Неприятная неожиданность

Утро Шуры началось с неприятной неожиданности. Только открылись глаза, как желудок сжался в холодный, скользкий узел. Горло сдавило. Вскоре Шурино тело стояло, согнувшись над белой фаянсовой чашей унитаза, извергая в неё вчерашний ужин с неистовой силой. Процесс этот был долог и мучителен, растянувшись на четыре тягучих часа. Завтрак, едва успевший коснуться пищевода, последовал за ужином в канализационные глубины. Мир сузился до кафельной плитки и спазматических сокращений живота.
К полудню наступило некоторое облегчение. Тошнота отступила, превратившись в назойливый, но терпимый фон. Дышать стало легче, воздух перестал обжигать лёгкие едкой горечью. Однако, едва отпустило одно, как нагрянуло другое – внезапное, непреодолимое, дикое желание солёного. Не просто солёного, а «СОЛЁНОГО» до оскомины, до сухости во рту, до кристалликов соли на губах.
Руки сами потянулись к холодильнику. Оттуда извлеклись две трёхлитровые банки, доверху набитые огурцами, мутными от рассола. Хруст раздавался гулко в тишине кухни. Один огурец, второй, третий… Банки пустели с пугающей скоростью. Между хрустами в ход пошёл увесистый кусок сала, белого, пронизанного солью и чесноком. Жир таял на языке, соль щипала. Но и этого показалось мало. Взгляд упал на балкон. Там, на верёвке, болтались тушки сушёной рыбы – целых три килограмма! Рыба исчезала чешуйчатыми лентами, оставляя на пальцах липкий налёт и острый, морской дух.
Желудок, только что успокоившийся, взбунтовался с новой силой. Тяжесть солёной плоти, огурцов, сала и рыбы стала невыносимой глыбой. Желудок начал недовольно бурчать и сжиматься. Знакомая тошнота, коварная и липкая, снова поползла по пищеводу к горлу, как змея по ветке. Медитация помогала подавить рвотный рефлекс, но всё равно ощущалось, как солёный ком перекатывается внутри.
И тут, в этой липкой, солёной, тошнотворной мгле, стали лезть в голову странные мысли. Не просто мысли, а обрывки фраз, пугающие слова, от которых холодела спина. Перед внутренним взором мелькали странные, нелепые, а порой и откровенно ужасные картинки: гигантские надувные шары, ползущие младенцы с рыбьими хвостами, медицинские инструменты непостижимого назначения. Образы накладывались друг на друга, сплетаясь в кошмарный калейдоскоп. Всё это вихрем кружилось, сгущалось, выкристаллизовываясь в одно единственное, чудовищное, нелепое слово. Оно пульсировало в висках, стучало в зубах, заполняло всё сознание своей неотвратимой очевидностью.
«БЕРЕМЕННОСТЬ!» – вырвалось наконец из сдавленного горла Шуры. Но слово это не прозвучало в тишине. Оно вылетело наружу в сопровождении всего съеденного солёного богатства – огурцов, сала, рыбы, – обратно в белоснежную чашу унитаза, с грохотом и брызгами рассола.
И тогда наступило полное, ледяное осознание. Неизбежность. Абсурдность. Катастрофа. Тело Шуры охватила мелкая, беспощадная дрожь. Судорожные спазмы выворачивали уже пустой желудок наизнанку, извлекая из него лишь желчь и ужас перед жестокостью мира. Ибо факт, теперь уже неоспоримый и дикий, застыл в воздухе, отравленном запахом рвоты и солёной рыбы.
Мысли путались, в голове возникали ужасные видения: представлялось, как живот растёт, как ходит в женскую консультацию, как окружающие смотрят с недоумением и укором. Эти образы были настолько яркими, что Шуру начала охватывать паника.
Но чем мысли становились больше, тем сильнее становилось ощущение, что что-то не так.
К вечеру уже нельзя было отрицать, что с телом происходит что-то странное. Чувствовалась слабость, тошнило, а аппетит на солёное не исчезал. Прибавился ещё один симптом – с солёным хотелось ещё и сладкого. Была попытка найти информацию в медицинской энциклопедии, но всё, что там находилось, только усиливало панику.
— Может, это какой-то редкий вирус? Или... отравление? – вылетали слова, лихорадочно листая страницы.
Но чем больше находилось информации, тем больше разрасталось убеждение, что единственное логичное объяснение – это то самое слово, которое нельзя было произнести вслух.
«Этого не может быть» — сознание цеплялось за хрупкие соломки.
Последующие дни стали временем парализующего отрицания, что заставило сидеть дома, отменив все дела. Весь мир сузился к наблюдению: к каждому урчанию, каждому новому приступу тошноты, каждому дикому пристрастию к солёным огурцам, которые теперь пожирались прямо из банки, сидя на полу холодной кухни. Мысли путались: то безумные теории о редких желудочных паразитах, имитирующих симптомы, то возникал холодный ужас, представляя, как растет живот.
Сомнения грызли изнутри сильнее любой тошноты. Боясь встретить соседей, увидеть в их глазах догадку. Мир за окном стал враждебным и слишком ярким. Решение созревало медленно и мучительно, как нарыв. Оно пришло на четвёртый день после того, как была подсчитана в уме дата... того самого сомнительного вечера два месяца назад. Это уже было похоже на чистосердечное признание. Страх перед неизвестностью пересилил страх перед позором. Надо идти. К врачу. Любому. Только бы это прекратилось.
Поход к врачу был капитуляцией, признанием того самого кошмара реальным. Но жить в этом подвешенном состоянии, между надеждой и ужасом, стало невыносимо. На пятое утро, не столько решимостью, сколько животным страхом сойти с ума, надев просторную, безразмерную одежду, натянув капюшон, пришлось отправиться в поликлинику.
В поликлинике, в душном коридоре, сидеть пришлось целую вечность, уставившись в потолок и пытаясь мысленно сформулировать жалобы так, чтобы не прослыть сумасшедшим человеком. Когда Шуру пригласили в кабинет терапевта, ноги стали ватными, голова кружилась сильнее обычного.
В кабинете сидел усталый терапевт лет пятидесяти, листавший какую-то карточку, пахло формалином и равнодушием.
— Ну, в чём проблема? — спросил он, не глядя.
Шурино шуршание на краю стула, было единственной живой эмоцией в этом кабинете.
— Меня тошнит… уже несколько дней. И… тянет на солёное. Очень. И на сладкое тоже, одновременно. Слабость. Эмоциональная нестабильность. И... — в горле пересохло и подступил ком. — И… в животе… странные ощущения.
Врач поднял на него взгляд.
— Пищевое отравление. Диета, активированный уголь. Следующий.
— Подождите! — Шуру бросило в жар. — Это… это не просто отравление. Оно не проходит. И тянет конкретно на солёные огурцы, на сало, на воблу… килограммами. И… кажется, что-то шевелится.
Последняя фраза была произнесена почти шёпотом. Врач оценивающе посмотрел на Шуру поверх очков. В голове у Шуры пронеслось: «Он сейчас вызовет санитаров. Он видит всё. Он знает».
— Шевелится, — без интонации повторил врач. — Внутри. По утрам. И на солёненькое тянет. — Он взял ручку и начал что-то медленно выводить в карточке. — Половая жизнь ведёте? Стандартная?
— Что?! Да... то есть, как обычно...
— Гм. А в последнее время не замечали за собой интереса к... вязанию, например? Или к обустройству детских комнат в мебельных каталогах? Непроизвольного умиления при виде колясок?
— Нет! — абсурдная ситуации стала достигать космических масштабов. — Какое вязание?! Я говорю о шевелении!
— Шевеление, — медленно повторил врач. Он открыл ящик стола, достал старый потрёпанный справочник, стал его листать. — Тошнота, извращённые вкусовые пристрастия… ощущение шевеления… — Он пробормотал что-то себе под нос, затем ткнул пальцем в страницу. — Глистная инвазия? Нет, при ней обычно худеют. Опухоль гипофиза? Маловероятно… — Он закрыл справочник и уставился на Шуру с искренним, почти научным любопытством. — А вы случаем не… не глотали ничего необычного? Может, морскую свинку? Или у вас есть склонность к ипохондрии? Симптомы, знаете ли, весьма… избирательные. Очень напоминают…
Он не договорил, но его взгляд, скользнувший по свободному свитеру Шуры, сказал всё. В кабинете повисла нелепая, оглушительная тишина. По Шуриной спине пробежали ледяные мурашки. Абсурдность ситуации достигла апогея: взрослый человек, сидит и сгорает от стыда, в то время как терапевт в недоумении чешет затылок, пытаясь диагностировать либо беременность, либо проглатывание морской свинки.
— Это не ипохондрия, — хрип вырвался из горла Шуры. — Я… я что, по-вашему, это придумываю?
— Ясно, — врач поставил точку. — Видите ли, коллега... то есть, гражданин. Клиническая картина, безусловно, яркая. Очень. Но есть один нюанс, который, на мой взгляд, полностью перечёркивает версию о, скажем так, классической этиологии ваших симптомов. — Он сделал паузу для драматизма. — Вы — мужчина. Анатомически. Физиологически. Судя по документам. И по внешнему виду.
— И что?! — в отчаянии воскликнул Шура. — Может, это чудо медицины! Редкий случай
— Чудо медицины, — скептически протянул врач. — Ладно. Разрешите осмотреть. — Быстрый, профессиональный осмотр живота. Никаких изменений, уплотнений, округлостей. — Вижу. Гм. Ну что ж... — Он сел обратно. — Странные случаи бывают, — философски заметил врач, пожимая плечами. — Психика — тёмный лес. По всем физическим параметрам вы здоровы. Посоветовать могу только одно: сдать общие анализы и, если симптомы не пройдут… — он сделал многозначительную паузу, — …обратиться к более узкому специалисту. К гастроэнтерологу. Или к… неврологу. На всякий случай. Хотя, конечно, с вашим-то полом…  лучше, наверное, к психиатру — Он развёл руками, окончательно запутавшись. — Попробуйте отдохнуть. И, на всякий случай... — он всё же не удержался, — присмотрите себе хорошего акушера-гинеколога. Мало ли.
Шура вышел из кабинета, чувствуя себя не просто растерянным, а полностью уничтоженным. Врач не разрешил загадку, а лишь погрузил её в ещё более сюрреалистичную бездну. Дома, в полной тишине, он сел на кухонный стул, положив руку на живот. И снова почувствовал тот едва уловимый, предательский толчок изнутри. Не газ, не спазм. Что-то живое.
«Нет, этого не может быть», — отчаянно подумал он, но отрицать было уже бессмысленно. Катастрофа перестала быть вероятностью. Она стала его новой реальностью, тихой, пугающей и абсолютно абсурдной. Шура понял, что его жизнь уже никогда не будет прежней. И теперь ему предстояло решить, что делать с этим знанием.