — он не должен всего понимать. Мир не крутится вокруг его картины мира. Сыграем в игру. Я буду твоей одинокой, немного эксцентричной мамой, которая нуждается в заботе и компании умной девушки. Он даже проникнется уважением к твоей «доброте».

Гениальность плана была в его циничной простоте. Через неделю Вика, сжимая в кармане кулаки, привела Максима «в гости к маме». Светлана в строгом платье, с искусно замаскированной сединой, была безупречна: сдержанная, интеллигентная, слегка отстраненная. Она со знанием дела говорила с Максимом об инновациях в ИИ-сфере,  мировой политике и даже о футбольных трансферах. Он, польщенный вниманием и качественным коньяком, расцвел.

— Классная у тебя мама, — сказал он потом Вике. — Не нудит и не ворчит, как моя. И такая умная! Навещай ее почаще.

Так Вика поселилась в хрустальном дворце своей новой жизни. Он был хрупким, сложным, невероятно красивым. Иногда, лежа рядом со спящей Светланой, она думала, что их любовь — это тот самый «B-52». Слоистая, обжигающая жидкость с горьковатым послевкусием. И пока слои не смешаются в один огненный глоток, можно наслаждаться каждым из них. Горьким. Сладким. Опасным. Своим.

Однажды, под шум осеннего дождя, когда голова Светланы лежала у нее на животе, Вика тихо напела строчку из давно засевшей в голове песни: «Ты стала мне второю мамой…»

Светлана не открыла глаз. Только губы ее тронула едва заметная улыбка.
— Ужасные стихи, — прошептала она. — Но мелодия… ничего.
И ее рука легла на бедро Вики — теплая, твердая, тяжелая. Как единственная неоспоримая правда в самой сердцевине этой прекрасной, многослойной как коктейль лжи.