Домой вернулась не она

Сначала это казалось глупой и даже милой затеей.
Семеро детей, от двенадцати до пятнадцати лет, собрались у старой автобусной остановки, где фонарь мигал, как уставший глаз. За их спинами оставался живой посёлок — тёплые окна, запах ужина, лай собак. Впереди была заброшенная деревня, о которой взрослые говорили вполголоса, будто она могла их услышать.
— Да там ничего нет, — смеялся Пашка. — Пустые дома и снег.
Снег действительно был. Он скрипел под ногами, и в тишине этот звук казался слишком громким. Дома стояли неровной цепочкой, почерневшие, с заколоченными окнами. В закатном свете они напоминали стариков с выбитыми зубами.
Им нравилось бояться понарошку.
Они заходили в дома, пинали пустые кастрюли, находили выцветшие фотографии, читали вслух чужие письма и хохотали. Смех отражался от стен и возвращался каким-то другим — глухим, с задержкой, словно в доме его сначала слушали, а потом только отпускали обратно.
В одном из домов, самом большом, они нашли детскую комнату. Игрушки стояли на полках аккуратными рядами, почти как в музее. Плюшевый медведь смотрел прямо на дверь стеклянными глазами.
— Их будто кто-то недавно расставил, — тихо сказала Аня.
— Да брось, — отмахнулся Пашка. — Просто никто не трогал.
Лера присела возле полки.
— А пыли почти нет…
И тогда в доме что-то щёлкнуло.
Не громко. Даже не совсем как звук. Скорее как внезапная мысль, от которой по спине пробежал холод.
Дверь за ними закрылась сама.
Смех оборвался.
Снаружи стемнело слишком быстро. Окна потемнели и стали похожи на чёрные зеркала. В них отражались дети, стены, игрушки.
И ещё кто-то.
Высокий. Непомерно худой.
Они бросились к выходу. Ручка не поддалась. Пашка дёрнул её ещё раз, потом ударил плечом в дверь.
Без толку.
Стены словно начали медленно двигаться. Воздух стал тяжёлым. В доме запахло влажной землёй и чем-то сладковатым, похожим на гнилые яблоки.
— Это розыгрыш… — прошептала Маша.
Никто ей не ответил.
Из коридора послышались шаги.
Медленные. Тяжёлые.
Будто кто-то заново учился ходить.
Пашка обернулся.
— Где Лера?
Никто не знал.
Только что она стояла рядом.
Теперь её не было.
Потом исчезла Маша.
Потом ещё один.
Дети начали держаться друг за друга, но это не помогало. Стоило кому-нибудь отвернуться или моргнуть — рядом становилось на одного человека меньше.
Последней осталась Аня.
Она забилась в угол, зажав рот ладонью.
В чёрном стекле окна она увидела движение за своей спиной.
Аня медленно подняла глаза.
Из темноты выходило что-то похожее на человека. Слишком тонкое, слишком длинное. Оно двигалось неловко, будто не привыкло к собственному телу.
Лица у него не было.
Там, где оно должно было быть, что-то дрогнуло.
И Аня увидела знакомые черты.
Свои.
Утром Аня пришла домой сама.
Без куртки.
Без шапки.
Но совершенно не замёрзшая.
Мать бросилась к ней, обняла — и сразу отпрянула. Девочка была горячей, почти обжигающей.
— Где остальные? — прошептала мать.
Аня посмотрела на неё долгим, неподвижным взглядом.
— Они теперь дома, — сказала она. — Там… где всегда были.
С тех пор Аня почти не спала.
Иногда по ночам она вставала и подходила к окну. Прижимала ладони к стеклу и долго смотрела в темноту.
А если кто-нибудь проходил мимо дома, ему иногда казалось, что за спиной девочки стоят ещё несколько фигур.
Они тоже смотрели в окно.
Заброшенная деревня больше не была пустой.
Она просто нашла новых жильцов.