Моё разделение на ноль

 


Зеркало в прихожей было моим главным союзником и самым беспощадным судьёй. Я медленно, почти ритуально, проводила кистью с хайлайтером по скулам. Чтобы добиться сияния — искусственного, кричащего, как и всё во мне сегодняшней. Консилер плотным слоем лёг под глаза — чтобы скрыть не бессонницу, а самую обычную усталость от белых стен этой уютной квартиры. Тени цвета воронёной стали. Подводка — два резких, уверенных штриха, превращающих взгляд в оружие. И наконец, помада. Алый бархат. Цвет спелой раны, запретного плода, вызова, брошеного в пространство. Я вдавила её в губы, будто запечатывая договор.

Платье. Чёрное, лаконичное, дерзко короткое. Оно не скрывало, а обнажало, лепило каждый изгиб. Ажурные чулки с чёрным швом — не для тепла, а для намёка, для сложного рисунка, который кто-то, может быть, попытается разгадать в полумраке заднего сиденья. Наконец, каблуки. Высокие, тонкие, как гвозди. Каждый шаг в них отдавался в висках чётким, безжалостным стуком. Я была готова.

В дверях детской остановилась. Лёгкий свет ночника выхватывал из темноты пухлую щёчку и ресницы. Моя вселенная в миниатюре.
— Спи, моя ненаглядная, — прошептала я, едва касаясь губами её лба. — Сладких снов, доченька.
Этот шёпот был самой искренней молитвой, на какую я ещё была способна.

На кухне пил чай Сергей. Он посмотрел на меня тем взглядом, в котором давно растворились удивление, гнев и вопросы. Осталась только густая, бытовая усталость.
— Не жди, — сказала я, целуя его в щёку. Запах его одеколона, домашнего, безопасного, на секунду перебил аромат моих духов.
— Береги себя, — ответил он в пустоту, потому что я уже закрывала дверь.

На улице пахло дождём и бензином. Чёрный седан, как всегда, приехал минута в минуту. Я скользнула на кожаное сиденье, и мир за окном превратился в мелькающую акварель.

Суть была проста, как лезвие. Никаких иллюзий. Никакой великой, всепоглощающей любви, которая ломает хребет и заставляет плакать в подушку. Это для девочек из романов. Мне было нужно другое. Физиология. Чистая, неопровержимая, как голод или жажда. Животное, громко заявляющее о своих правах поверх шума мыслей о счетах, о будущем дочери, о молчании мужа за завтраком.

Это был не диагноз. Это был клич. Боевой рёв. Оно клокотало у меня внутри, требуя выхода. Этот рёв был моим истинным двигателем, тем, что заставляло ноги в ажурных чулках выходить из тёплой машины на холодный ветер подъезда.

Отель «Эдем», сутки, премиум. Клиент новый, лицо в телефоне — просто набор черт: хорошо одет, смотрит прямо. Мне не нужны были их лица. Мне нужны были их тела и их кошельки.

Это была география. Геометрия отчаяния и власти. Каждое проникновение — не акт близости, а акт доминирования. Я сдавала себя в аренду, как недвижимость. Без души, зато с полным пакетом услуг. И в моменте, в этой грубой физике, было странное, извращённое очищение. Я не кричала от удовольствия, а констатировала факт. Моя плоть была не даром, а инструментом, станком, на котором я штамповала своё благополучие. Я шептала это в подушку, в потолок, в свою алую помаду, размазанную по стакану в мини-баре.

Ритм. Как стук каблуков по паркету номера. Как стук сердца, когда на столе появляются новые купюры.

Один — быстрый, деловитый. Другой — медленный, любящий поговорить. Третий молчал и лишь тяжело дышал. Они были сменными деталями в механизме моего благополучия. Их имена стирались из памяти быстрее, чем запах дешёвого парфюма с моей кожи в душевой кабине.

Что такое хобби? То, чем занимаешься с азартом, в свободное время, для души. Моя душа давно поселилась в этом сладком, липком аду возбуждения и отвращения. Я азартно играла в свою собственную продажность, каждый раз ставя на кон чуть больше — остатки стыда, призраки нежности. Прямой эфир жизни. Без дублей. Вы — здесь за этим. Я — здесь за этим. Давайте не будем делать вид, что это что-то иное. Деньги падали в сумочку с мягким, шелестящим звуком, самым честным звуком на свете.

И снова тот же ритуал. Та же мантра. Тот же список услуг, как в должностной инструкции. Тот же крик в пустоту. По слогам. Назубок.

Машина везла меня обратно. Город за окном был пуст и безлик. Я смотрела на своё отражение в тонированном стекле — размазанная тушь, помада почти съедена, волосы пахли чужим потом и сигаретным дымом.

Два полюса моего мира. Два якоря, которые не давали мне сорваться в это чёрное безумие окончательно. Сергей, который когда-то верил в «худой период» и «временные трудности». И она, моя девочка, чьи тетрадки в линейку пахли детством, в которое я уже не верила. Мой вальс на краю. Каждую ночь. Рутина. В этом была моя гордость и моё проклятие. Я содержала этот дом, эту иллюзию нормальности, на деньги, пахнущие спермой и отчаянием. Я была добытчицей. Самой эффективной в своем роде. Мысль была горькой и едкой. Смотрите и учитесь. Учитесь тому, как продать одну часть себя, чтобы сохранить другую. Как разорваться пополам так, чтобы швы не были видны под дорогим платьем. Как кричать о своей силе, потому что иначе закричишь от бессилия.

Машина остановилась у моего дома. Окна в нашей квартире были тёмными. Все спали. Я вышла, и холодный ветер обнял мои голые ноги.
Финальный вихрь мыслей нёсся уже не в голове, а в свисте ветра в проводах.

Я медленно шла к подъезду, сдирая с себя липкую кожу ночи с каждым шагом.

Ключ щёлкнул в замке. Тишина. Запах дома — кофе, печенье, детский шампунь.

Я сняла каблуки и босиком прошла в ванную. Струя горячей воды смывала с меня алую помаду, чужой запах, слои этой ночи. В зеркале была просто уставшая женщина с пустыми глазами. Я прошептала это себе последний раз, вытираясь полотенцем. Никакого восторга. Никакого вызова. Только констатация. Факт биографии. Приговор.

Я зашла в детскую, поправила одеяло. Потом легла рядом с Сергеем, который во сне повернулся ко мне спиной. Я прижалась лбом к его лопаткам, закрыла глаза и начала ждать утра, когда снова можно будет стать просто мамой, просто женой. Хотя бы на несколько часов.

Пока то самое неумолимое гудение внутри снова не начнёт свой тихий, требовательный отсчёт до следующей ночи.