Гляжу близоруко. Вероника Долина

Ее песни пленяют своей простотой, искренностью, задушевностью. О ее творчестве говорят, что она «поет поэзию».


Серая шейка

Какие тут шутки, когда улетает семья?
Последствия жутки — об этом наслышана я.
Судьба не копейка! Мне попросту не повезло.
Я Серая Шейка. И мне перебили крыло.

Семья улетает. Прощайте, прощайте, семья!
Меня угнетает, что сестры сильнее, чем я.
«Взлетай, неумейка!» — мне это с небес донесло.
Я Серая Шейка. И мне перебили крыло.

Гляжу близоруко, гляжу безнадежно во мглу.
Но я однорука и, значит, лететь не могу.
«Счастливо, счастливо!» — кричу я вдогонку семье.
Тоскливо, тоскливо одной оставаться к зиме.

Тоскливо и жутко готовиться к лютой зиме.
Последняя утка! Последняя утка на это земле.
«Судьба не копейка!» — мне здешние птицы твердят.
Я Серая Шейка. Пуская меня лисы съедят.



Не пускайте поэта в Париж

Не пускайте поэта в Париж,
Пошумит, почудит – не поедет.
Он поедет, туда, говоришь,
Он давно этим бредит?

Не пускайте поэта в Париж,
Там нельзя оставаться.
Он поедет туда, говоришь,
Не впервой расставаться?

Не пускайте поэта в Париж,
Он поедет, простудится, сляжет,
Кто ему слово доброе скажет?
Кто же тут говорил, говоришь?

А пройдут лихорадка и жар,
Загрустит ещё пуще:
Где ты, старый московский бульвар?
Как там бронзовый Пушкин?

Он такое, поэт, существо,
Он заблудится, как в лабиринте,
Не берите с собою его,
Не берите его, не берите.

Он пойдёт, запахнувши пальто,
Как ребёнок, вокруг оглядится,
Ну и что говоришь, ну и что,
Он бы мог и в Москве заблудиться?

Всё равно, где ни жить, говоришь,
Кто поймёт, говоришь, не осудит?
Не пускайте поэта в Париж,
Он там всё позабудет.

Всё равно, где ни лечь, говоришь,
Под плитой да под гомоном птичьим?
Не пустили б поэта в Париж,
Он лежал бы на Новодевичьем.


Трещина

И пытаясь в себе заглушить
Нарастающий гул камнепада,
Говорю себе: надобно жить
На краю этой трещины, надо.

Эти злые, кривые края
Прорывают, ты видишь, бумагу,
Это трещина, милый, моя,
И не двигаюсь дальше ни шагу.

И по гладкому камню скребя,
И, срываясь с него беспощадно,
И пытаясь в себе заглушить
Нарастающий гул камнепада,
Говорю себе: надобно жить
На краю этой трещины, надо.

Эти злые, кривые края
Прорывают, ты видишь, бумагу,
Это трещина, милый, моя,
И не двигаюсь дальше ни шагу.

И по гладкому камню скребя,
И, срываясь с него беспощадно,
Реклама

fili.qalaqurifamily.ru
Умоляю себя и тебя:
“Это трещина, трещина, ладно”.

Без обиды тебе говорю,
Накопив непосильною кротость:
Отойди же, не стой на краю:
Эта трещина, может быть, – пропасть.

Из твоей оскудевшей любви,
Из улыбки тяжёлой, нервозной,
Вижу трещину в самой крови,
Незапёкшейся, чёрной, венозной.

И пытаясь в себе заглушить
Нарастающий гул камнепада,
Говорю себе: надобно жить
На краю этой трещины, надо.

***
Чем глуше ночь, тем слаще грезы,
Чем солоней, тем веселей.
Но час от часу ярче розы
На рынках Родины моей.

Усаты ушлые ребяты,
Наперебой и нарасхват.
Они ни в чем не виноваты —
Никто ни в чем не виноват.

Чем гуще стих, тем больше прозы,
Чем голос тише, тем страшней.
Все ярче полыхают розы
На рынках Родины моей.

Блестят шипы, манят бутоны,
Благоуханье все нежней,
А сердца тоны, полутоны
Слышней, слышней, слышней…

***
Смеркалось, только диссиденты
руками разгоняли мрак,
любви прекрасные моменты
не приближалися никак,

когда, помыслив хорошенько,
не срам, не пасквиль, не донос,
всемирный голубь Евтушенко
письмо за пазухой принес.

Я над ответом хлопотала,
письмо вертела так и сяк,
но что-то в воздухе витало,
один лексический пустяк,

чего ждала, уж не команды ль —
спаси меня и сохрани,
но все твердили — Эмка Мандель,
и было отчество в тени.

Кого спрошу, никто не дышит
в окошко дома моего,
и каждый пишет, да не слышит,
кругом не слышит ничего.

Обременен нездешней славой,
любимец всех концов Земли,
наш письмоносец величавый
исчез в сапфировой дали.

На всякий случай на пожарный
я в Шереметьево приду
с цветами глупыми, пожалуй,
стоять в каком-то там ряду.

Смеркалось — да — но тих и светел
приемник "голоса" ловил.
Один Коржавин нас заметил
и чуточку благословил.

***
Поль Мориа, уймите скрипки!
К чему нагрузки?
Его натруженные хрипы —
Не по-французски.

Пока строка как уголь жжётся —
Пластинка трётся.
Пусть помолчит, побережётся —
Не то сорвётся.

Всадник утренний проскачет,
Близкой боли не тая,
Чья-то женщина заплачет,
Вероятно, не твоя.

Лик печальный, голос дальний —
До небес подать рукой.
До свиданья, до свиданья,
До свиданья, дорогой.

А кто-то Гамлета играет,
Над кем не каплет.
И новый Гамлет умирает —
Прощайте, Гамлет!

Но вот и публика стихает,
Как будто чует.
Пусть помолчит, не выдыхает —
Его минует.

По таганским венам узким
Изливается Москва.
А вдова с лицом французским —
Будет много лет жива.

Вон газетчик иностранный
Дико крутит головой.
Кто-то странный, кто-то пьяный,
Кто-то сам — полуживой.

Усни спокойно, мой сыночек, —
Никто не плачет.
О, этот мир для одиночек
Так много значит!

Переулочек глубокий —
Нету близкого лица.
Одинокий, одинокий,
Одинокий — до конца.

***
Была ещё одна вдова.
О ней забыли.
Ну, может, вспомнили едва,
Как гроб забили.

Она жила невдалеке,
А шла в сторонке.
Был уголок в её руке
От похоронки.

Она привыкла и смогла
С другим быть рядом.
Она давно уже жила
Иным укладом.

Но день июльский — стынет кровь,
Какой морозный.
Кому бессмертную любовь
В наш век бесслёзный?

Его отбросило волной —
Её прибило.
Она была его женой,
Она любила.

Не приближаясь, стороной
Идет по кромке.
По самой кромке от взрывной
Его воронки.

Была ещё одна вдова
В толпе гудящей.
Любовь имеет все права
Быть настоящей.

Друзья, сватья и кумовья —
Не на черта ли?
А ей остались сыновья
С его чертами.

***
Я сама себя открыла,
Я сама себе шепчу:
Я вчера была бескрыла,
А сегодня - полечу.

И над улицей знакомой,
И над медленной рекой,
И над старенькою школой,
И над маминой щекой.

Как ни грело всё, что мило,
Как ни ластилось к плечу -
Я вчера была бескрыла,
А сегодня - полечу!

Над словцом неосторожным,
Над кружащим над листом,
И над железнодорожным
Над дрожащим над мостом.

То ли дело эта сила,
То ли дело - высота!
Я вчера была бескрыла,
А сегодня я не та.

Кто-то Землю мне покажет
Сверху маленьким лужком…
На лужке стоит и машет
Мама аленьким флажком.

Было время - смех и слёзы,
Не бывало пустяков.
Слева - грозы, справа - грозы,
Рядом - стаи облаков.

Как ни мучились, ни звали,
Кто остался на лугу -
Я вчера была бы с вами,
А сегодня - не могу…

***
Не хочешь ли, милая птичка,
На лапку колечко надеть?
И будет у нас перекличка.
И будем друг другом владеть.

Еще полетим к океану.
Еще насладимся теплом.
По этому зимнему плану-
Все люди сидят за стеклом...

Сидят- и почти что не дышат
В холодные ночи и дни.
На окнах заснеженных пишут
Короткое что то они.

Свои номера телефонов,
Простые свои имена.
Суровых январских законов
Тут прописи и письмена.

На праздничной этой неделе
Чтоб все таки грелась душа-
Мы новые кольца надели,
На темные окна дыша.


***
Помилуй, Боже, стариков,
Их головы и руки!
Мне слышен стук их башмаков
На мостовых разлуки.

Помилуй, Боже, стариков,
Их шавок, Васек, мосек…
Пучок петрушки, и морковь,
И дырочки авосек.

Прости им злые языки
И слабые сосуды,
И звук разбитой на куски
Фарфоровой посуды.

И пожелтевшие листки
Забытого романа,
И золотые корешки
Мюссе и Мопассана.

Ветхи, как сами старики,
Немодны их одежды.
Их каблуки, их парики —
Как признаки надежды.

На них не ляжет пыль веков,
Они не из таковских.
Помилуй, Боже, стариков!
Помилуй, Боже, стариков…
Особенно — московских.