Роза от деда Мороза

         В те далёкие времена советской цивилизации, когда заработанная квартира ещё не была предметом торга, поселились на одной лестничной клетке две семьи: профессора Семчукова и  простого заводчанина Гришина. В семьях росли сыновья. В профессорской - Славик, темноволосый, кареглазый, любимый мамин хулиган. У Гришиных рос Шурик, серьёзный, вдумчивый мальчик. Родители тоже любили Шурика, но он этого не знал. Их чувства тратились на то, чтобы ребёнок был сыт и добротно одет. А рассказывать ему о своей любви… Они стеснялись, потому что и сами выросли в семьях, где слово «любовь» означало заботу. Родители с той и с другой стороны приветствовали дружбу ребят. Гришиным в радость было то, что их сын дружит с профессорским Славиком. Мальчик из такой семьи их Шурку во что попало не втянет. Семчуковым импонировал спокойный Шурик, хоть иногда уравновешивающий своего импульсивного друга.
       Славик любил ходить в гости к Шурику, а Шурик-к Славику. У каждого был свой интерес.  У Шурика мама была поварихой и в их квартире всегда пахло какой-нибудь выпечкой. Да что там в квартире! Ещё только забежав в подъезд, Славик понимал, печёт ли Клавдия Степановна булочки с ванилью, или сегодня он будет угощаться жареными в масле до тончайшей, хрустящей корочки пирожками с капустой. Его мама пирогов не пекла, так как считала, что излишек теста на обеденном столе вреден.
        Шурика же в гостях у Славика влекла духовная пища. И если в семье Гришиных их ждали не только пироги, но и полная свобода для баловства, после которого Клавдия Степановна генералила   всю квартиру, то у Семчуковых  мальчикам включали телевизор. Но разве серый экран мог привлечь Шурика больше, чем закрытая дверь в кабинет профессора?  В семье Шурика   все двери были нараспашку. А здесь?.. Тайна закрытой двери влекла Шурика сильнее, чем разрисованный холст тянул Буратино. И однажды он всё-таки решился. Гусеницей сполз с дивана и отправился на разведку. Он всего-то хотел приоткрыть дверь до маленькой щелочки, но дверь заскрипела так, что у Шурика босые ноги прикипели от страха к полу. Его ручонка дёрнулась, чтобы прикрыть дверь, но получилось всё наоборот: дверь подвела Шурика, и, открываясь на всю катушку, втащила мальчика в таинственный кабинет.
       Удивление Шурика тому, что он увидел, было так велико, что страх улетучился мгновенно. Всё, всё, всё было занято книгами! Стеллажи, заполненные трудами умов великих, подпирали потолки; на подоконнике, застолбив для себя законное место горшков с геранью, тоже лежали книги; перехваченные бечёвкой, книги лежали стопками на полу. Стол профессора тоже занимали книги.  В квартире Шурика была только одна маленькая полка на стене, где хранились тонкие, в бумажных обложках, книжки детских сказок. Мать читала ему перед сном только в выходной и немного, не больше двух сказок за вечер, а потом говорила, что если читать много, то будет болеть голова. Шурик искренне изумился здоровью Николая Алексеевича.  Тот смотрел на него улыбаясь. Голова у него точно не болела!  Профессор встал, взял Шурика на руки и усадил в кресло, стоящее напротив стола. « Поработаем ,  Александр?-спросил профессор»  Шурик не понял, к кому относится вопрос, потому что Александром его никто не называл, но послушно кивнул головой. Профессор положил ему на колени тяжёлый, с лощёными листами альбом и сел за свой стол, нацепив на нос очки, этот неизменный атрибут профессорской жизни. Шурик открыл альбом. Нет, не альбом! Он открыл удивительный мир каких-то чудищ! Таких он не видел никогда и нигде: ни в своих тоненьких книжках с вечерними сказками, ни в мультиках, ни в телевизионных программах о животных. Туловища их походили на индюшачьи, хвост явно они отцепили у крокодилов, и маааленькая головка венчала длинную, похожую на удава, шею.
       Так началась их дружба. Шурик больше не боялся побеспокоить Николая Алексеевича, а, заглянув в кабинет, спрашивал: «Поработаем?» Чем старше становился мальчик, тем более серьёзную литературу предлагал ему для чтения профессор. А в старших классах Шурик-Александр уже вовсю общался с домашней библиотекой на «ты». Славик же терпеть не мог отцовский кабинет с бумажным хламом за робкие попытки отца приохотить его к чтению, а ещё и за то, что эта ненавистная комната отнимала у него друга.
       Все школьные годы мальчики дружили. В начальных классах умный Славик хватал всё налету, а Шурик подходил к урокам серьёзно: он их учил. Чем более усложнялась школьная программа, тем яснее становилось то, что оказывается в школе только за то, что ты умный, оценки не ставят. Их ставят за знания. И Славик увяз. Шурик как мог помогал другу подсказками и решал за него варианты контрольных работ, но увы!.. Славины двойки и тройки огорчали только Николая Алексеевича. Мать же во всём винила учителей, неспособных что-либо объяснить её ребенку. Победы ждали Славика на другом фронте! Причём на каждом углу их большой школы. Славик был красив невероятно. Аполлон, тот самый, Бельведерский, но сияющий не молочной бледностью мрамора, а воплощением живой, дерзкой, раскованной юности. Утончённая красота матери получила своё второе рождение в мужском варианте, а яркость глаз и лоск волнистых, цвета горького шоколада, волос достались ему от отца.
       Первая трещинка по драгоценной вазе их дружбы поползла, когда в класс пришла новенькая. Ниночка, Нинука. Нина жила в другом городе, но судьба, отняв жизни родителей в автомобильной катастрофе, забросила её к бабушке, живущей на той же улочке, что и друзья. Учиться она пришла в ту же школу и даже в их класс. Тоненькая, грустная девочка с большими серыми глазами напоминала балетных. То ли осанкой, то ли легкой походкой… Когда Шурик смотрел на неё, то думал, что если бы он был художником, то написал бы её портрет только акварелью. Плотность масляных красок ни за что бы не передала всю хрупкость её образа, считал он.
       И, конечно, Нинука пополнила ряды школьных обожательниц Славика. Сам же Славик не выделял никого, но с удовольствием вёл счёт жертв липкой паутины своей мужской харизмы. После уроков домой они уже шли втроём. Шурик нёс Ниночкин портфель, а друг гремел весенним ручьём своего обаяния, и не важно было, какую чушь он нёс, всё равно восхищение школьным красавцем отключало разум в девичьей голове.
        Когда отзвучали выпускные балы, Нина и Александр поступили в ВУЗы, Славик же со своим троечным аттестатом и отвращением к учёбе ждал осеннего призыва в армию. Его прекрасное здоровье не испортили соседские пироги, и отец напрочь отказался отмазывать сына от армии.
       На проводах в армию у Славика гулял весь класс.  Родители накрыли стол и уехали ночевать к Славиной бабушке. На столе среди тарелок с нарезкой дорогих сыров и колбас, бутербродов с икрой и вкуснейшего мяса, запеченного руками Клавдии Степановны, стояли, как на параде, сверкая золотыми обёртками на горлышках, бутылки с шампанским.  В этот вечер Славик был особенно хорош. Настоящие Levis 501 и рубашка-ковбойка в красно-чёрную клетку очень шли ему. Японская магнитола крутила хиты зарубежных групп, а будущий защитник раскручивал девчонок в танце. Со второй половины вечера Славик стал соображать, к кому-бы из них  подкатить с предложением продолжить праздник тет-а тет? У Ленки отец-директор завода, ещё жениться заставит; у Таньки брат-боксёр; Галька же такая липучка, потом не отвяжешься. Засада!.. А вот Нинука? А что? И собой очень даже, живёт с бабкой, тихоня. К тому же и провожать утром не надо, её дом почти напротив. Он всё чаще оказывался рядом, подливал игристое, что-то шептал ей, и, как бы невзначай, касался губами лица или ушка . Ниночка краснела, опускала ресницы, и   замирала от этих прикосновений.  Ей было всего восемнадцать. А кто из нас в ту нежную пору любовался сухим деревом правды, когда дело касалось любви? Нет. Все мы тогда взращивали в своей душе цветочные поляны иллюзий, расцветавшие не по воле природы, а только от одного случайного прикосновения руки или взгляда…
       Александр понимал, к чему клонит его друг, и, когда последние гости ушли, снял Нинин плащик и сказал: «Нин, пора домой. Одевайся, я тебя провожу.» А Ниночка, разрываясь между стыдом и любовью, с мольбой посмотрела на Славку. Она не могла сказать Саше простое «Нет!». Причина, хоть какая-нибудь причина, позволившая бы ей остаться! И находчивый Славик объявил, что Ниночка обещала помочь с уборкой, а потом он проводит её сам. У входной двери Шурик обернулся к другу : «Не надо так с Ниной. Отпусти её.» «Слушай, Нинка сама знает, что ей делать. Я её за хвост не держу! В чём проблема-то? Тебе она самому нужна? Так забирай! -ухмыльнулся в лицо другу Славка»
       Захлопнув за ним дверь, и войдя в комнату, Славик щёлкнул выключателем и плюхнулся на диван рядом с Ниночкой. Её мечты неожиданно обрели восхитительную реальность.  Славик целовал долго и нежно. Он уже знал толк в плотской любви, и, когда руки Ниночки сомкнулись на его плечах, подхватил её и унёс в спальню. Оказавшись в плену его взрослых утех, робкая любовь Нинуки обрела голос: «Я так люблю тебя! Я так давно люблю тебя…-шептала она» Лакированное сердце Славки молчало.
       Ниночка не спала всю ночь, слушая как тихо дышит он во сне. Она думала о том, что два года (да хоть десять!)-не преграда для их любви. С рассветом встала, убрала стол, вымыла посуду, унесла пустые бутылки на кухню. Нужно было уходить. Бабуля точно всю ночь на валерьянке… И его родители могут вернуться в любой момент. Нинука подошла к кровати, опустилась на колени возле его лица. Время исчезло, исчезли мысли о бабушке и Славиных родителях, только он, такой милый и беспомощный во сне, её Славка. Наконец, тихонько затормошила его: «Слав, мне пора.» Славка разлепил глаза, чмокнул её в нос: «Ага. Иди. Я тебе напишу.»
       … Зима уже вовсю стелила белые полотна; с деревьев, потревоженных птицами, сыпался иней; в монохромном царстве января лишь ягоды рябины и шиповника горели жаром давно ушедшего лета. Горела и душа Ниночки, осознавшая ценность той ночи для всей её дальнейшей жизни.
       В июле Нинука родила девочку. Забирали её из роддома Саша и Николай Алексеевич. Славка и его мать наотрез отказались признавать свою кровиночку. Но Ниночка уже не печалилась об этом. Катастрофу своей любви она пережила, и маленькое чудо новой жизни целиком захватило её.
        А между тем жизнь в стране начала меняться. Малознакомое населению слово «плюрализм» сползло с самых высоких трибун и гигантским моллюском въедалось в стены огромного, многонационального дома, разрушая его крепость своей неоднозначной сутью. Всё покатилось, как с горы: наука, промышленность, оборонка… Менялось всё. И люди тоже.
       Жить стало непросто. Зарплат и пенсий ждали месяцами. Семья Гришиных держалась на пирожках Клавдии Степановны. Золотые ручки поварихи лепили их в большом количестве. Муж, конечно, помогал ей на всех стадиях пирожкового процесса. Да и что оставалось делать токарю высшего разряда, когда огромный завод , где он работал с юности,  лишился госзаказов. Стряпню продавали на вокзале. Стоять долго не приходилось, пассажиры с поездов дальнего следования быстро расхватывали домашнюю выпечку. Шурик же, учась в институте, устроился ночным сторожем, почти всю зарплату тратил на семью Нинуки.  Четыре года он приходил, чтобы помочь ей в чём либо, пока сердце Нины не осознало, что ждёт Сашу не зачем-то, а просто ЖДЁТ.   
        Вся страна превратилась в огромный базар: магазинчики, лавочки, киоски заполонили всё вокруг. Труды же профессора страну больше ни интересовали и прежнего достатка в их семье не стало. Жена Николая Алексеевича недолго изнемогала в этой новой, скудной жизни. Давний поклонник, отвергнутый когда-то, вновь открыл ей не только своё сердце, но и тяжёлый кошелёк. Красавица приняла дары.
              А Славик домой не вернулся. Он женился на дочери командира своей войсковой части. Та сразу присмотрела плакатного мальчика. И если Нинука была акварелью, мартовским днём, то Славина жена была ярким витражом, пронизанным электрическим светом. Она была ему под стать, два эксцентричных сапога-пара. После службы на деньги тестя супруги занялись торговлей и дело пошло. С матерью Слава общался, а Николай Алексеевич отдалился от сына сам, категорически не приняв его отказа от дочки.
       Николай Алексеевич остался совсем один. Самой большой радостью для него стал приход Нинуки с Анечкой. В эти часы его большая квартира, как реанимированный больной, снова начинала дышать.
       Приближался Новый год, народ скупал подарки для близких, каждый на свой кошелёк. Николаю Алексеевичу очень хотелось порадовать Ниночку с внучкой, но ничего, кроме книг он им подарить бы не смог. И тут он вспомнил… Ему есть чем порадовать девочек!  От прабабушки осталась старинная золотая брошь в виде цветка розы. Покрытая темно-красной эмалью, брошь сияла россыпью бриллиантов разных размеров. Словно капли короткого летнего дождя задержались на лепестках цветка.
       Профессор достал с самых верхов стеллажа картонную коробку, заполненную уцелевшими фотографиями его предков. Завёрнутая в бархатную тряпочку, брошь лежала на самом её дне. Ни бывшей жене, ни сыну пыль веков была не интересна, они и знать не знали, какое сокровище лежит там. Николай Алексеевич поставил коробку на стол и только открыл её, как услышал скрип входной двери. Не успел он выйти из-за стола, как дверь кабинета распахнулась.
       Славик ещё бы сто лет не появился на родном пороге. Мать здесь уже не жила, а отец… Заехать к отцу настояла его упорная жена. Она понять не могла, почему Славик так оттягивает их знакомство. На новогодние каникулы решили лететь в Хургаду, и жена взяла билеты с пересадкой в Славином городе, с разрывом между рейсами в шесть часов. Этого времени будет достаточно для первого знакомства, посчитала она.
       «Привет, отец! -сказал Славик, пропуская вперёд жену» «Здравствуй..те!-тихо ответил Николай Алексеевич». Высокая, светловолосая девушка, улыбаясь, быстро прошла к столу: «Я-Алла! Жена Славы.» «Сочуствую! -ответил профессор». Девушка расхохоталась: «Вы шутник! А Слава говорил, что вы через чур серьёзны!» Профессор не улыбался и Алле стало отчего-то не по себе. Ища повод продолжить разговор, она скользнула взглядом по столу. Среди бумаг стояло фото. Ребёнок, так похож на её мужа! Одно лицо! Славик в детстве… Но эти завитки длинных волос, бант? Она взяла фотографию. «Кто эта девочка? Разве у Славы есть сестра? Они так похожи!» «Нет. Сестры у Славы нет. Это его дочь.-ответил Николай Степанович.» Алла перевела взгляд на мужа. Позеленевший Славик зачастил про случайную, всего лишь одну злосчастную ночь; кто знал, что эта дура забеременеет, да ещё родит! Что этот ребёнок не имеет никакого значения для их отношений! Алла еще раз взглянула на фотографию, положила её на стол. Говорить она не могла, молча кивнув профессору головой, стремительно вышла из кабинета. Славка бросился за ней. Алла нервно дёргала замок куртки. «Я еду домой, а ты-куда хочешь!» Алла рванула дверь и выбежала из квартиры. Он постоял в коридоре, подумав, что сейчас говорить с ней бесполезно, выброс лавы на самом пике. Да и простит ли она его? В её семье частенько цитировали чью-то фразу «Маленькая ложь рождает большое подозрение…» А если и простит, то его точно выкинут из семейного бизнеса, как потерявшего всякое доверие, и что тогда? Он станет просто Алкиным мужем, приживалом на их шее?
       Вернувшись к отцу, Славка заорал: «Какого чёрта ты выставил её напоказ?! Мог бы, в конце концов, сказать, что это внучка твоего брата! Ты хоть понимаешь, что натворил?» «Натворил ты, а не я, твоему творению уже пять лет.-спокойно ответил профессор.» «Твой предок был награждён орденом Святой Анны первой степени. Девиз этой награды-Любящим правду, благочестие, верность! И все мужчины в нашем роду старались соответствовать ему. В кого ты у нас такой? Нельзя преступать нравственные законы! Взгляни на эти фотографии, какие благородные лица у твоих предков!  -продолжал говорить Николай Алексеевич.» Ярость сотрясала Славку. Он, может быть, потерял всё, а этот бумажный святоша талдычит ему про какие-то законы, которые соблюдала кучка покойников. «Да ты в каком веке, отец?! Хоть в окно посмотри! Вместе со своими предками!» -Славка дёрнул шпингалет окна и, распахнув его, схватил коробку с фотографиями. Размахнувшись во всю удаль, выкинул её в окно. День был безветренный и предки, летя с четвёртого этажа, медленно вращались, летя вниз, как сухие, кленовые самолётики.
       Славик умчался на такси в аэропорт, за Аллой. Николай Алексеевич растерянно топтался у подъезда, собирая фотографии. Брошку он не нашёл. Снег валил уже с ноября, и дворник, расчищая тротуары, кидал его на газоны под окнами. Сугробы там высились метровые. И если лёгкие листочки фотографий просто приземлялись на снег, то старинная брошь канула в снежной пучине.
       Про то, что приезжал сын, про их недолгий, горький разговор профессор рассказал Саше. Рассказал и про брошь. Но не её потеря печалила Николая Алексеевича. Он окончательно потерял сына.
       И Новый год, и Старый год отгремели разноцветьем салютов, от блеска которых зажмуривались даже звёзды и прятались в глубинах тёмного неба. Пушистые деревца ёлок в домах у людей чахли без вольных, лесных корней; иголки осыпались сухим дождём, и, как бы не хотелось расставаться с этим символом ушедшего праздника, всё же первую ёлку кто-то вытащил из подъезда и воткнул в сугроб. Решив, что пусть она ещё и здесь порадует глаз, рано ей на помойку.
       Старый дворник в это утро что-то никак не мог раскачаться; вышел, когда народ разбежался по своим делам. Снега за ночь было чуть, так что к обеду он по-любому управится. Работал не спеша, чистил тротуар, одновременно подравнивая снежные горы на газонах. Вдруг алюминиевый щиток лопаты подбросил какую-то яркую побрякушку. Дворник наклонился и увидел брошку в виде цветка. Дед бриллиантов не держал ни в руках, ни в голове, взял да и прицепил брошь на ветку ёлки, уже более похожую на рыбий остов, чем на лесную управительницу новогоднего бала.
       Судьба бывает справедлива. Часа через три Александр с Анечкой шли навестить профессора. «Папа! Смотри, какая игрушка на ёлочке! -закричал глазастый ребёнок.» Александр увидел на ветке цветок розы, снял брошь и вложил её в маленькую ладошку.
       А вы верите в новогоднее чудо?