Беспредельная лёгкость естественного бытия

Учение в счастии человека украшает, в несчастии же служит прибежищем.
                Екатерина II


Если бы меня попросили найти среди шедевров мировой живописи зрительный эквивалент простоты, то первое, что бы мне вспомнилось, так это жанровые картины голландцев Золотого века. Техническая сторона произведений здесь, разумеется, совершенно не при чём, а всё дело в пугающей простоте нравов, обращения и обстановки которая, согласно пословице, хуже воровства.
Подумал я о простоте и пожалел, что про неё вспомнил. Ведь как говорят в народе: «Только помяни чёрта, как он уж тут». Вот и Простота оказалась легка на помине – мигом объявилась, сидит напротив меня и семечки лущит.
– Так мы этт тебе враз обтяпаим! – дохнула она на меня своим несвежим дыханием. – Хоть щас абстроим.
– Ну зачем же так сразу. Возможны и иные варианты. Тема-то необъятная… – попятился я, не желая иметь дело с навязчивой гостьей.
– Ан мы те-е вота сузим! Попляшешь!
И не успел я сообразить, как от неё отделаться, как глядь – уже присутствую на празднике нидерландской кермессы, так трогательно изображённой художником Давидом Винкбонсом.
«И впрямь простота – хуже воровства! – подумал я. – Мало того, что она украла у меня время, так в придачу впутала в дурацкую историю, из которой ещё неизвестно как выбираться!»
А оказался я как раз на том месте, где кружился хоровод пьяных, и лишь чудом мне удалось избежать вовлечения в их безумный круг, беснующийся в сумасшедшей пляске. Ещё не понимая, куда мне податься, я отошёл к палаткам, где готовилась пища и суетились повара. Впереди же, прямо у стен церкви, были установлены столы для знати, которая наблюдала за праздником со стороны, не отказывая себе в удовольствии закусить и выпить. Места за столиками ещё были, но моя костюмная пара с узким галстуком никак не подходила под дресс-код сидящих, которые были одеты в чёрные пурпуэны и камзолы с отложными воротниками.
Впрочем, у кухонных палаток я задержался совсем ненадолго. Даже не успев как следует оглядеться и оценить степень уязвимости своей позиции, я был обнаружен стайкою поварят, которые, очевидно, приняв меня за ряженого, пригласили поглазеть остальных работников кухни на необычно одетого шута. Внимание поваров и подавальщиков обернулось парой игривых оплеух и довольно-таки чувствительным ударом деревянной мешалкою по спине. Долго не думая, я переметнулся на периферию праздничных торжеств, к зданию со множеством флагов, закреплённых на карнизной планке. Дверь в здание была широко открыта, но, похоже, это мало кого привлекало. Поблизости повизгивали свиньи, вкушая объедки и буровя пятачками почву, а чуть поодаль резвился захмелевший крестьянин, опасно размахивая палкой в надежде поразить невидимых супостатов.
Наблюдать всё это было просто невыносимо, к тому же я, в отличие от Вагнера Гёте, оказался на гулянке один, даже без такого ненадёжного спутника, как Фауст. Поэтому слово в слово повторил его монолог:

Их кегли, скрипки, крик и хоровод
Я наблюдаю с сильным отвращеньем:
Как бесом одержим, кривляется народ, –
И это он зовёт весельем, пляской, пеньем!

Мне хотелось и дальше продолжать проговаривать про себя строфы бессмертного произведения, словно это могло хоть как-то оградить меня от происходящего, но никакая внутренняя мелодекламация не могла пересилить дикарские звуки валторны и чудовищное дребезжание бесстыжей лютни. Наконец моё неприкаянное одиночество было замечено, и ко мне подошла дама, намерения которой прекрасно считывались и по лицу, и понятным жестам. Дама была явно не фаустовской Маргаритой, да и к тому же в мои планы вовсе не входило искать на свою голову рискованных приключений.
Можно даже не сомневаться, что я нашёл бы способ исключить себя из участников этой бесшабашной кермессы, просто обстановка пока не позволяла мне отстраниться и хорошенько подумать, как наилучшим образом обустроить моё самоустранение с праздника.
Но случилось так, что ничего предпринимать мне так и не пришлось.
Я давно уже убедился, что гадать, откуда способна прийти помощь – совершенно бессмысленное занятие, поскольку помощь может прийти откуда угодно. И вот сейчас, мог ли я когда-нибудь надеяться, что та, которая мне всегда мешала и раздражала, вдруг мне поможет. Блудница уже хищно схватила меня за руку, однако объявившаяся из ниоткуда Простота, грубо оттолкнула соперницу, взяла меня под руку и потащила прямо к столам знати, по ходу вежливо раскланиваясь со всякими встречными-поперечными, как со своими хорошими знакомыми.
Наддав какого-то зазевавшегося в проходе простолюдина своим мощным крупом, Простота провела меня между расставленных столов и усадила среди почётных членов Палаты риторики при местном университете.
– Вот, привела вам чудика, – осчастливила Простота собравшихся своей вульгарной улыбкой. – Надобноть поучить его уму-разуму. Отбился, значить, от коллектива. И я, да и окромя мя, талдычили-талдычили йому, всю плешь проели, дык будь проще, а он упрямиться…
– А-а, – пьяно заорали любители ронделя и рефрена, постановщики мистерий и спектаклей моралите. – Мы его щас вправим!
И оставив меня заботам компании местных интеллектуалов, Простота грациозно удалилась, снисходительно махнув рукой в знак того, что церемонии вежливого прощания в данных обстоятельствах будут излишни.
Я внимательно оглядел своих соседей. Нельзя было сказать, что их внешний облик сильно отличался от прочих «рыцарей длинного стола», однако претензия на инаковость всё-таки чувствовалась. Лиф пурпуэна у некоторых был богато украшен золотом, а кое-кто и вовсе был одет во французское платье с навешанными на него драгоценными брошками и различными украшениями.
«Ну что же, – они – люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди...», – вспомнились мне строчки известного романа. Только члены Палаты риторики, в отличие от других светских персон, занимающих здесь почётные места, безусловно, считали себя группой особой, не чурающейся, конечно, пищи телесной, однако диетой старались себя не ограничивать, и дозировано включали в свой рацион духовную пищу. О калорийности и полезности последней сказать ничего нельзя, но можно смело утверждать, что эта пищевая добавка помогала набирать значительный вес в собственных глазах каждому члену означенной группы. Наверное поэтому риторики так важно смотрели на меня, желая поскорее приступить к нравоучительным наставлениям. Меня же переполняло обыкновенное любопытство – как они собирались-таки меня «вправлять» и переставлять на путь истинный.
– Надо полагать, минейр Чудик, что вы знакомы с латинскими сочинениями, которым мы отдаём наибольшее предпочтение, – обратился ко мне один из членов Палаты, который являлся, очевидно, «принцем» этого духовного братства.
Я не сразу сориентировался, какие латинские авторы уже были известны собранию, а какие ещё нет. Их соотечественник Бенедикт Спиноза, разумеется, писал на латыни, но мне было неведомо, какой сейчас точно год и могли ли прочесть к этому времени мои просвещённые собеседники его, ставший знаменитым, «Tractatus de intellectus emendatione*». Других авторов, пишущих на латыни, таких как Монтень или Декарт, я знал хуже, поэтому решил упомянуть того, о котором я некогда писал реферат, стараясь постичь сущность философской науки.
– Мне хорошо знакомы труды Дезидерия Эразма Роттердамского. Судя по тому, что привела меня сюда сама Простота, было бы логичным начать обсуждение с его «Разговоров запросто».
– Ишь, чего захотел! – раздались нестройные голоса. – Ещё не дозрел, чтобы вот так, запросто балаганить с нами!
– Ну, как вам будет угодно…
– Пожалуй, начнём с другого его сочинения, – торжественно заявил «принц» Палаты риторики. – Обратимся к его «Похвале глупости», той глупости, которой неоправданно пренебрегают некоторые учёные мужи. Однако, по нашему мнению, на неё навешивают незаслуженные ярлыки. Вот послушайте, что глаголит она сама, доходчиво рассказывая невеждам о своих бесспорных преимуществах:
«Пусть грубые смертные толкуют обо мне, как им угодно, – всё же я дерзаю утверждать, что моё божественное присутствие, и только оно одно, веселит богов и людей. Наилучшее тому доказательство – перед вами: едва взошла я на кафедру в этом многолюдном собрании, как все лица просияли небывалым, необычайным весельем, все подались вперёд и повсеместно раздался радостный, ликующий смех. Подобно тому как утреннее солнце, показывающее земле свой прекрасный золотой лик, или как ранняя весна, веющая приятными зефирами после суровой зимы, всему сообщают новый цвет и вид и новую юность, так и у вас при взгляде на меня совсем иными сделались лица. В то время как даже великие риторы лишь при помощи длинной, старательно обдуманной речи понуждают вас стряхнуть с души тяжёлые заботы, я достигаю этого сразу, единым моим появлением».
И мы, как истинные ревнители истины и морали, будем совершенно бесполезны без помощи этой влиятельной особы, равно как и без нашей недавней гостьи, приведшей к нам вас для избавления от заблуждений и обманок вашей гордыни.
– Я также готов признать тот факт, что без посредничества этих двух сестёр – Глупости и Простоты, невозможна никакая общественная коммуникация. Могу даже пойти дальше и предположить, что без них рискует остановиться само Колесо Фортуны, отбирающее достойных.
Мои слова понравились учёному собранию, не говоря уже об остальных представителях знати, непричастных к университетской Палате, которые также наградили меня разноголосым одобрительным гулом.
– Я думаю, ни у кого не будет возражений, если я скажу, что без них мы – ничто! – истерично выкрикнул мой сосед слева. Затем он повертел головой по сторонам, словно кого-то искал, быстро и шумно вскочил, вытянул тощую шею из кружевного воротничка и самозабвенно запел:

Мозги наукой засорять –
Здоровье попусту терять.
Усердье к лишним знаньям – вздор,
Кто жаждет их – тот фантазёр!
Хоть неуч я, а всё ж могу
В академическом кругу
Блеснуть словечком «item». Да,
Латынь, конечно, мне чужда,
Родной язык доступней, но
Я знаю: «vinum» есть «вино»,
«Cuculus» – олух, «sus» – свинья,
«Dominus Doctor» – это я.

– Довольно, довольно минейр Маттиас! – пробасил «принц». – Так ты нам всего Себастьяна Брандта пропоёшь! – «Принц» поднял чашу и внимательно посмотрел на меня. – Надеюсь, коллега Маттиас не будет возражать, если я процитирую из того же сочинения вот такие, пристойные случаю, строки Брандта:

Прочесть мы можем у Сенеки
(Мыслитель, живший в первом веке):
«Боюсь, что трезвых мир осудит,
А уважать лишь пьяниц будет,
И чтобы знаменитым быть,
Вина придётся больше пить».

Все заорали, захлопали и зазвенели тяжёлыми беркемайерами.
Тем временем подавальщик, больно засадивший мне мешалкою между лопаток, принёс из своей палатки огромную оловянную мису с говяжим рагу и поставил прямо передо мной. С такой же удивительной ловкостью, с которой он огрел меня деревяшкой, подавальщик налил мне полный беркемайер розового вина из носатого кувшина и отвесил вежливый поклон, что с моей точки зрения было излишним, учитывая его недавнее непочтительное поведение.
Не знаю, подействовали ли на меня слова учёного собрания или же просто накопившиеся эмоции вылились в ощущения сладостной благодати, исходящей от антиинтеллектуальной атмосферы праздника, но у меня не было сомнения в том, что я прикоснулся к чему-то бесспорно подлинному. Мне даже показалось, что рядом с этим ощущением соседствует ещё нечто родственное, сущее лишь в паре с господствующим здесь воинствующим невежеством. Скорее всего, это можно было определить как полную сопричастность ко всем и каждому, кто здесь кривлялся, бузил, орал и бесчинствовал. Все мы, и я в том числе, словно бы сделались единым живым организмом, с общим для всех эгалите, фратерните и моралите…** И это было подобно соединению с неким высшим началом, с условным коллективным разумом, причём без всякого стороннего вмешательства бодхисаттвы Майтрейи, грядущего великого Учителя человечества.
Теперь мне стало понятным, почему никто даже не пытается вырваться из этого тесного круга.
Психоэмоциональная связь не отпускала людей, создавая из них живой кристалл, без инородных включений и разрушительных дислокаций. «Будь проще, и люди к тебе потянутся», – вспомнилось мне чьё-то нравоучительное наставление. Всё верно, потянутся, поскольку простота – естественное условие социальной самосборки безличного множества, в котором невозможно ни упасть, ни даже подвинуться. «Жизнь – простая штука», – утверждал Оскар Уайльд, и с этим, не имеющим строгой доказательной базы, заявлением был согласны многие, от Марка Аврелия до Льва Толстого. Но если здешнее учёное собрание утверждает, что у Глупости возможны разные обличья, так уместно предположить, что такая же способность наличествует и у Простоты. Не зря же признавалась в её двойственности Зинаида Гиппиус в своём стихотворном послании «Сложности»:

К простоте возвращаться – зачем?
Зачем – я знаю, положим.
Но дано возвращаться не всем.
Такие, как я, не можем.

Сквозь колючий кустарник иду,
Он цепок, мне не пробиться...
Но пускай упаду,
До второй простоты не дойду,
Назад – нельзя возвратиться.
– Как я вижу, наш гость твёрдо встал на путь исправления, – объявил собранию «принц» Палаты риторики, заметив, что мой беркемайер оказался пуст. – Смею утверждать, что если бы какой-нибудь непосвящённый выслушал моё обращение и выступление нашего коллеги минейра Маттиаса, то наверняка бы сделал ложный вывод, что все мы здесь адепты невежества и приверженцы глупости и простоты. Однако наш гость взял верное направление мысли и не стал делать скоропалительных обобщений. Ведь не всякому дано уразуметь, что без простоты – нет понимания, а глупость – это лишь особая ипостась мудрости. «Что мы все без них», – как очень точно сказал наш коллега минейр Маттиас! Опять же сошлюсь на цитируемого уже Себастьяна Брандта:

Признавший сам себя глупцом,
Считаться вправе мудрецом,
А кто твердит, что он мудрец,
Тот именно и есть глупец…

Все одобрительно забубнили, захрюкали и загудели. Сказанное накатилось на меня обволакивающей мягкой волной, голос «принца» звучал приятным мелодичным мадригалом, в слова которого вникать совершенно не хотелось. Да и зачем, когда от всей компании веяло таким желанным уютом, а сама обстановка сердечного общения оставляла праздничное ощущение душевного спокойствия и теплоты. Я тоже что-то приветственно буркнул в ответ, восхищённо поддержав оратора, и снова заглянул в свой беркемайер, до краёв наполненный розовой влагой.
– О чём задумался, коллега, – спросил меня сосед справа, хотя я, вопреки Декарту, совершенно не желал ни о чём задумываться, а напротив, пребывал в блаженном беспамятстве, находясь в прелести интеллектуального затишья, отгоняя от себя любую сколько-нибудь полноценную мысль.
– Думаю о том, сколь права была Простота, приведшая меня сюда, в компанию единомышленников и близких мне по духу людей. Ведь человек, подчас, не знает, что для него хорошо, хотя и старается поступать так, чтобы все его действия имели результатом наибольшее индивидуальное удовольствие.
– Все наши действия реактивны, движимы эмоциями и приводят к предмету стремлений только тогда, когда следуют необходимости. Из всех этих движений и плетётся человеческая судьба, причём, надо заметить, что разум здесь остаётся сторонним наблюдателем, поскольку он, как справедливо утверждали наши предшественники схоласты, един для всех, и разнится в человеческом множестве лишь по причине несхожих внешних обстоятельств.
Лица необщее выражение у моего соседа вкупе с его возмутительным инакомыслием, вывели меня из сладкого оцепенения и духовной дрёмы. Сознание ко мне медленно возвращалось, а когда я внимательно вгляделся в своего визави, то понял, что передо мной сидит сам Декарт. Бог весть, как он здесь оказался. Но сам факт его появления меня сильно обнадёжил, обнадёжил в том смысле, что тот путь, по которому он сюда попал, может быть пригоден и для меня. Чтобы незаметно отсюда улизнуть. Однако я не мог его не спросить:
– Но как же так… Разум и вдруг – сторонний наблюдатель! У нас на вопрос: «Что есть Декарт?» – любой механически отрапортует: «Cogito, ergo sum»***.
Это простодушное свидетельство потомка не на шутку разозлило философа.
– Fama – malum qua non aliud velocius ullum!**** Верно понимайте слова. Мало иметь хороший ум, главное – его хорошо применять!
– Простите меня за глупый вопрос: «А как вы здесь очутились?»
– А что? Бежать задумал? Читал моё сочинение «Meditationes de prima philosophia»?*****
– Не-а…
– Ясно. Тогда ты нашёл здесь подходящую компанию и непонятно, зачем тебе отсюда бежать. Однако дело твоё… Так вот, там я пишу о субъективной достоверности. Разум не только объясняет явления и вещи, он, подчас, их формирует. Ты что, думаешь, Простота тебя сюда забросила? Да ты сам ей помог это сделать!
– Не знаю…. у меня вообще с ней весьма натянутые отношения.
– У меня, кстати, тоже. Смотри, вот сейчас она сюда идёт. Ну надо же, как она легка на помине! Давай, дёрнем отсюда!
– Но как?!
– Опять нужно всё за других делать! Хватайся за меня, и не думай больше ни о Простоте, ни о «малых голландцах»!
«Умница Декарт, Декарт красава, Декарт – лучший! – торжественно роились мысли в моей голове, когда я, наконец, приземлился в кресло, откуда был бесцеремонно выброшен на кермессу. – А мыслю – значит, существую». И чтобы не думать больше ни о Палате риторики, ни о возможности обрести её членство, я достал из книжного шкафа книгу Рене Декарта, которую давно собирался открыть, да как-то всё отвлекала то Глупость, то Простота. Это было петербургское издание 1885 года – «Рассуждение о методе дабы хорошо направлять свой разум и отыскивать научные истины».
Я полистал пожелтевшие страницы книги и углубился в чтение. А «чтение хороших книг — это разговор с самыми лучшими людьми прошедших времён, и притом такой разговор, когда они сообщают нам только свои лучшие мысли». Так сотни лет тому назад написал Рене Декарт, математик и естествоиспытатель, один из основоположников философии Нового времени. И к тому же мой нечаянный избавитель от пагубных чар Глупости и Простоты…

*«Трактат об усовершенствовании разума и о пути, который лучше всего приводит его к истинному познанию вещей» (Написан на латыни около 1661 года, опубликован посмертно).
**Равенство, братство и мораль (франц.).
***«Мыслю, следовательно, существую» (лат.)
****Молва – это бедствие, быстрее которого нет ничего на свете (лат.)
*****«Размышления о первой философии» (лат.)