Трагикомедия в Воздухе

Научно-философские наблюдения, изыскания, опыты и умозаключения
10

Вот к небу взлетел шар. Прозрачный, он отражал всё подряд с поразительной бесцеремонностью: и белые облака, плывущие в вышине и явно куда-то опаздывающие; и золотые лучи солнца, которые, судя по всему, пытались прожечь дырку, но безуспешно; и зелёную траву внизу, которая шелестела громко. Шар поднялся выше, качаясь на ветру. И вдруг замер. А потом — «Хлоп!» — лопнул, рассыпавшись на ровно тысячу тридцать семь мелких капель (последнюю никто не считал, она упала на лысину проходившего мимо регистратора шаров), которые тут же исчезли в воздухе, оставив после себя лёгкий запах детского мыла и недоумения.
Не успел регистратор (человек в сером, с циркулем и огромной книгой «Учёт Взлётов и Падений, том XLII») занести первый шар в графу «Лопнувшие без достижения высоты 5 аршин», как, покачиваясь с преувеличенной важностью, поднялся другой. Он был чуть больше, чуть ярче — прямо-таки кричаще-оранжевый, как мандарин. Казалось, вот-вот он поцелует само небо в его синюю, слегка обвисшую щеку! Но судьба его была предрешена с математической точностью: шар завис над лысиной регистратора, тот чихнул от запаха мыла — и «Хлоп!» Шара не стало. Лишь лёгкий туман осел на циркуль, заставив регистратора скривиться.
Третий шар взметнулся вверх с такой силой, что ослепил не только зрителей, но и воробья, сидевшего на соседнем заборе. Воробей упал замертво. Шар же был словно сделан не из мыла, а из спрессованных радуг и детского восторга. В его переливах мелькали целые континенты, лица неизвестных королей и рецепт идеального борща. «Вот это да!» — воскликнул кто-то снизу. «Да ну?» — усомнился другой. И шар, будто обидевшись на скепсис, «Хлоп!» — лопнул, обдав сомневавшихся радужной пылью. Мир стал ярче на три секунды, потом снова поблёк.
Шары поднимались один за другим: пятый, десятый, сотый, тысячный. Как горох из дырявого мешка судьбы. Каждый был уникален: один — полосатый, как больничный халат; другой — в горошек, как платье тётушки Агафьи перед приступом мигрени; третий — квадратный, что само по себе было вызовом законам физики и хорошего тона. И в каждом — человек! Точнее, его Мечта.
Вот в скромном, чуть мутноватом шаре летит человек. Он мечтает… о новом горшке варенья. Огромном! С вишнёвыми косточками! Шар зависает, будто обдумывая столь материальную мечту. «Хлоп». Человек и горшок (пока ещё воображаемый) падают вниз. Регистратор ставит галочку: «Мечта не взлетела. Причина: недостаточная воздушность цели».
Вот другой — мечтает о всемирной славе трубадура. Начинает петь прямо в шаре. В голосе у него чувствуется фальшь. Шар содрогается, морщится и… «Хлоп» раньше положенного срока. Слава оказалась тяжеловата.
Третий грезит о бессмертии. Его шар надувается особенно упруго, блестит перламутром. «Ура!» — думает человек. «Не ура!» — думает невидимая иголка судьбы. «Хлоп». Бессмертие отложено. Регистратор зевает и записывает: «Пункт 7б: Преждевременный хлоп из-за чрезмерного самомнения».
Но! Среди тысячи лопнувших мыслешаров плыли и другие — особенные. Те, что не поддавались дурацким законам вероятности и иголкам судьбы. В них тоже были люди. Но это были… особенные люди.
Вот Пушкин! Его шар лёгок, воздушен и периодически сам собой складывается в четверостишия. Он пролетел над Чёрным морем, оставляя за собой волнистый след, похожий на строчку «Буря мглою небо кроет…». Море внизу попыталось ответить бурей, но Пушкин был уже далеко.
Вот Леонардо да Винчи! Он не просто летит — он крутит педали диковинного аппарата, приделанного к корзине шара. Аппарат скрипит, пыхтит и выдаёт клубы разноцветного дыма. Сам Леонардо что-то бурно чертит в блокноте, периодически выкрикивая: «Эврика! Трение! Подшипник! Пропеллер! Варенье!» Его шар был наполнен не просто воздухом, а кипящим котлом любознательности и запахом жжёного дерева от его велосипеда.
А вот и Распе! Он сидит верхом не просто на шаре, а на огромном пушечном ядре! Настоящем! Ядро жужжит, как шмель, а Распе хохочет до слёз, размахивая шляпой и крича: «Ниже! Ниже! Пролетите мимо той башни! Видите даму в окне? Она роняет платок! О, незабываемо!» Его смех раскатывается громом, заставляя мелкие, неуверенные шары лопнуть от зависти. Регистратор в ужасе закрывает уши и роняет циркуль.
Эйнштейн! Он взлетел не просто вверх, а как-то вбок и одновременно вперёд во времени. Его шар оставлял за собой светящийся шлейф из формулы E=mc;, которая постоянно пыталась свернуться в клубок, но Эйнштейн терпеливо её распутывал пальцем. Он смотрел туда, где пространство искривлялось, как промятый цилиндр, и улыбался, поправляя носки разного цвета. «Интересно, — бормотал он, — если шар лопнет здесь, услышат ли «хлоп» в соседней галактике? Или там это будет звучать как «бульк»?»
Вот Шагал! Его шар — это бурлящий котёл красок. Он не плыл — он танцевал вальс с коровой, летящей над Витебском. Вокруг них кружились синие скрипачи, зелёные влюблённые пары и жёлтые ангелы с рыбьими хвостами. Ангелы играли на расчёсках, а рыбы парили вверх брюхом. Сам Шагал подбрасывал в воздух клочки холста, которые тут же превращались в маленькие, кричаще-яркие шарики. Некоторые тут же лопались («Хлоп!»), осыпая зрителей брызгами ультрамарина и охры.
А вот Королёв! Он сидел не в корзине, а на настоящем ковре-самолёте собственной конструкции, который он привязал к особенно большому шару в виде Спутника. Ковёр то и дело норовил полететь в сторону, но Королёв уверенно рулил, сверяясь с астролябией, сделанной из консервной банки. Его шар кружил вокруг другого, скромного, серенького шарика, в котором сидел, погружённый в расчёты, Циолковский. Тот что-то чертил на облаке мелком, периодически вздыхая: «Эх, сопротивление среды… Эх, многоступенчатость… Эх, варенье кончилось…» Королёв подлетал ближе и кричал: «Константин Эдуардович! Смотрите, третья космическая почти получилась!» Циолковский ворчал: «Почти — не считается, Сергей Павлович. И ковёр ваш… это несерьёзно!»
Ньютон! Его шар был тяжел на подъём, как мешок с философскими камнями. Он поднимался медленно, с достоинством, постоянно норовя приземлиться обратно на землю, особенно под яблонями. Ньютон сидел, задумчиво глядя вниз, и бормотал: «Гравитация… Всё притягивается… Но почему тогда шары летят вверх? Абсурд! Нарушение закона! Или…» Тут ему на голову падало яблоко (откуда? на такой высоте?). «Хлоп!» — взрывался очередной мелкий шар завистника. Ньютон вздрагивал, тёр ушибленное место и продолжал: «…Или закон требует поправки на коэффициент мыльной нелепости? Интересно…»
Кого только не было в этом небесном карнавале! Вот Достоевский в тёмном, нервном шаре, который то взмывал ввысь, то резко падал вниз, заставляя писателя судорожно креститься и бормотать что-то о «слезинке ребёнка» и «подполье». Вот Кулибин пытается приладить к шару крылья и парус, крича: «Экономьте воздух, граждане! Используйте ветер!» Его шар описывает немыслимые пируэты и едва не сталкивается с шаром Менделеева, который висит неподвижно, разложив облака по таблице и пытаясь определить атомный вес смеха.
Одни шары лопались («Хлоп! Хлоп! Хлоп!»), не достигнув даже высоты колокольни, падая вниз со своими разбитыми горшками варенья, несбывшимися славой и бессмертием. Другие плыли дальше, оставляя за собой следы из формул, стихов, красок и смеха. Но все они, даже те, что исчезли в мгновение ока, успевали отразить в своей хрупкой оболочке весь мир: солнце, облака, траву, свет, лысину регистратора и падающего воробья. И в этой мимолётности, в этом абсурдном зеркале — была их странная, необъяснимая красота.
Мыльные пузыри! Хрупкие, нелепые, недолговечные создания. Они существуют лишь для того, чтобы взлететь и лопнуть. Но именно в этой хрупкости и заключена их дикая магия. Они напоминают нам, что жизнь — это такой же мыслешар: короткий, абсурдный, наполненный воздушными замками и неизбежным «Хлопом». Но пока он летит — в нём может отразиться целая вселенная. Или хотя бы очень смешная рожа.
А шары продолжали подниматься. Один, особо наглый, попытался зарегистрироваться как «Постоянно летающий объект». Регистратор, уставший и покрытый разноцветными пятнами от лопнувших гениев, махнул рукой и записал: «Объект № ХХХХХ. Название: «Мечта о Бесконечности». Статус: Временно летающий. Причина будущего падения: Закон Гравитации, Статья 1, Пункт «Хлоп»».
«Хлоп!» — лопнул шар прямо над его головой, обдав его липкой мечтой о вечности. Регистратор вытер лицо, вздохнул и открыл новую страницу в книге. Бесконечная комедия с хлопком в финале продолжалась. Где-то высоко смеялся Распе, Эйнштейн вычислял скорость звука «хлопа», а Пушкин сочинял эпиграмму на лысину регистратора. И каждый новый шар, даже самый маленький и нелепый, был частью этого великого, вечного движения вверх — к небу, к звёздам, к невозможной, смешной, прекрасной Мечте. Пока не «Хлоп».