Камень с Ковшом. Глава 9. На каретах за правдой

Ещё вечером 14 мая, когда солнце уже клонилось к закату, Лу зазвала Марка к себе в комнату:
— Поиграем сегодня в ludus curriculorum parvus (или если по-нашему сейчас назвать, то в «каретобол»)! — объявила она с торжественной миной, будто открывала новый праздник. — Кстати, отец заходил, полюбоваться моей каретой — рад, что мы её тогда не разбили. А еще он желает, чтобы завтра ты поехал с ним в Сенат.
- О, в Сенат? А что там такое будет? – изумленно спросил Марк.
- Ну надо ему кое-какие показания представить там. О пиратах, и особенно о Сицилии. Ну примерно все, что рассказал мне. И ему! Он про нарушения местных влиятельных и владетельных персон собирается доклад делать. Ну, подробности я не знаю, он тебе утром все скажет! Сейчас отдыхать пошел к себе, или готовиться к важному выступлению.
Марк изумился: он! Рыбак! Раб! Ребенок – и в Сенат?
- Не шутишь? – спросил он.
- Я? Шучу? По таким серьезным вопросам? – Изумилась Лукреция. – Да никогда! …А еще велел передать тебе через меня... - Она засмущалась, опустила глаза, но потом подняла их, — прямые и честные. — ...Что он не ошибся в своём выборе тебя на Сицилии! И что не нахвалится, как вы с Долием посадили розы, а с Астериксом починили водопровод. И что ему, старику, облегчение в жизни. И что ты не раб, Марк. - Она покраснела ещё сильнее. — И что даже не мой, — велел сказать! И чтоб я с тобой бережно... чтоб не разбился, как зеркало! А ты и вправду моё зеркало, Марк. Но разве что я девочка, а ты мальчик. И да будет так всегда. Она улыбнулась — уже той знакомой лукавой улыбкой. — Ну а то, что ты просто «мой» — это он разрешил. Как мой защитник, мой тыл, мой ученик... и мой поклонник, как богини, для тебя, разумеется. И чтоб глупых поручений тебе не давала — но уж это как я смогу, и я буду решать!
Потом хлопнула в ладоши:
— Пойдём, дорогой! Я тебя сегодня обставлю.
Они расселись на полу её светлой комнаты: кубики — ворота, маленькие деревянные каретки — «колесницы». Лу была в ударе — метала точно, ликовала при каждом голе. Марк старался, но проигрывал. В конце она милостиво указала на свою щеку:
— Проигравший целует. Спокойной ночи!
Марк коснулся губами, легко.
— Как проснёшься утром, приходи, перед дорогой в Сенат.
Утром он проснулся рано. Солнце только-только заливало комнату. Надел свежую зелёную тунику — подарок от Ливии. В кармане лежала монета в пять сестерциев — первая, полученная на Вознаграждении. Он постучался к Лу. Вошёл с поклоном, протянул монету:
— Доброе утро, госпожа. Вот... мой первый дар вам.
— Глупый мой Марк. – ответила она, еще из постели. - Но спасибо. Положи её в мою копилку. И приходи ближе. Она протянула руку — он поцеловал.
- Лу, и еще. Такой вопрос: - у Астерикса в конюшне только белые лошади, или еще какие есть?
- Пара гнедых еще, а что? - спросила Лу.
- Да так, - черный волос нужен. Мы, наверное, на белых в Сенат поедем, а я бы попросил Астерикса отстричь мне немного черных: у твоей Капитолины, куклы волосы вылезают. Надо бы обновить, с конским волосом. После Сената починю, наверное. Я вот снасти чинить умею, ну а это не сложнее думаю. - Он погрустнел. - Это... память... о твоей маме, да?
- Да, Марк, именно такие. - сказала она, погрустнев.
- Извини, меня, Лу! - ответил смущенно Марк. - Если ранил тебя напоминанием. Но просто хочу подарок твоей мамы обновить...
Потом они спустились к завтраку. Бабушка Лутация уже ждала — долма, свежий хлеб, мёд, фрукты:
— Ох, какой ты работящий грек у нас! — всплеснула она руками. — И розы посадил, и водопровод починил, с Астериксом. Садитесь, госпожа, и ты, Марк.
За столом появился и Гай Флавий — в сенаторской тоге. Марк набрался смелости:
— Господин сенатор... я прошу больших извинений. Можно ли... госпоже Лукреции тоже в Сенат с нами? Хотя бы рядом? Чтобы я чувствовал её поддержку. Чтобы видел за спиной сияние её глаз. И хочу, чтобы она почувствовала, что римская девочка тоже может быть рядом с важным.
Флавий посмотрел на Марка, потом на дочь — та уже сияла глазами.
— Ладно, — улыбнулся он дочери. — Хотя вовнутрь туда тебе не положено, но после завтрака живо запрыгивай в карету, дорогая. Поехали вместе. Астерикс уже ждёт с экипажем — приглядит.
После завтрака они выехали. Рим просыпался: форумы, колонны, храмы, акведуки вдали. Проехали мимо строившегося Колизея, мимо Цирка Максима, мимо Палатина. Лу показывала Марку пальцем:
— Вон там — храм Весты, где я училась. А вон — Ростра, где отец иногда говорит речи. Карета остановилась у Форума. Курия Юлия — строгий зал с колоннами. Флавий повернулся к дочери:
— Оставайся здесь, дорогая. Садись поудобнее под портиком Базилики Эмилии — там тень, фонтан, лавочка. Книжку почитай. Астерикс будет рядом. Мы скоро.
- Удачи, папа! - сказала Лукреция и поцеловала отца. - Думаю, твоя речь будет блестящая, как у Демосфена.
Она взяла Марка крепко за плечо и сжала, - пристально посмотрев ему в глаза: - Это как в самый первый миг! Когда с балкона спустилась. - и полушепотом Марку: - это вместо поцелуя. Если здесь, на людях, нельзя так... с тобой. - Правда, папа? Я ведь здесь могу с ним вот так... как с ...МОИМ! – Отец заулыбался. - Ну... приличия приличиями, - продолжила она, и наша мораль - моралью, хотя честно говоря, довольно странная мораль, да ты и сам, иногда так говоришь, отец, но... я не могу быть холодна... с ЧЕЛОВЕКОМ! С МОИМ. Независимо от его... статуса. И оставить его совсем без тепла, без ...моральной поддержки, когда он идет на такое тяжелое для него мероприятие. Чтобы он чувствовал мою силу и мои лучи поддержки у себя за спиной, - правда, Марк? – она бросала смущенные взгляды то на него, то на отца.
- Да, верно, - ответили они оба одновременно! - Жесты, как и слова, могут быть любыми! - продолжил Флавий. - Это как разные паруса, которые наполняет один и тот же ветер! И любому человеку, как и кораблю, всегда нужны такие паруса.
Лу, держа Марка за плечо крепко, глядя ему в глаза:
— Марк... ты мой человек. Помни это там, внутри. Даже если голоса громкие, даже если кто-то кричит плохое — ты стой. Ты сильный. Ты добрый. И ты правду носишь в сердце, как тот камень с Ковшом, что у тебя под твоей новой зеленой туникой. – Она тихо улыбнулась. — А я здесь. Со мной солнечный зайчик, который я туда буду запускать в самые важные моменты, - я ведь все слышу и чувствую, и это мой свет. И lutrosis - это для нас. Иди, мой Марк. Я с тобой. – Она сжала плечо сильнее и отпустила.
Гай улыбнулся и погладил её по голове:
— Хорошо сказала, родная. Идем, Марк. Мы гордимся тобой.
И теперь буквально за это же место на его плече взял Флавий и повёл его к дверям:
— Пойдём, сын мой. Сосредоточься. Продумай, что скажешь там. Коротко, ясно, а главное — правду.
Они шли по ступеням. Флавий остановился на миг.
— В Сенате надо говорить правду, Марк. – продолжил Флавий. - Даже про твоего недруга и мучителя Помпония. Не лги даже про него. Не говори, что он пытал тебя калёным железом — если не пытал. Не говори, что никогда не сказал тебе доброго слова — если хотя бы раз говорил. И не говори, что его стражники никогда не давали тебе хлеба — если давали, пусть и грубо. Говори правду! И только правду, сын мой. Понял? - Марк кивнул. Они вошли в Курию.
А за колоннами портика, в тени, на лавочке у фонтана, Лу открыла «Одиссею» — и стала ждать. Но, Лукреция не была бы Лукрецией, если б не взяла с собой зеркало. На этот раз маленькое зеркальце в виде сердечка, которым она будет ловить солнечные зайчики и пускать их через 50-метровую колоннаду, что удивительно, называемую «Портиком Гая и Луция» - внуков императора Августа, но по иронии судьбы, у сенатора Гая Флавия также был брат Луций, дядя Лукреции и тоже сенатор. Он уже там внутри, в Курии Юлия, - в зале заседаний, и братья вот-вот там встретятся.
Но она осталась сидеть здесь, в Базилике, на лавочке.
Астерикс поставил карету, пристегнул лошадей и покормил их овсом. Затем вернулся и спросил:
— Вам удобно, domina minor?
— Да, милый Астерикс, спасибо. Тут уютно и прохладно. Не мог бы ты сходить в попину «У Сената» и принести мне пирожок, любой, и поску с водой? Вот десять сестерциев.
— Как вам будет угодно, госпожа. Я мигом! За вами и за лошадками потом послежу. И себе перекусить возьму.
Зал Курии Юлия встретил Гая Флавия Лентулла громом аплодисментов — сенаторы встали. Это дань его репутации честного человека и возвращению с Сицилии.
И хлопали они ему, несмотря на чистки и жесткий контроль в Сенате со стороны императора Нерона и его администрации, которая усилила давление на этот представительный орган после заговора Гая Кальпурния Пизона, его недавнего председателя, который вынужден был даже покончить самоубийством. Но сенатор Флавий все же был достаточно осторожным, чтобы в открытую нападать на признанного потом безумного императора, а тем более участвовать в разных заговорах. Но при этом он был честным и принципиальным человеком и стремился, чтобы его деятельность приносила пользу империи и привела к улучшению положения дел хотя бы там, где это было ему доступно. Но при этом быть по возможности подальше от столицы и избегать участия в борьбе за власть, где кипели нешуточные страсти, которые часто приводили к гибели участников, - в частности несчастного Пизона. И во многом поэтому Флавий недавно попросил направить его в Сицилию с инспекцией, - которую утвердил и сам Нерон.
 Аплодисменты косвенно достались и Марку — мальчику в простой тунике, идущему рядом с приёмным отцом. В зале было около 280 сенаторов — не полный состав, но много для важного дела. Председательствовал консул Луций Юний Руф, сменивший недавно Пизона, — строгий, седеющий, в тоге с пурпурной каймой.
Флавий попросил место для Марка:
— Уважаемый председатель, достопочтенные отцы-сенаторы! Позвольте моему подопечному, а ныне и свидетелю, занять место рядом. Да, он пока числится рабом, но я вырвал его из куда худшего рабства. Прошу обращаться с ним как со свободным свидетелем — он ребёнок, столько выстрадал, и с первых дней приучен говорить одну лишь правду. Я лишь укрепил в нём этот дар, достойный истинного римлянина! - Руф кивнул — разрешает. Марка посадили на скамью для свидетелей.
Первым к Гаю подошел его брат — Луций Флавий Лентулл, чуть младше, с седеющими висками, в сенаторской тоге. Обнял крепко:
— Приветствую тебя, братец! Как съездил?
Гай тяжело вздохнул:
— Тяжело, брат мой... очень тяжело всё... очень запущено. - Кивнул на Марка:
— Вот мальчика оттуда еле вырвал. Ужас, что там творится!
- Ну а что здесь творится, - ответил с тревогой брат, - оглядывая зал, ты не представляешь. - он перешел на шепот. - после Пизона, ты уже здесь многих наших не увидишь.
- Я знаю, - чуть подняв руку, перебил его Флавий. - не будем сейчас об этом! И лучше об этом не при всех. - Поэтому-то я решил удалиться в Сицилию. Вроде как по делу, но подальше от нашего... - Гай наклонился к уху брата. - аренного певца!
- Понял, - ответил Луций, - В другое время. - И бросил взгляд на Марка, — внимательно, но доброжелательно:
— И кем он теперь будет?
Гай понизил голос:
— Дочь вообще просила привести. Скучно ей одной. Девчонки... и то редкие вокруг неё! Ливия её... совсем, но похоже плохо ладит с нею. Вымещает иногда! А парень будет — как-то уравновесят друг друга. Она любит выше других себя считать, брат мой, и слабаков-раскисляев терпеть не может. Но Марк — явно не из таких. А она... научится управлять тем, кто посильнее, но и в норму придёт. И Не из тех она, кто влюбляться до потери своего лица будет — скорее научится ценить достойного. Расти может и как женщина будет, ну а там посмотрим.
Луций слегка нахмурился:
— А ты не боишься, Гай, последствий? И что подумают?
Гай улыбнулся устало, но твёрдо:
— Нет, пока всё под контролем. Мальчик доказал свою силу — защитил меня по дороге от разбойников. И обещал мне клятвенно дочь защищать. И притом — «не позволять себе лишнего с ней, но верно служить». Тронут я был, братец. На качелях её первый вечер качал, розу подарил и посадил! … Грек всё-таки, в рабство по недоразумению попал. Надеюсь, жив буду — свободу дам. А может и усыновлю даже... не знаю.
— Ну и как он ей? – спросил брат.
Гай понизил голос, с усталой улыбкой:
— Ты знаешь, рабом его даже не считает. Но она умеет… Она здесь даже, Луций, рядом в портике. Напросилась взять её тоже. Переживает за меня! И за него. — кивнул на Марка. — Но и цену себе знает. Знает, что можно, а чего нельзя. Но говорит: он МОЙ человек — так и подчеркнула, — а значит нуждается в моральной поддержке. И он оценил! А если что не то с его стороны, — ну ты ж её знаешь, братец, она просто ВЗГЛЯДОМ убьёт! - Оба рассмеялись тихо.
— Да уж знаю, братец Гай! Твоя Лу — лед и огонь одновременно!
— И ещё зеркалами своими всякими, и всеми её весталочьими штучками. – добавил Гай. - Да я и сам её боюсь иногда! Эта милая девочка, братец, эта юная Венера из Петра-ту-Ромиу, представляешь, мне чуть руку не прокусила из-за разбитого зеркала!
- Даже так? – спросил изумленно Луций.
- Она на Ливию, когда та убиралась и случайно разбила, просто озверела, замахнулась, чтобы бить. – Но я перехватил и схватил за руку! Сказал «в моем доме человек не смеет ударить человека, поняла?» - вот она мне и в руку и вцепилась! – усмехнулся Гай. – но тут же добавил с грустью:
- Звереет она одна, боюсь. И особенно после пожара прошлогоднего, когда ей аж с балкона второго этажа прыгать пришлось, вообще сама не своя от страха стала! - Гай понизил голос. - Ну и про то что у нас здесь творится, догадывается. Хотя я ей, ребенку, почти не говорю. Но она ж неглупая, и все понимает! Ну и я ей к сожалению теперь мало могу внимания уделять. Ну а так, вокруг либо пожилые слуги и бабушка Лутация. – души в ней не чают, но… скучно ей. Ливия… ну вот сказал. Подруги и друзья из так сказать благородных семейств? – Ну увидишь ты сейчас, братец, отцов этих семейств. Дети, увы, часто недалеко ушли. Но самых лучших все же приглашу на ее День! Дружит, но так себе… Не ее, как правило. Дикарка! А вот Марк – огонь, ее так ее! – усмехнулся снова Гай. - Вот шрам ещё не прошёл. — рассмеялся тихо, показывая руку. — Даже от остийских разбойников лишь царапина была.
В этот момент солнечный зайчик запрыгал по лицу Гая — и скользнул по руке, точно по шраму. - Гай улыбнулся:
— Ну вот, братец. При парне не посмеет! А с ним тем более. Он не раб по духу! Да и оттает её горячее, но замёрзшее после смерти матери сердце. – сказал он и легонько хлопнул брата по плечу. — В общем приходи тоже 20-го на день рождения её — с твоим Антонием, моим племянничком. Посмотришь на них обоих. Любо-дорого!
Луций кивнул и улыбнулся:
— Ты грамотно и ловко придумал, братец! Ты врачуешь души двоих детей! И боги возблагодарят тебя за это.
Затем Гай обнялся по-братски и с Корнелием Тулием — старым другом, отцом Квинта. Тот прошептал:
— Рад тебя видеть живым, Гай. И подтверди: на день рождения Лукреции — мы с Квинтом будем? Мальчик уже считает дни.
— Конечно, брат мой. И ты, и Квинт — почётные гости. Лу будет сиять.
Зал заседаний Курии Юлии постепенно заполнялся сенаторами и другими важными лицами.
Появился Гней Аквиний — полноватый темноволосый господин, ровесник Гая, с бегающими глазками и маслянистым лицом. Он отличался тем, что произносил в Сенате патриотические или нравоучительные речи — любил много говорить о религии, о нравах, проявляя живой интерес к различным внебрачным связям других, к «воспитанию молодёжи» — особенно по части всевозможных запретов: на алкоголь, на «чуждую» литературу и философию, на «либеральничанье», как он говорил, с рабами. Но при этом не поддерживал особые жестокости и садизм, но подчёркивал: «это, конечно, прискорбно, и всё дело в нравственном воспитании римлянина, но в конечном итоге — дело хозяев».
При этом он проявлял неуёмную деловую активность, а других часто корил: «кто не рискует, тот не пьёт фалернского», — говорил он, упорно пытаясь вовлечь собеседников в различные рискованные авантюры, в которых почему-то выигрывал только он один. И про него среди сенаторов появилась шутка: «все рискуют, а фалернское пьет только Гней». Любил ввязываться в долги, а потом обвинял кредиторов в «неприличии» и «навязчивости».
При этом про него поговаривали, что он мастер строить сооружения немыслимых размеров, особенно термы и бани там, где для них совершенно нет условий: в глухих альпийских деревушках на склонах гор, в египетской пустыне. А про его планы о застройке этими термами греческого побережья, и особенно древнего Коринфа, да так, что некоторые из этих «недостроев» даже заслоняли путешественникам виды на великолепные древние сооружения, или мешали окрестным рыбакам, ходило много разговоров. Впрочем, к «коринфским делишкам» и вообще к этому «банно-речевому водолею», как его прозвали, мы ещё вернёмся — и он сыграет одну из самых роковых ролей в жизни наших героев. Ну и не надо добавлять здесь наверное, что Аквиний был ревностным сторонником Нерона!
Аквиний подошел с масляной улыбкой:
— Дорогой Гай! Как Сицилия? Надеюсь, мои патриотические проекты там тебе понравились? А долг я тебе скоро верну — на богоугодные дела нужны средства.
Флавий ответил холодно:
— Проекты твои, Гней, мы ещё обсудим. А долг... да, не мешало бы.
Николаус Флакк (фламен Марциалис, ~50 лет, высокий, жилистый, орлиное лицо, светло-голубые глаза, седеющие волосы, пышные усы) уселся на почётное место. Просверливает Флавия взглядом, потом Марка — губы сжаты. Привстаёт, говорит негромко, но чеканно:
— Приветствую вас, сенатор Гай Флавий Лентулл. Да воссияет всемогущий Марс над вами в знак поддержки ваших богоугодных дел для великого Рима!
Потом бросил беглый взгляд на Марка — насмешливый, но с покровительственной теплотой. Марк «услышал» невысказанное: «Не бойся, парнишка, не съем я тебя». Но почувствовал — мысли холодные.
— Прошу извинения за инцидент у таверны на Via Ostiensis. – сказал Флакк Флавию. - Мои люди перестарались. Но они ревностно блюли закон — в том числе и вами, уважаемый Гай.
— Приветствую вас, достопочтенный фламен Марциалис. – ответил тот. - Да пребудут с вами и вашими собратьями все боги Рима, и да уберегут от ошибок.
Флакк уселя на свое место с холодной улыбкой.