Моя жизнь послушником в Оптиной

 Как я оказался у монастырских стен
Мой путь в Оптину пустынь начался в один из самых тёмных периодов жизни. Я остался без крыши над головой — квартиру, которую снимал, в 90-е годы  не успел купить,  произошла денежная реформа, ещё на вокзале у меня украли паспорт. В тот момент я ощущал себя абсолютно ненужным, выброшенным из привычного мира.
 Дни складывались в недели: ночёвки на вокзалах, случайные заработки, стыдливые просьбы о еде. Я терял не только материальные опоры — рушились представления о себе, о справедливости, о смысле. В какой то момент даже страх исчез — осталась лишь глухая пустота.
 Однажды, от одного бездомного я услышал о монастыре Оптина пустынь. Что то дрогнуло внутри — не надежда, нет, скорее смутное воспоминание о том, что где то ещё существует место, где можно просто быть. Не доказывать свою ценность, не оправдываться, не выживать.
 Я сел на автобус, почти не понимая, куда еду. Когда ворота монастыря открылись передо мной, я не знал, что скажу, как объясню своё появление. Но настоятель, взглянув на меня, тихо произнёс: — Оставайся. Пока — просто оставайся.
 Первые дни: между отчаянием и робким светом. Меня поселили в гостевом корпусе. Кровать с жёстким матрасом, стол, полка для книг — больше ничего. Но впервые за долгое время я спал без тревоги. Утром меня разбудил звон колоколов — он ворвался в сон, как чистый поток воздуха.
 Первые дни я просто наблюдал. Смотрел, как монахи движутся по двору — неторопливо, но без праздности. Слушал, как они говорят — редко, но весомо. Пытался понять, откуда у них это спокойствие, эта внутренняя устойчивость.
Мне поручили простую работу — убирать двор, помогать на кухне. Руки помнили движения, а голова всё ещё блуждала где то между прошлыми обидами и страхом будущего. Но постепенно ритм монастыря начал проникать в меня: утренние молитвы, труд, трапезы в молчании. Это было похоже на медленное пробуждение.
 Кельи, ёжики и знаки благодати
Однажды меня пригласили в келью одного из монахов. Помещение было скромным: несколько чурбанов, жёсткая кровать, грубо сколоченный стул. Но здесь царили чистота и покой. Монах рассказал, что к нему повадился забегать ёжик, которого он подкармливал монастырским молоком. Через неделю появился второй.
— Так вот и живём теперь здесь трое, — улыбнулся он, и в этой улыбке была такая детская радость, что я невольно позавидовал его простоте.
 Позже, когда послушник принёс в келью иконки, произошло нечто необъяснимое: комната наполнилась ароматом, похожим на дуновение весеннего ветра. Монах молча посмотрел на меня, словно говоря: «Смотри, какая благодать!» В тот момент я впервые почувствовал: здесь действует иная логика — не мира, где я проиграл, а мира, где всё держится на любви.
 Служение: от тюрьмы до постели больной
Монастырь вывел меня за свои стены — не в мир суеты, а в мир нуждающихся. Мы посетили парализованную бабушку, жившую в холодной избе. Её глаза загорелись, когда она увидела священника. После причастия монах сказал:
— До такой веры нам ещё далеко. Потом была поездка в тюрьму под Калугой. В бане, наполненной водой для крещения, стояли десятки заключённых. Один из них спросил, волнуясь: — А мы достойны? Мы же преступление совершили…
— Все мы дети нашего Небесного Отца, — ответили монахи. И эти огромные мужчины с татуировками вдруг стали похожи на детей — робких, жаждущих прощения.
 Раздумья: почему я не могу остаться
Со временем я начал осознавать: монастырь стал для меня прибежищем, но не домом. Я находил красоту в его ритме — в молитвах, в труде, в молчаливых трапезах. Но внутри зрела тревога: я не чувствовал призвания, лишь благодарность за приют.
Я видел, как молодые монахи сознательно выбирают этот путь, как Николай, бывший наркоман, который плакал перед иконами, благодаря Бога за второй шанс. А я… Я всё ещё искал себя. Молитвы оставались для меня словами, а не диалогом. Вера была как далёкий свет, к которому я не знал дороги.
 Прозрение: что я унёс из Оптиной
Покидая монастырь, я понимал: это не поражение, а начало. Оптина дала мне три важных урока:
 Смирение — не слабость, а сила. Здесь я научился принимать свою немощь, не прятаться от неё, а говорить: «Я пока не знаю, но хочу узнать».
 Служение — это язык любви. Не слова, а дела: накормить голодного, утешить страждущего, просто быть рядом.
 Путь к Богу — не бегство от мира, а возвращение к себе. Монастырь показал мне, что духовная жизнь начинается не за высокими стенами, а в сердце, которое готово слушать.
 Я ушёл, но не один. С собой я унёс:
• благодарность за руки, которые подняли меня;
• образ ёжиков, напоминающий о простоте Божьей заботы;
• запах икон, ставший для меня символом благодати;
• память о людях, чья вера зажгла во мне искру надежды.
 Теперь я знаю: Оптина — не конец пути, а перекрёсток. И куда бы я ни пошёл, её тишина будет звучать внутри, напоминая: «Ты не один. Ты — дитя Небесного Отца».