Камень с Ковшом. Глава 1. Litora Italiae

Глава 1. "Litora Italiae" или "Брега Италии"

Марк, темноволосый и худощавый мальчик почти 12 лет, проснулся в плетёном стуле на верхней палубе корабля «Брега Италии», или «Litora Italiae» на латыни. Солнце уже высоко, но тент отбрасывает прохладную тень. Спина, плечи, грудь, всё болит, но уже не огнём, а тупо, будто после долгого сна. Старые и новые шрамы аккуратно смазаны лавандовым маслом, пахнет горько-сладко и спокойно. Кто-то заботливо накрыл его тонкой льняной простынёй. На низком столике из кедра стоит всё, что может желать человек, впервые за годы почувствовавший себя человеком: глиняный кувшинчик ледяной воды с мёдом и несколькими каплями лимонного сока (самый дорогой прохладительный напиток на корабле, называется posca dulcis), широкая миска с тёплыми лепёшками libum, ещё дымящимися, политыми мёдом и посыпанными маком, маленькие пирожки placenta, слоёные, с изюмом, кедровыми орешками и сыром, горка свежих инжиров, несколько спелых персиков, ещё с каплями росы, кусок мягкого овечьего сыра из Байй, завёрнутый в виноградные листья, и еще крошечная чашечка густого виноградного сиропа mustum, чтобы макать лепёшки.
Всё это Гай Флавий, сенатор Рима, мужчина пятидесяти трех лет, с темно-серыми, пепельными волосами, прямым римским носом, карими глазами и округлым подбородком, и мягкими чертами лица, чуть полноватый и сутулый, лично выбрал утром у корабельного пекаря и разносчика, отдал серебряный денарий и велел принести «лучшее, что есть, мальчику на верхней палубе».
За бортом лёгкий бриз, волны тихо шуршат, паруса полны, гребцы внизу поют медленную песню на остинском диалекте.
По правому борту медленно проплывают зелёные берега Кампании: холмы, виноградники, белые виллы, дымки над черепичными крышами. Марк приподнимается на локте, не веря глазам. Он впервые в жизни видит еду, которую ему поставили просто так, не за работу. Он берёт один инжир дрожащими пальцами, подносит к губам и замирает. Сзади раздаётся спокойный голос Гая Флавия:
- Ешь, Марк из Коринфа. -  Теперь тебе можно всё. - Мы уже идём домой.
- Спасибо, господин…
-Гай меня зовут, Гай Флавий, сенатор.
-Гай? – Спросил Марк. – Моего прежнего хозяина тоже звали Гай. Гай Помпоний! – и лицо Марка исказилось в гримасе смеси страха и ненависти. – И неужели так бывает? – удивленно спросил он. – Два Гая. – Но один палач, другой спаситель!
Гай Флавий смотрит на него долго, потом кладёт руку ему на плечо — крепко, но не тяжело.
 - Бывает, мой мальчик. Имена — просто слова. А люди за ними — разные. Помпоний был палачом. Я буду спасителем. И отцом, если позволишь. Ты больше не у него. Ты у меня. И домой мы плывём не в Сицилию.
А в настоящий дом. В Рим! В столицу нашей огромной страны! Там сенат, форум, храмы, жизнь. Ну и еще наш уютный, но просторный дом – с двориком, фонтаном, турниками и даже качелями. – Он улыбнулся сквозь усы: - И там тебя еще кое-кто с нетерпением ждет! Ну а чуть позже – на нашу прекрасную виллу в Байях, утопающую зеленью и дышащую запахом моря. Как и в твоем родном Коринфе!
  И Марк впервые за долгие годы плачет, не пряча лица.
Потому что впервые за долгие годы он знает: это не сон. Это берега Италии. И они действительно плывут к дому.
Либурна «Litora Italiae» лениво резала воду, будто не хотела приближать конец пути. Марк сидел, прислонившись спиной к борту, и всё ещё не решался доесть второй инжир: сладость казалась неприличной. Гай Флавий устроился напротив на складном кресле из слоновой кости, в простой сиреневой тунике, без единого перстня; только тонкая золотая цепочка на шее поблёскивала, когда он поднимал кубок.
—Байи! Какая же красота! — воскликнул он. – Там наша вилла. Пока мы поживем в Риме, но где-то через год думаю переберемся туда. Там и тебе будет лучше, и моей дочурке! Тут воздух лучше. – Согласен?
Марк кивнул. Там, за мысом Мизен, уже виднелись первые виллы, белые, как кости, выброшенные морем. Там начиналась земля, где всё можно купить и всё можно потерять за одну ночь.
— Я боюсь, что не пойму, где кончается свобода и начинается новая клетка, — ответил Марк хрипло. Голос ещё не привык быть свободным. Гай Флавий улыбнулся уголком рта:
— В Байях нет клеток, Марк. Есть только двери, которые ты сам открываешь. - И за каждой дверью — кто-то, кто хочет, чтобы ты остался навсегда. Он встал, подошёл к борту и показал рукой вперёд:
— Видишь вон ту виллу с красной крышей? - Принадлежит вдове претора. Говорят, она собирает у себя тех, кто пережил арену. Не для того, чтобы лечить. Для того, чтобы вспоминать.
Марк посмотрел туда, куда указывал сенатор. Море было спокойным, почти масляным. На горизонте дрожало марево, будто сама земля уже начала плавиться от жары и предчувствия.
— А если я не захочу вспоминать? —  спросил он.
— Тогда ты просто пройдёшь мимо. Но ты всё равно будешь вспоминать. Просто молча. Гай Флавий вернулся, налил в два кубка поску дульцис, один протянул Марку.
— Пей. В Байях вода всегда должна быть холодной, а память — горячей.
Марк взял кубок. Пальцы всё ещё дрожали, но уже меньше. Либурна повернула к берегу. Впереди открывался залив, полный яхт, смеха и запаха горячих сосен. Байи раскрывали объятия. И Марк вдруг понял:
сейчас он войдёт в город, где никто не спросит о прошлом.
Спросят только: «Ты умеешь любить так, чтобы завтра не было больно?» Он допил поску одним глотком и впервые за всё утро улыбнулся — криво, но по-настоящему.
— Я готов, — сказал он.
Гай Флавий кивнул капитану:
— К молу императорских терм. Пусть увидят, кого мы привезли!
И либурна «Litora Italiae», словно почувствовав, ускорила ход, будто сама хотела поскорее войти в этот город-грех, город-спасение, город, который через несколько лет исчезнет вместе со всеми, кто сейчас смеётся на его террасах.
Либурна «Litora Italiae» идёт вдоль западного побережья Италии, день клонится к вечеру, солнце уже низко, море золотое, спокойное.
Гай Флавий сидит на складном табурете у правого борта, Марк рядом на палубе, прислонившись спиной к тёплому кедру.
Перед ними кувшинчик разбавленного вина и две чашки, но мальчик к своему не притрагивается. Гай говорит тихо, чтобы гребцы внизу не слышали:
- Марк… если тебе тяжело, мы подождём. Но всё-таки расскажи мне немного. Как ты жил в Коринфе? Помнишь отца, мать? Дом?
Мальчик долго молчит, смотрит на воду. Потом кивает, едва заметно:
- Помню… Отец был бегуном на играх в Истме и Немее. Не самый лучший, но быстрый. Мать шила и пряла для богатых домов в Кенхреях. Дед… дед был чужой среди своих. Из Иудеи, из Иерусалима. Пришёл в Коринф с караваном, женился на гречанке, остался. Учил меня читать и считать, и псалмы на своём языке… Говорил: «Когда всё отнимут, слова останутся».
Гай кивает, не перебивает. - А потом… пираты? — спрашивает осторожно.
Марк сглатывает, глаза сразу наполняются. Он кивает, крепко сжимает колени руками.
- Ночью… я спал. Проснулся от криков. Отец схватил меч, который прятал под половицей, побежал к двери… вылез в окно, побежал к морю… А когда вернулся утром… всё горело. Маму… маму я не нашёл. Меня поймали на следующий день в горах. Продали сначала на Родос, потом на Сицилию, потом… потом сюда. А самое обидное, …самое обидное, что я жертву в храм Ареса, моего покровителя приносил! Когда мне десять лет исполнилось, мать мне прядь своих волос отдала, и мы в тот храм сходили, чтобы я прядь положил в коробочку и на алтарь положил! Арес – ну по-вашему Марс, мой покровитель. – Я Марк ведь! Отец меня почему-то вот так, по-римски назвать решил. И меня это удивляло всегда. Но – не помогло! Не помогло!
Голос срывается, он закрывает лицо ладонями и плачет — не громко, а тихо, будто боится, что кто-то услышит и снова ударит.
Гай кладёт ему руку на затылок, гладит, как гладят ребёнка, которого только что вытащили из-под обломков.
- Хватит, сынок. Хватит. Я всё понял. Больше тебе никогда не придётся убегать одному. Я римлянин, сенатор, и пусть я не из древнего рода, но благородство — это долг перед богами. Юпитер свидетель: пока я жив, никто тебя больше не тронет. И мать твою, и отца мы помянем по-человечески, когда приедем домой. А дед твой… он был прав. Слова остались. И ты остался.
Это уже победа.
Марк поднимает заплаканное лицо, смотрит на Гая, потом на море, потом снова на Гая — и впервые за всё время тихо произносит:
- Спасибо… господин.
Гай улыбается в усы, мягко поправляет:
- Пока просто Гай. А когда-нибудь… когда-нибудь будешь звать меня отцом. Не сейчас. Но будешь. Я тебе это обещаю. Подумав, добавил:
- А насчет Марса и твоей жертвы ему, это интересно, интересно! Предал значит тебя этот твой Марс. – И посмотрел зло куда-то в сторону и на небо. И тут же добавил:
- Но я – не предам! Ты слышишь меня, Марк из Коринфа? Не предам! И дочь моя Лукреция не предаст, уж я ее знаю! Она в тебя вцепится, если что, и будет даже драться за тебя! Хоть и девчонка. Усмехнувшись в усы, добавил:
- А она вот Минерва такая! Или Афина, по-вашему. И главное, не просто воительница, а покровительница ремесел. Рисование, лепка, упражнения всякие. Ну и с тобой займется! – Но она не богиня отнюдь, просто девочка. Иногда ветер у нее в голове, но ты рядом, сильный мужчина! И даже при твоем положении и при твоей прошлой судьбе иногда поправишь ее, направишь… А потом добавил совсем со смехом:
- Она еще на качелях качаться любит, моя девочка. Вот и будешь эту богиню до звезд раскачивать! Но и тебе конечно покататься даст.
Марк смотрел на него с просветленным лицом, и тоже улыбнулся каким-то своим мыслям, не смея при этом произнести их вслух
А сенатор, подумав, продолжил:
- Ну а с Марсом этим… мы еще посмотрим, кто кого. Сенатора Ротвейлера многие боятся! И даже боги. И зубов у меня думаю хватит даже на Марса! Он улыбнулся и добавил:
- Но так называть меня ты разумеется уже не должен! Но вообще… ты больше не со мной, а с ней рядом будешь. Хотя и я тоже рядом, если что.
- Вы сильный и смелый, да! – улыбнувшись, ответил Марк. – А она… - Он замолчал. На лице его застыла улыбка и впервые – светлое сияние глаз.
- А вы знаете, господин Гай. – продолжил свою мысль Марк. – Вы не просто мой спаситель! Я о спасении молился, еще через вот этот камень! – И он выложил из-под туники небольшой темно-серый камень, где виднелся какой-то странный рисунок, с семью белыми точками, чем-то напоминающие созвездие Большой Медведицы или Ковша. – Марк поднес камень поближе к лицу Флавия и добавил:
- Видите этот рисунок? Правда на Ковш, который на небе похож? Это у меня еще с Коринфа, на пляже когда-то нашел! И храню как самое дорогое. На каменоломнях там один старик умирающий был, Аэций, я с ним хлебом поделился, и меня за это наказали у скалы. Так он мой камень этот видел, и сказал, что это знак! Чтобы я Афине молился, ну а по ночам, особенно когда совсем плохо, направлял рисунок на этом камне на настоящий Ковш. Ну и наконец боги услышали меня, и появились вы! – и Марк поклонился ему.
Флавий долго смотрел на камень, потом взял его в ладонь, повертел, улыбнулся — глаза потеплели:
— Красивая вещь, Марк. Ковш... Знак Афины, да? Минервы нашей. Она мудрая — услышала греческого мальчика через звёзды. И меня направила. – Он вернул камень, положил руку на плечо — тяжело, отечески:
— Храни его. Он тебя привёл ко мне... и к ней. А Марс... пусть попробует тронуть моих — зубы обломает. - Флавий усмехнулся в усы:
— Иди теперь, лев мой. Дочь ждёт. Расскажешь ей про свой Ковш — она любит такие тайны.
И они сидят так до самого заката: один взрослый мужчина, который впервые в жизни почувствовал, что может быть не только сенатором, но и человеком, и один маленький мальчик, который впервые за много лет позволил себе поплакать, потому что рядом кто-то, кто не ударит. А за бортом всё так же тихо шуршит либурна «Брега Италии», возвышаются сами берега Италии, и впереди уже виднеются огни Остии. Дом.
Настоящий.
На палубе «Litora Italiae», вечер, тот же разговор. Гай Флавий тихо спрашивает:
- Расскажи мне о Коринфе, Марк. Чем занимался твой отец?
Мальчик поднимает глаза, в них уже не только боль, но и отблеск моря.
- Рыбаком был, господин. У нас была маленькая лодка, «Морская ласточка». Каждое утро мы вдвоём выходили до рассвета.
Он учил меня ставить сети, чувствовать, где косяк прошёл, где рыба глубже ушла. Говорил: «Сын, море никогда не обманет, если ты его слушаешь».
А я любил, когда он позволял мне держать руль, и ветер бил в лицо, и соль на губах… Это было лучшее время.
Гай кивает, улыбается уголком рта.
- Значит, ты и рыбу ловить умеешь, и лодку вести?
Марк слабо улыбается сквозь слёзы:
- Умею, господин. И сети чинить, и паруса ставить.
Только… потом всё отняли.
Гай кладёт ему руку на плечо:
- Ничего. В Байях у нас две лодки стоят. Одна так и называется «Ласточка», в память о старой. Как приедем, выйдем вместе на рассвете.
Ты мне покажешь, как ваш коринфский бог рыбаков любит. А я тебе покажу, как римский сенатор умеет молчать и слушать море.
Марк смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом кивает, и впервые за весь разговор берёт чашку с разбавленным вином и пьёт маленький глоток. Потому что теперь он знает: впереди не только дом, но и море, которое его поймёт. И человек, который позволит ему снова держать руль. Рыбак из Кенхрей возвращается к морю. Только теперь уже навсегда.
Гай Флавий молча слушает, лицо его каменеет. Он кладёт ладонь на затылок мальчику, притягивает к себе, чтобы тот спрятал лицо у него в складках туники, и Марк больше не сдерживается: плачет взахлёб, как будто всё, что копилось годами, наконец вырвалось наружу.
- Киликийцы. «Весёлая Мурена».
- Помню я это судно, — голос Гая становится глухим, в нём слышится сталь. — В прошлом году мы с эскадрой Мизена сожгли две их галеры у Книда. Видать, третья успела уйти. Теперь я знаю её имя. Имя запомню.
И если Юпитер даст, я лично прослежу, чтобы эта «Мурена» сгорела до последней доски.
Марк всхлипывает, уткнувшись ему в грудь.
- Трюм! Там было темно, и вонь, и крики. Воды почти не давали, только солёную рыбу, от которой ещё больше пить хотелось.
Многие умерли прямо там, в цепях. Я думал, это конец. Думал, дед зря учил псалмы: слова тоже можно убить.
Гай гладит его по волосам, крепко, как отец.
- Нет, Марк. Слова остались. Ты остался. А всё остальное мы теперь будем возвращать по кусочкам. Сначала море. Потом имя. Потом свободу. Я слово дал. И я его держу.
Он отстраняет мальчика немного, вытирает ему слёзы краем своей туники, смотрит прямо в глаза:
- Послушай меня внимательно. Ты больше никогда не будешь в трюме. Никогда! Даже если весь мир перевернётся, я тебя найду и вытащу.
А тем, кто тебя туда затолкал, я лично перережу глотки, когда-нибудь. Не ради мести. Ради справедливости! Таков мой долг перед богами и перед тобой.
Марк кивает, шмыгает носом, потом тихо, почти шёпотом:
- Спасибо… Гай. - И впервые произносит имя без «господина».
Гай улыбается сквозь суровость:
- Вот так уже лучше. А теперь пошли. - Я велел повару сварить тебе похлёбку из свежей рыбы, не солёной. И воды — сколько захочешь.
И спать сегодня будешь не в трюме, а на палубе, под звёздами. Там Ковш видно. Твой дед говорил, что слова остаются? Так вот, звёзды тоже остаются. И мы с тобой теперь тоже.
Марк встаёт, берёт Гая за руку — маленькой, ещё дрожащей ладошкой.
И они идут к корме, где уже накрыт простой ужин и постелен плащ вместо постели. «Весёлая Мурена» где-то там, в темноте за горизонтом, ещё плавает.
Но её дни уже сочтены.
- Я вам буду верно служить! – сказал Марк. - Обещаю! Я старательный. И не медлительный совсем, как кричали мне Помпоний и его стражники! Ну за что, за что они меня били? За что морили голодом? В каменоломнях там…. Я вот раньше с рыбой хорошо справлялся, и меня хвалили. И отец, и все. А ещё я рисую немного. В школе чуть успел поучиться, в Коринфе. И там учитель по фрескам хороший был. Сказал, что у меня получается.
- Марк… послушай меня внимательно. – ответил Флавий. — Голос его дрожит от сдерживаемой ярости и нежности одновременно. — Злых людей действительно много. Но добрых тоже хватает! И теперь ты среди них. И больше никто тебя не ударит. Никогда! Слышишь? И ты не должен мне «верно служить». Ты должен просто жить. Рыбачить, когда захочешь. Рисовать, когда душа попросит. Бегать, когда ноги сами понесут. А я буду рядом и буду следить, чтобы никто не смел поднять на тебя руку. Это теперь моя работа.
Он поглядел Марку в глаза:
- Рисуешь, говоришь? Отлично! У моей дочери в комнате целая стена свободная. Будешь расписывать её чем захочешь: море, рыбу, Коринф, Ковш, хоть ту самую «Мурену», чтобы мы знали, кого топить. И учитель у тебя будет лучше, чем в Коринфе, обещаю. А если кто-то скажет, что раб не должен рисовать, я этому человеку язык отрежу.
Марк впервые за весь разговор слабо улыбается сквозь слёзы.
- А Лукреция… она не будет смеяться, что я плохо рисую?
Гай смеётся тихо, тепло:
- Лукреция? Она сама рисует, как маленькая богиня! Только никому не показывает, стесняется. Вы с ней ещё поспорите, чья рыба живее получится!
И чей Ковш точнее.
Марк вытирает лицо рукавом и шепчет:
- Я буду стараться! Я всё буду делать хорошо. И вас не подведу.
И её… не подведу.
- Ты уже не подвёл. Ты просто выжил. А это больше, чем многие взрослые смогли бы. А теперь иди есть похлёбку. И спать. Завтра утром покажешь мне, как сети ставить по-коринфски. И нарисуешь мне свою первую рыбу на дощечке. А я пока подумаю, как сделать так, чтобы ты никогда больше не плакал из-за злых людей!
Марк встаёт, берёт Гая за руку, и они идут к свету корабельного фонаря.
Маленький рыбак из Кенхрей, который ещё не знает, что через двенадцать лет станет лучшим бегуном Империи и мужем девочки, что сейчас ждёт его в Риме с инжиром в мёде и чистой стеной для фресок. Но уже чувствует:
зло отступает. А добро только начинается.
- Я все смогу сделать, господин Гай. И починить что-нибудь смогу, и дом подмести. Ну и рыбу сам тоже смогу пожарить, если надо. А так у меня руки хорошие, мне мама говорила ещё. И не боюсь работы! И вы, наверное, добрый ещё, потому что у вас дети есть. Дочка говорите! А у всех у них, и у пиратов, и у того дядьки владельца каменоломен, похоже нет ни жён, ни детей, или они где-то далеко. Только пьяные собутыльники!
Гай Флавий улыбается, мягко, почти печально.
- Ты прав, Марк. У тех, кто бьёт детей, чаще всего внутри пусто: ни жены, ни сына, ни дочки, ни даже собаки, которая бы встретила их хвостом.
Только вино да злоба. А у меня есть Лукреция! И теперь есть ты. Поэтому я и не могу пройти мимо, когда вижу, как кто-то обижает ребёнка. Просто не могу. И всё.
Он кладёт руку Марку на плечо, сжимает крепко, но не больно.
- И запомни: ты не обязан мне доказывать, что «всё сможешь». У тебя уже всё получилось: ты выжил! А теперь будешь просто жить. Подметать — если захочешь. Рыбу жарить — когда сам проголодаешься. Рисовать — когда душа попросит. А если кто-то скажет «ты должен», я этому человеку напомню, кто здесь хозяин.
Марк смотрит на него широко раскрытыми глазами, потом тихо:
- А можно… можно я всё-таки иногда буду помогать? Мне так спокойнее.
Когда я что-то делаю руками, я не боюсь!
Гай кивает сразу, без раздумий:
- Можно. Сколько угодно! Будешь помогать бабушке Лутации на кухне, если захочешь. Будешь чинить сети. Будешь со мной на рассвете рыбу ловить.
Или просто сидеть рядом и молчать, когда мне тяжело после Сената. Ты теперь дома, Марк. А дома каждый делает то, что ему по силам и по сердцу.
- Спасибо… Гай. – ответил Марк.
- Вот и всё. Теперь точно всё. Гай — это хорошо. Очень хорошо!
Гай Флавий присел на край скамьи, чтобы быть с Марком глаза в глаза, и заговорил спокойно, по-отечески, но твёрдо, как человек, который знает цену каждому слову в Риме.
- Но послушай меня внимательно, сынок. В Риме всё построено на словах и на том, кто как их произносит. При людях, при слугах, при чужих ушах, ты будешь говорить мне «господин» или «домине Гай». Это не унижение. Это щит. Мой и твой. Потому что у меня действительно много врагов, и некоторые из них (Гай чуть понизил голос) даже хуже тех киликийцев и Помпония вместе взятых! Они ищут любую мелочь: «сенатор слишком ласков с рабом», «сенатор нарушает обычай», и завтра же донос в курию.
А я не позволю им тронуть ни тебя, ни Лукрецию! Поэтому пока — да, формальности. Ты — Марк из дома Флавиев. Я — твой домин. Она — твоя домина минор, младшая госпожа. Это просто слова-одежда, которые мы надеваем, выходя на улицу. Дома же, за закрытыми дверями, всё будет по-другому. Когда мы одни, можешь звать меня «господин Гай», а если совсем по душам, просто Гай, как только что вырвалось у тебя (улыбнулся тепло). Я не обижусь. Наоборот. С Лукрецией то же самое.
При людях — «госпожа» или «домина минор». А когда вы останетесь вдвоём, или с Лутацией, или со мной, она сама тебе скажет: «Зови меня Лу». И ты удивишься, как легко это слово слетит с языка, потому что она будет смотреть на тебя не сверху вниз, а прямо в глаза, и улыбаться так, что захочется назвать её самым тёплым именем на свете. Мамы у неё нет с тех пор, как ей было три года. Поэтому слово «госпожа» она сама терпеть не может, когда оно звучит холодно. А от тебя, я уверен, оно будет звучать совсем иначе.
- Так что не бойся слов. – продолжил Гай. - Слова — как паруса: правильно поставишь, ветер сам понесёт тебя куда надо. А я и Лукреция научим тебя ставить их так, чтобы никто никогда не смог тебя снова загнать в трюм. - Договорились?
Марк кивнул серьёзно, потом тихо, но уже без дрожи в голосе:
- Договорились… господин Гай.
И впервые за всё путешествие улыбнулся по-настоящему, открыто, по-детски. Потому что понял: слова могут быть не только цепями.
Иногда они — крылья. И ему их только что подарили.
Попутный южный ветер надувал паруса. Litora Italiae сквозь стаи порхающих над нею чаек мчалась под солнечным майским средиземноморским небом мимо живописных италийских берегов к маякам порта Остии, появившихся вдали. Раньше корабль плыл практически в одиночестве, не считая лёгких рыбацких лодочек, то и дело отходивших от берегов, то теперь все больше стало появляться пузатых рыболовецких шхун, торговых судов, неповоротливо переваливающихся с бока на бок, изящных, чаще всего с белыми парусами, пассажирских либурнов, стремящихся в Рим, и из него во все стороны света, и даже один раз откуда-то стремительно взмыла огромная военная трирема, с тремя рядами весел, движущихся синхронно, как лапки сороконожки, под грохот огромного барабана, захороненного где-то в недрах ее трюма!
- Господин. - С испуганным видом спросил Марк. -Можно я вас спрошу страшную вещь?
- Говори, мой мальчик, ты можешь не стесняться.
- А правда ли, что на таких больших кораблях гребцами работают тоже рабы, и что они даже прикованы к этим веслам, и даже не могут пошевелиться по-другому, и так целыми днями? И там им очень тяжело, и страшно, и чем-то похоже на нашу «Веселую Мурену»! Но только нас хотя бы не заставляли грести! Я кажется об этом слышал ещё в Коринфе, среди рыбаков и моряков. И что туда отправляют особо провинившихся рабов. Но я знаю, вы очень добры ко мне, ну а я буду верен вам и буду очень хорошим, и никуда не убегу… Но почему-то мне очень страшно, господин Гай. - Понизив голос сказал он. - А вот этот корабль он такой грозный!
Гай Флавий долго молчал, глядя, как огромная трирема пронеслась мимо, оставляя за собой белую борозду и тяжёлый ритм барабана, от которого даже у него, взрослого сенатора, где-то внутри всё сжималось. Потом тихо вздохнул, и ответил так же тихо, но твёрдо:
- Правда, Марк. На больших военных триремах и квадриремах гребцы почти всегда рабы. И да, многих из них приковывают к скамьям цепями.
Целыми днями, месяцами, годами. Им тяжело, страшно и больно. И да, это похоже на трюм твоей «Весёлой Мурены», только ещё хуже: потому что там хотя бы не надо грести до крови на руках.
Марк побледнел, прижал колени к груди. Гай наклонился ближе, почти коснувшись лбом его лба:
- Но слушай сюда и запомни навсегда. Ты никогда туда не попадёшь.
Никогда. Даже если я умру завтра, даже если весь Рим перевернётся, я уже написал бумагу и отдал её моему самому верному либертину: если со мной что-то случится, он обязан выкупить тебя и отпустить на волю в тот же день. И Лукреция знает об этом! И Лутация знает. Три человека в мире будут стоять за тебя до последнего вздоха. Ты не «особо провинившийся».
Ты — Марк из дома Флавиев. И точка.
- А военные корабли. – Продолжил он. - Да, они грозные. Но они защищают и нас тоже. Чтобы больше ни одна «Весёлая Мурена» не подошла к нашим берегам. Чтобы дети могли спать спокойно. Чтобы ты мог спать спокойно. И ещё одно: когда-нибудь, когда ты вырастешь и если сам захочешь, я помогу тебе выкупить хотя бы одного из тех гребцов. А потом ещё одного. И ещё. Мы с тобой будем делать так, чтобы таких кораблей становилось меньше, а свободных людей — больше. - Договорились?
Марк кивнул, уткнувшись ему в плечо, и прошептал:
- Договорились, господин Гай. Я буду хорошим. И я помогу! Когда вырасту.
Гай улыбнулся:
- Ты уже помогаешь. Тем, что живёшь. А теперь посмотри вперёд: вон уже маяки Остии. Скоро будем дома! И там тебя ждёт девочка, которая никогда не позволит никому снова надеть на тебя цепи! Даже если придётся пойти против всего Рима!
Трирема давно скрылась за горизонтом. А «Litora Italiae» шла дальше, под майским солнцем, к дому, Полдень 13 мая 67 года н.э. Солнце стоит прямо над головой, море горит золотом, чайки кричат так, будто сами радуются прибытию.
Либурна «Litora Italiae» грациозно, почти танцуя, проходит между пузатыми грузовыми барками, рыбацкими лодчонками и роскошными пассажирскими судами, и аккуратно притирается к пирсу № 7 порта Остии.
Глашатай капитана, стоя на носу с бронзовым рупором, выводит зычным, привычным голосом:
- Возлюбленные путники и путницы! Благодарим богов моря и ветра: наше судно «Litora Italiae» благополучно прибыло в славную Остию — морские врата Вечного города Рима! Собирайте пожитки, не толкайтесь, держите детей за руки. Матросы помогут сойти на берег — в первую очередь детям, старикам и прекрасным дамам! Добро пожаловать домой и в добрый путь по великой Империи!
Гай Флавий уже стоит у трапа, в простой дорожной тунике, без сенаторских полос — не хочет лишнего внимания. Рядом Марк — босой, в чистой серой тунике, которую ему выдали утром, волосы ещё мокрые после того, как его наконец отмыли морской водой с мылом. В руках у мальчишки маленький узелок: всё его имущество — старая деревянная рыбка-игрушка, которую он вырезал ещё в Коринфе, и кусочек парусины, в который Гай завернул для него пару свежих инжирин и лепёшку «на первый раз». Гай наклоняется к нему:
- Ну что, сынок, готов? Сейчас сойдём на берег, сядем в повозку — и прямо домой. Там тебя уже ждёт сюрприз повкуснее инжира.