Опинци 1941

Из воспоминаний Людмилы Константиновны, записанных со слов её матери Василисы Семёновны.
Это было не в кино, реальный случай у нашего дома. Помню тот день, как будто он вчера. Я проснулась, отца не было, а мама и дед смотрели в окно и не разговаривали. Когда отец вернулся, дед и мама побежали встречать его во двор и о чём-то недолго говорили, я тоже выбежала, но мама меня резко осадила и приказала быстро идти в дом. Я молча наблюдала за всем происходящим из окна – мама бегала и загоняла кур в сарай, загнала телёнка и корову в стойло, почему-то привязала Шарика на цепь покороче. Деда с отцом тоже суетились, распрягли лошадь и отвели в дальний сарай, а подводу и конскую сбрую затянули за дом и там спрятали под старый стог сена. Я бегала от окна к окну — пыль на просёлочной дороге, лежавшая толстым, ленивым слоем, вдруг взбаламутилась и поднялась до самого неба сплошной бело-серой пеленой с непонятным нарастающим шумом, напоминавшим и рычание, и жуткий треск, и стрельбу. Мимо нашего дома с грохотом проносилась колонна чёрных мотоциклов, они рычали и хрипели как огромные бешеные собаки, которых давно не кормили. Такого количества мотоциклов я никогда не видела. Они ехали отовсюду: по главному тракту, по проселку к мельнице, по узкой тропке через колхозный сад. Я, любопытная восьмилетняя девчонка, прилипла к окну, забыв про страх. Единый рёв двигателей грохочущего железа невозможно забыть. Но мне было не очень страшно: со мной были папа и мама, деда. Батя рявкнул: «Отойди!» — а сам встал в сенцах, тенью. Мама задёрнула белые занавески на окнах, перекрестилась. Деда сидел за столом, будто окаменел, — руки на колени положил, ссутулился.
Мотоциклы ехали и ехали, не останавливаясь, заполняя всё пространство громким треском, похожим на взрывы хлопушек или стрельбу. Из-за пыли практически ничего не было видно, пока один не оторвался от этой своры железных машин и не подкатил прямо к нашему плетню. Мотор зарычал, кашлянул и затих. Молодой солдат, черный от загара и машинной копоти, щурился на солнце. Снял шлем, вытер лоб рукавом, в глазах пустота и усталость. Пыль стала оседать. Деда, закряхтел, поднимаясь со стула, и медленно вышел на крыльцо. Стоял, не кланяясь, руки держал за спиной. Ждал.

Пыль постепенно рассеивалась. Я удивлённо разглядывала солдатскую обувь, — на сапоги и ботинки не похожи, на лапти тоже. На пыльных ногах болтались какие-то деревянные плашки, похожие на сандалии, привязанные к голенищам грязными веревками. Сандалии, да только нечеловеческие, будто обрезанные лыжи. Они цокали по железу педалей, стучали по земле, когда шли. Я тогда подумала: неужели летом на лыжах можно кататься? Это потом, будучи взрослой, я узнала, что деревянные сандалии — опинци, румынская крестьянская обувь бедняков.
Один из них заговорил на своем, непонятном гортанном мне языке. Переводчик, щуплый человечек в очках, слез с коляски и перевел голосом, лишенным всякого тона:
— Старик, далеко до Москвы?
Тишина наступила такая, что слышно было, как куры в курятнике квохчут. Из будки вылез Шарик, но поймал взгляд деда и, гремя цепью,снова залез в будку. Деда медленно поднял голову. Он посмотрел прямо на того мотоциклиста, будто оценивал его с ног до головы —  запыленную форму, усталость на лице и его деревянные лыжи на ногах.
Ответил тихо, ровно, по-хозяйски, будто заблудившемуся соседу пояснял дорогу до соседней деревни:
— До вечера доедете.
Переводчик буркнул что-то солдату. Тот посмотрел на деда,  хотел  ещё что-то спросить, потом махнул рукой и надел шлем. Завел мотоцикл, тот несколько раз зарычал и рванул с места догонять своих. А деда так и стоял на крыльце, провожая взглядом, пока облако пыли снова не поглотило дорогу и последний мотоцикл.
Только когда звук мотора полностью растворился в жаре, он вошел в избу и тяжело опустился на лавку.
— Ну что, — выдохнул он, глядя на красный угол, где висела икона. — Поехали, значит. Мне довелось повоевать с румынами в 1919 г. в Бессарабии. Теперь они на Москву собрались.
Мама рассказывала, что в тех словах деда не было ни злобы, ни хвастовства. Была простая, мужицкая уверенность. Он мерил дорогу на Москву своей крестьянской меркой. Меркой, которая знает, что путь, начатый в  деревянных сандалиях, на чужой земле, к добру не приведет. И  в столицу, куда они рвались, им — не попасть. Ни до вечера, ни до конца своих дней. Запомнил ли тот венгр лицо неразговорчивого старика у плетня и осознал ли его короткий, как приговор, ответ?
Как  передать смысл цокота тех деревянных сандалий по июльской пыли всем охотникам за подобными приключениями?
17.01.2026г.