Великая Завеса. Глава 3

   Стелл открыл глаза. Белый потолок, едва слышный гул вентиляции, запах антисептика. Боль пронзала всё тело, но хуже всего была пустота в голове — он не мог вспомнить, как сюда попал. Последнее, что сохранила память: избиение от Овла, невыносимая усталость от жизни, коридор станции, холодный блеск пола в тусклом свете редких ламп... И даже там, в тот миг, не обошлось без насмешливого присутствия Степана Константиновича, стоявшего напротив.
— Наконец-то очнулся! — поистине счастливо произнёс Никольев мягким, но заметно уставшим голосом. Он возился с Владимиром, как всегда, долго: то капельницу не поставить нормально — вены еле проявлялись; то дозу лекарства надо рассчитать — улучшить, а не ухудшить состояние. Володя медленно повернул голову, а затем с лёгкой и искренней улыбкой посмотрел на врача. Ведь только Александр Дмитриевич постоянно помогал советами и жалел его, когда и душевные, и физические силы подкашивались.
   Доктор всегда был ухожен, подтянут и — самое главное — добросердечен. Несмотря на специфику своей работы, где ему приходилось быть одновременно и хирургом, и травматологом, и психологом, и просто педиатром, человеческие судьбы никогда не были ему безразличны. Его карие глаза, в которых читалась тревога, внимательно изучали состояние пациента.
— Александр Дмитриевич, я... — с трудом начал свою речь Стелл.
— В медблоке. Хладнов, хоть чуть и не отдал концы по пути, когда добирался сюда, всё-таки принёс тебя. Мышцы у него, конечно, не приспособлены к таким нагрузкам! — стараясь разрядить обстановку, усмехнулся доктор.
   Слова прозвучали как удар. Владимир напрягся. "Принёс? Он не стал избавляться от меня? Почему?" - думал он. Когда же захотел сказать что-то, губы, от бессилия всего тела, не послушались его.
— Твой ассистент, — недовольно произнес доктор в адрес Овла, скрестил руки на груди, — опять избил тебя, не так ли, Володя?
   В ответ была тишина. Арий был единственным, кого Стелл ненавидел, но всё ещё тащил за собой, потому что больше среди исследователей не осталось никого, с кем можно было бы поговорить из-за их склада ума. И хотя тот был неблагодарен, Володя уже привык к его обществу и даже воспринимал его как довольно эффективного "ассистента", чей интеллект был относительно равен его собственному.
  Доктор вздохнул и наклонился ближе:
— Не хочешь говорить об этом — ладно. Объясни мне тогда, почему именно Степан притащил тебя сюда? Ни Овл, а именно он?
   Володя закрыл глаза. Он боялся, что если назвать причину, то и Никольев отвернулся бы от него. Ведь даже Александр Дмитриевич верил в святость и безграничное величие Хладнова. И даже кристально чистые факты, нарытые самим Стеллом во время работы,что тот готовил нечто ужасное для Теоры; о чём трудоголик постоянно пытался предупредить остальных, вряд ли бы изменили сознание старого знакомого, зазомбированное идиотской верой во всеобщего идола.
— Ладно, Володя, отстану от тебя. Ты выглядишь и чувствуешь себя очень плохо, а я лишь бессмысленно донимаю. Ты должен отдохнуть, — аккуратно похлопал его по плечу Никольев. — Поговорим потом, когда...
  Но мысль врача не успела материализоваться в слова, поскольку дверь в кабинет с грохотом распахнулась.
— Володя!
  Голос Ария, громкий, полный стыда, сожаления и одновременно радости, разлился по помещению. Он бросился к койке, но доктор резко встал между ними.
— Вон отсюда, последует!
   Овл замер, нервная улыбка сошла с его лица.
— Но я…
— Ты чуть не убил его, тварь! — доктор говорил сквозь зубы, голос дрожал от ярости. — Если бы не Хладнов, он бы умер прямо в коридоре! Я еле его откачал!
Арий побледнел.
— Хла... Хладнов?
   Доктор не слушал.
— Да, урод, Хладнов спас его! Наш начальник! Он, в отличие от некоторых, таких прекрасных людей бережет!
  Стелл смотрел на Ария, и вдруг — осознание: тот оставил лабораторию пустой. Это означало лишь одно: Степан теперь имел полное право наконец проникнуть в помещение, не сдерживаемый постоянным присутствием Владимира или Овла там. Он лишь уставился в пустоту, размышляя: «Теперь все мои доказательства точно погибли...» Сразу же почувствовал, как лёд страха сковывает грудь, и новая мысль добила его, вновь подогревающие душу надежды: "Скоро всё закончится — и уже точно."
  Володя вновь потерял сознание, и Никольев, увлеченный гневными высказываниями в сторону Овла, с ужасом бросился к нему.
— Я не уйду, пока Володя не сможет покинуть этот кабинет! — искренне, взволнованно и испуганно произнес Арий, садясь рядом с койкой ассистента. — И еще не уйду до тех пор, пока не покажу ему очень интересную информацию... — уже очень тихо произнес он, наблюдая за работой доктора.

   В это время Степан открыл дверь своего тайного убежища. Потолок с рисунком звездного неба, хрустальные люстры,  пол, облицованный вразбежку чёрной плиткой, стены, также облицованные плиткой, но уже белой, с золотой инкрустацией - роскошный кабинет. Все это великолепие осветил холодный голубоватый свет от лампочек, когда Хладнов с пятой попытки наконец-то смог прожать клавишу на заклинившем выключателе. Затем Степан включил компьютеры, на которых пульсировали графики и формулы - не только свои, но и чужие (он имел доступ к просмотру всех данных с устройств, находящихся нак в пределах, так и за пределами станции).
   Степан Константинович встал у массивного дубового стола, поправляя запачканные кровью Стелла манжеты. Его лицо, гладкое, будто выточенное из мрамора, выражало лишь одно: самоуверенную скуку оттого, что ему некому было излить свои мысли... кроме младшего брата, о существовании которого знал лишь он, старший брат, Александр, и мертвые отец с матерью. Никто не ведал о нем не потому, что влиятельные братья скрывали от других родственную связь даже между собой и особо, в силу своих различных и мрачных сфер деятельности, не держали, для безопасности друг друга, контакта, - а потому, что самый молодой из них... был не совсем человеком.
   Он щелкнул пальцами трижды, и секретный механизм сработал — металлические панели за его спиной раздвинулись, открывая огромный аквариум с жидкостью и вишнево-пурпурным массивом, покрытом пульсирующими прожилками. Из массы вытянулись сотни стебельчатых глаз, фокусируясь на Степе с человеческой осознанностью.
- Привет, Игорь, - ласково произнёс средний брат, подойдя и положив ладонь на стекло. - Прости, что сегодня так поздно пришел, пришлось спасать лучшего сотрудника, Стелла.
  Глаза ответили мерцанием. Психоделическая масса (так Степан прозвал данную форму жизни), или же Игорь, слегка сжалась, будто вздохнула, и протянула в ответ желеобразное подобие руки. Младший всю жизнь чувствовал каждую мысль, желание, действие и одиночество Степана с тех пор, как тому пришлось прекратить общение со старшим; но ничего не мог сказать в ответ, хотя очень хотел. К сожалению, спасение, совершенное отцом и братьями в его младенчестве таким специфичным способом (неожиданным превращением во что-то непонятное), привело к потере дара речи — но ни в коем случае не к потере такого же, как у родных, интеллекта.
  - Знаешь, мелкий, я пришел обсудить... точнее, высказать кое-что важное, - продолжил уважаемый человек, лениво вертя в пальцах миниатюрный голографический проектор.
   Глаза замерли, внимая.
- Ты знаешь, что я уже близок к завершению и пуску в жизнь нашего с отцом проекта “Великая Завеса”. Я с твоей помощью изменю климат планеты. Вечная зима. Никаких больше грязных циклов таяния и замерзания - полное переосмысление и обнуление старой системы. Только чистый, белый, совершенный порядок... Но при этом он ничего не уничтожит, а лишь слегка изменит и улучшит устройство нашей дивной Теоры; возвысит уклад существования и умы как живых, так и мертвых созданий. Ты всё понимаешь, не так ли, Игорек? Считаешь ли это великолепным?
    Младший сжался сильнее, будто не зная, как реагировать на слова брата и осознание такого ужасно-прекрасного и не до конца понятного ему будущего. Лишь в мыслях у него было "Почему именно я? Как ты вообще представляешь себе такой масштабный... эм... коллапс нашей вселенной, если ты всего лишь вечно молодой и относительно бессмертный теленок, который бодается с мирозданием ради... самолюбия? Комплекса некоего божка? Попытки доказать Александру, что достоин высшей его похвалы, хотя он тебя и так любит, терпит тебя всю жизнь? Что ж ты с какой-то кашей в мозгах вечно, Степка, когда очередная идиотская идея поглощает тебя изнутри? Ох-ох, как печально, что Саша перестал тебя контролировать, вечный ты ребенок, которому нужны родные, чтобы держать в узде..."  Для среднего брата в тот момент он выглядел так, словно смотрел как в него, так через него.
- Ты думаешь, это неправильно? — Хладнов выдержал паузу, не ожидая ответа. — Но представь: вечная зима; никаких больше чрезмерных употреблений ресурсов Теоры, никаких перенаселенных городов, никаких случайных смертей; жизнь сохранится, как чистый кристалл, что в будущем засияет так, как... не знаю, как что.
   Брат медленно, недовольно уставился на него и сделал подобие кивка.
- Да, это, может быть, для многих ужасно, но разве сама суть природы не менее жестока? Ты помнишь, как это было? Как ты кричал, когда только родился, но практически сразу же умер; мать рыдала, а нам с отцом и Сашей пришлось возвращать тебя, превратив в того, кто ты есть? Когда ты явно страдал при изменении плоти? Как тогда мы смотрели на тебя?.. — глаза Хладнова сузились. — Мы боялись, что ты не сможешь вернуться к тому состоянию, которым должен обладать по праву... Помнишь, как наш отец вызывал ужас в глазах других своими экспериментами?.. Люди всегда боятся того, что не вписывается в их убогие рамки. Но я — я дам им новую схему бытия.
  Игорь только сделал подобие вздоха, а затем оставил краской, выделяемой собственной кожей, моментально растворяющуюся надпись на стекле: "Дурак".
- Сам такой, глазастое желе невежества! Младшим братом ещё называется, понимаешь ли! Я тут перед тобой душу решил излить, а ты со мной обращаешься... прям как когда-то я с Сашей, - ворчал Степан, показывая средний палец перед глазами младшего.
  Игорь не стал обращать внимание на недовольство брата, но решил указать ему на то, что в кабинете недавно был Арий: "Тебе не показалось странным, что бумаги твои на столе лежат немного иначе, чем ты оставлял их, Степа?" - он вновь вывел краской по стеклу.
  В тот миг уважаемый человек напрягся, моментально осмотрел стол и сжал зубы.
- И кто же это посмел сюда сунуть свой нос?! Когда это случилось?! Скажи мне, Игорь, кто здесь рылся и утащил несколько листов?"
   Масса написала "игривым" шрифтом: "Подумай-ка сам, Великий гений! Хватит ли тебе сообразительности, чтобы ответить на столь очевидный вопрос, напрямую связанный с твоим потерянным только что временем и тем, кто побил твоего лучшего сотрудника!.. Ой, кажется я тебе уже ответил."
- Овл! - рявкнул начальник станции и мгновенно покинул кабинет, даже не выключив свет.
  Игорь усмехнулся про себя, три раза щёлкнул своими глазами, словно пальцами, и железный занавес вновь задвинулся, став непримечательной стеной.