Глава 48. Правда ветра и искренность листвы

Шэнъюй долго метался по району, пытаясь найти Синьи. Он заглянул даже на остановку, хотя знал: она не сидела бы там спокойно. У неё не было ни мопеда, ни велосипеда, ни каких-то других быстрых средств, чтобы уехать. Люди здесь редко подвозили незнакомых, но он всё же представил, как какая-нибудь машина могла бы остановиться ради молоденькой девушки. Только не для поездки к Тун Бо.

Он тяжело выдохнул и побежал. К дальней платной стоянке, где пристроил свой старенький, ничем не примечательный седан. Машина молчаливо стояла под одиноким фонарём, как забытый друг. Шэнъюй запрыгнул за руль, резко повернул ключ.

«Значит, уехала на автобусе, — подумал он. — Тогда время ещё есть».

Машина поехала, и растянувшийся ночной Нанкин, с его неоновыми разводами, клубами пара из люков и бесконечной вереницей машин превратился в декорацию, сквозь которую надо было прорваться. Он смотрел на дорогу, но по-настоящему видел только одно: как она вошла туда. Как не взяла даже палку, чтобы хоть чем-то защититься.

«Ли Шаньвэнь бы умер от смеха… или от удара, — подумал Шэнъюй. — Узнай он, что дочь пошла на разборки без оружия, с пустыми руками… да ещё на автобусе».

Он не удержался и усмехнулся. В памяти всплыло лицо отца Синьи — суровое, тяжёлое, способное одним взглядом согнуть людей пополам.

«Да, отец, — сказал он мысленно. — Ты дурак, если решил, что воля Ли пропала. Они не вымирают. С таким упрямством они вообще не исчезнут».

Дорога заняла больше часа. Когда он увидел клуб, стрелки часов почти дошли до одиннадцати. Музыка вырывалась наружу, гремела так, будто собиралась пробить стены, а с улицы доносились пьяные голоса.

Хотел войти, но кто-то резко схватил его за ворот, сбил с ног и потащил за угол. Лицо больно ударилось о каменную стену, и во рту появился металлический привкус.

— Вот ты и попался, щенок, — услышал голос Хошэня.

Тот прижимал к стене так, словно собирался раздавить. Сопротивляться бесполезно, и внутренне приготовился к тому, что эта ночь станет последней.

— Хошэнь, отпусти, — спокойно скомандовал Лунцзян. — Что вы задумали, юный господин Е? Вертишься рядом с госпожой. С какой целью?

Шэнъюй быстро прикинул, что лучше сказать, как есть. Если ещё не убили, значит что-то нужно.

— Отец… приказал быть рядом. — Шэнъюй замолчал, язык будто онемел. Как сказать этим двоим, что целью была сама их госпожа? Что старый Е Цзишэн задумал брак. Фраза «стать ей мужем» обжигала губы, как предательство. — Настолько… чтобы стать частью её жизни, — полуправда, от которой стало ещё гаже.

Удар пришёл мгновенно. Хошэнь точно всадил кулак в солнечное сплетение. Воздух лопнул в лёгких. Он осел на колени. Второй удар швырнул его на асфальт.

— Только вздумай — закопаю, — сказал Хошэнь.

— Я и не думал… — Шэнъюй попытался сказать что-то ещё, но понял, что слова звучат бессильно.

— Тебе разрешили находиться рядом с ней, — сказал Лунцзян. — Но я могу изменить своё мнение в любую минуту. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю… — выдохнул Шэнъюй. — Но, раз я ещё жив… она не знает, кто я?

— Пока нет, — ответил Лунцзян. — Но сейчас речь не об этом. Время уходит. Синьи уже вошла. Мы скоро начнём зачистку. Пойдёшь с нами.

— Для чего? — выдохнул Шэнъюй, предчувствуя подвох.

— Будешь там. Покажешься. Поймёт, кто помог, — вступил Хошэнь, и его ухмылка стала ещё шире. — Вопросов чтоб не было. Понял? Никаких. Будешь, где надо. И скажешь, что надо. Если, конечно, сможешь.

В этих словах «если сможешь» прозвучал смертный приговор. Они не просто давали роль. Они заставляли раскрыть себя. И от этого зависело, выйдет ли он из этого клуба живым.

В ту же секунду кулак Хошэня снова разбил ему скулу. Потом ударил в нос. В голове что-то хрустнуло, и кровь потекла тёплой струйкой.

— Для правдоподобия, — сказал Хошэнь и усмехнулся. — Идти, давай. Жди её. Не дрожжи, живых там не останется.

Шэнъюй схватился за нос, пытаясь вправить хрящ обратно, но пальцы скользнули по крови. Отшатнулся от стены, сделал шаг, и тут же получил новый удар. Хошэнь пнул его в бок так, что всё внутри сжалось в один болезненный ком. Он пошёл за ними, цепляясь за стены, изо всех сил стараясь не сложиться пополам.

«Отец… орден жив. Ты не ожидал, что так выйдет. Но вот — вышло…»



Синьи остановила позаимствованный мопед у покосившегося бордюра и на мгновение задержала руки на холодных рукоятках. И только сейчас, когда адреналин схлынул, её накрыло волной тошнотворного осознания.

«Дура. Совершенная, беспросветная дура».

Рюкзак с иглами Байхэ и ножами остался там, у колёс. Убежала сломя голову, не думая ни о плане, ни об оружии. Теперь у неё не было ничего. Только пустые руки и слепая, упрямая ярость, что стояла комом в горле.

У дверей остановил широкоплечий охранник, с покрасневшими глазами, взгляд профессионального дозировщика угроз, привыкшего делить людей на проблемы и добычу.

— Решила подработать, детка? — процедил он.

Синьи подняла взгляд.

— Передай Тун Бо, что пришла Ли Синьи.

Имя подействовало так же, как удар по колоколу: лицо охранника дрогнуло, натянутое презрение исчезло, он дал знак двум другим мужчинам. Те взглянули на неё с осторожностью, в которой чувствовалось не превосходство, а какое-то невнятное беспокойство. И от этого Синьи вдруг стало чуть легче дышать. Они знали, кто она.

Её повели через зал. Здесь пахло алкоголем, сладким дымом. Девушки двигались на шестах так, с холодной, отработанной грацией, давно отбросив мысль о том, что на них смотрят. Мужчины распластались в креслах, тянулись к бутылкам, к женщинам, к мешочкам с порошками; кое-кто и вовсе не стеснялся, и воздух дрожал от тяжёлого смеха и липкой вульгарности.

Синьи привычно считала людей, чтобы понять, как выходить, если что-то пойдёт не так. Насчитала шестнадцать мужчин, одиннадцать женщин. Большинство — пьяные, одурманенные или скучающие. Музыка била в виски так громко, даже если бы стреляли, никто бы не вскинул головы. Значит, если придётся стрелять, надо будет выбрать мгновение, когда звук станет самым плотным.

Провели дальше, в узкий коридор. Двери справа и слева закрывались тусклыми табличками без надписей. Сказать, что там происходило, она не могла: ни шёпота, ни стонов, только глухой ритм музыки бился о стены. Но по количеству комнат прикинула ещё около двадцати человек. Значит, в клубе человек пятьдесят.

Лю Ань уверял, что в день сбора здесь бывает пятнадцать-двадцать бойцов. Остальные — гости. Но гости тоже не отличались безразличием, если начиналась драка. Ей не хотелось думать о том, что каждый из них может вмешаться, хотя никто из них не имел к ней личного дела.

Вновь поднялось раздражение: на себя, на спешку, на ту истеричку, что выскочила на встречу с волками с голыми руками. «Отнять оружие»? Звучало как насмешка. Самонадеянность, граничащая с самоубийством, бросала ей вызов, и теперь приходилось надеяться лишь на удачу и на то, что удастся отнять оружие у тех, кто встретится на пути. Большинство наверняка были при пистолетах. Стрелять умела — Хошэнь научил.

Машинально потрогала пояс с толстой пряжкой. Не оружие, но в крайнем случае можно попытаться выбить кому-то глаз. Руки. Главное — руки. Байхэ учил и рукопашному бою. Но против вооружённых мужчин, как детская забава.

Наконец вошла в кабинет Тун Бо. Комната оказалась тесной, душной. Синьи скользнула взглядом по мужчинам, чтобы понять расстановку. За столом сидел тучный мужчина лет сорока; лицо блестело, будто только что вытирался мокрой тряпкой. У окна, скрытого жалюзи, стояли двое крепких; напротив стола — ещё двое. Пятеро, и все слишком близко.

Десять квадратных метров, от силы. Стол заслоняет половину пространства. Прятаться негде.

Злость снова поднималась из глубины груди, но удержала её, словно пыталась накрыть кипящее масло ладошкой. Воздух в тесном кабинете стоял затхлый, и она вдохнула чуть глубже, чем позволяла ситуация. Пусть поймёт: пришла не унижаться, а говорить на равных.

— Ну здравствуй, дорогая моя, — протянул Тун Бо, будто давно ждал случая произнести эти слова. — Я так рад, что ты приняла моё приглашение. После такого... беспредела на районе умному человеку нужна крепкая спина.

— Здравствуйте, — ответила она и изобразила улыбку, лёгкую и приветливую. — Вы правы. Искать справедливости в одиночку — дело гиблое.

— Разумеется, милая. Разумеется. Выпьешь чаю? Или, может, чего покрепче? У меня есть такое, что нервы лечит лучше всяких врачей.

Он поднялся, засуетился, как расстроенный хозяин, который внезапно заметил, что дом не так чист, как хотелось бы. Синьи слышала, как звучит фальшивая, истеричная мелодия; даже не мелодия, а набор разных звуков, собранных в один пучок. Этот человек держит себя за шиворот, чтобы не сорваться.

— Чаю, если можно, — сказала она и сделала голос теплее.

— Конечно, милая моя, конечно… ты только скажи, я всё устрою.

Он улыбнулся в ответ, чуть наклонил голову и негромким, но властным жестом отправил одного из своих людей за напитком. Тун Бо указал ей на стул, сам устроился в кресле и, поправив воротник, сразу перешёл к делу.

— Цзян Лу решил, что может безнаказанно стрелять по людям на твоей территории. Устроить резню. Это оскорбление. Он замахнулся на моего Лю Аня. Нашего Лю Аня, я надеюсь? — Тун Бо хмыкнул и прищурился. — Хорошего мальчишку не найти. А теперь я вижу, у тебя и Лоу Фань из школы вертится рядом.

Он сделал многозначительную паузу, разглядывая её.

— Я человек не глупый. Если не можешь выбрать — не выбирай. Мой сын и тот хулиган... почему бы и нет? Я не против. Если парни будут возмущаться — я с ними поговорю. У сильной женщины должен быть надёжный тыл. Лишь бы дело спорилось.

Синьи ощутила, как поднимается холодное ощущение презрения, что почти придавило дыхание. Но накрылась безупречной маской и даже опустила взгляд, будто робела перед откровенностью взрослого мужчины.

— А дело будет? — спросила она.

— Ещё какое! — он оживился. — Ты будешь моей правой рукой. Моим клинком. Мы уберём Цзян Лу вместе. Ты уже доказала, что можешь очистить целый район от своры его головорезов. Такая мне и нужна. А когда я займу положение повыше... — он понизил голос до доверительного шёпота, — ...всё, что у меня есть, будет и твоим. Власть. Деньги. Уважение. Ты не будешь чьей-то наёмницей. Ты станешь моей дочерью и наследницей. Я дам тебе имя и семью, которую у тебя отняли.

«Семью». Слово обожгло, как раскалённый лом. Перед глазами встал образ отца: прямая спина, молчаливая сила, не требовавшая подобных ужимок. А этот человек, эта разжиревшая, фальшивая гнида, смеет говорить ей о семье? Синьи почувствовала, как пальцы сами собой сжимаются в кулак, и тело напряглось, готовое в следующее мгновение ринуться вперёд, чтобы размозжить ему голову о край стола. Одна мысль о том, чтобы стать дочерью, вызывала в горле спазм тошноты.

— А Лю Ань... правда ваш сын? — поинтересовалась так наивно, что даже мужчина у окна дрогнул.

Но тут же, сквозь красную пелену ярости, пробился холодный, знакомый голос в голове. Голос Байхэ. «Никогда не действуй с горяча, Синьи. Остановись, подумай, собери информацию. Один неверный шаг — и ты мертва»[1].

Если набросится сейчас, и правда самоубийство. Она пришла сюда сгоряча, вслепую, не зная ни сил, ни слабостей Тун Бо. Идиотизм.

— Правда. Ты же его спрятала, да? Раз пришла, передай: я выполню слово и спишу долг. Все долги. Вы оба будете свободны. И будете при мне.

И тут в сознании, как вспышка, сложился новый план. Грубый, рискованный, но план. «Долг с Лю Аня списан. Это уже победа. А если... если он правда думает, что я способна на такую резню одна... Если он так хочет использовать меня как клинок против Цзян Лу...» Мысль закрутилась, набирая скорость. «Можно убить Цзян Лу под шумок. Заложить мину под его же доверие. А когда он расслабится, уверенный в своей дочери...»

Синьи откинула прядь с лица, будто задумалась, взвешивая столь баснословное предложение.

Она заставила себя расслабить плечи. Позволила губам дрогнуть, а глазам блеснуть на мгновение влагой, будто слова о семье тронули какую-то потаённую, больную струну.

— Мне надо подумать.

Первый ход. Отступление, чтобы подготовить безжалостное наступление. Он резко встал, словно пружина сорвалась, и попытался взять себя в руки, но пальцы дрогнули. Синьи уловила, что, если моргнёт, Тун Бо бросится вперёд.

В этот момент дверь распахнулась, и вбежал тот самый мужчина, что ушёл за чаем.

— Босс, на нас напали!

Слово «напали» едва успело долететь до ушей Тун Бо, и тот резко поднялся. На лице на секунду отразилось непонимание — как кто-то посмел? — но тут же сменилось холодной яростью. Взгляд метнулся к Синьи, и в глазах мелькнула дикая мысль: «Она! Привела кого-то!» Но нет, так не могло быть. Он знал, что девчонка одиночка, пришла с пустыми руками. Это дело рук Цзян Лу.

И в этот миг родился новый, отчаянный план. Лицо расплылось в панической, заискивающей улыбке.

— Девочка моя… видишь?! Это он, тварь эта, Цзян Лу! — он почти взмолился. — Он за мной пришёл! Помоги… помоги отцу! Я тебя достойно отблагодарю! Всё, что обещал — твоё!

Синьи разразилась улыбкой — широкой, почти радостной, будто предложил самую весёлую в мире игру.

«Идиот. Сам лезет в петлю».

— Ножи дайте, — бросила она деловито, окидывая взглядом охрану. — Пули тут всё испортят. Сами же потом собирать будете.

Тун Бо буквально расцвёл от ответа. «Купился! Поверил!»

— Конечно есть! — он торопливо кивнул своим бойцам. — Дайте ей! Быстрее!

Двое из охранников, выхватив из-за пояса два длинных боевых ножа, нехотя протянули их ей. Тун Бо властным жестом махнул рукой в сторону коридора.

— На зачистку! Прикрывайте нас!

Когда его люди высыпали в коридор, он с облегчением повернулся к Синьи, доставая из-под стола автомат.

— Пойдём, милая. Покажем этой сволочи...

Он не успел договорить. Стоило ему выйти из-за стола, открыв бок, как Синьи шагнула к нему —словно подчиняясь чему-то более глубокому, чем воля. Лезвия блеснули в тусклом свете и со скрежетом скользнули по чему-то твёрдому под тканью, оставив на рубашке аккуратные разрезы. Глухой, тупой звук удара.

Тупое недоумение в чертах мелькнуло и мгновенно обернулось яростью. Он рявкнул, поднял автомат как дубину и ударил её — грубо, всем телом.

Удар вышиб воздух из лёгких. Она отлетела к стене; ребра словно сжали ледяные пальцы. Голова опустела — тело само толкнуло вперёд, прочь из комнаты. Уже почти вывалилась в коридор, когда за спиной треснула очередь.

«Конечно. Конечно, он её надел…»

В коридоре музыка звучала глухо, давясь о стены, и каждый удар баса отзывался в висках, как будто там стучали ложками по железу. Бойцы, услышав шум, уже разворачивались. Увидев Синьи — растрёпанную, с ножами — они подняли оружие почти машинально.

Пули прошли рядом, так близко, что воздух вокруг дрогнул. Одна полоснула плечо горячей чертой, другая сорвала кусок ткани. Внутри всё напряглось. «Броня», — ослепляющая догадка, обжигающая стыдом, ударила сильнее пули.

Не успела выпрямиться, когда очередной шквал загнал обратно — почти спотыкаясь об собственное дыхание. Кабинет, ещё недавно казавшийся клеткой, стал единственным местом, где можно спрятаться хотя бы на секунду.

Тун Бо встретил почти в упор — не прицеливаясь. Пули выбивали из косяка сухую стружку, отскакивающую ей по рукаву. Синьи рухнула под стол, и тут же в дверях возникли двое бойцов. Очередь, предназначенная ей, вошла в них.

— Сволочи! — проревел Тун Бо, уже не различая, в кого стреляет.

Стол дрожал, как живой. Одна пуля чиркнула по плечу, обожгла кожу; другая ударила в бок — тупо, глубоко, как будто кто-то ткнул туда раскалённой металлической палкой. Жар разлился вниз, тошнотворный и липкий.

«Не сейчас. Дыши. Терпи».

Он менял магазин. Секунда — не больше.

Она выбралась из-под стола, и с колена бросила нож — рука дрожала, и лезвие лишь рассекло его щёку. Но тонкая полоска крови оказалась оскорблением, которое он не мог простить[2].

Он поднял автомат.

«Ещё мгновение — и не будет ни стола, ни меня».

Очередь расколола дерево, и в шуме вдруг прозвучал тот самый щелчок. Пусто.

Бросок вперёд был отчаянным манёвром. Нож, словно зуб змеи, вонзился ему в бедро. Он ахнул, и в этот миг инерции и боли Синьи сделала подсечку. Он рухнул, как подкошенный дуб.

Она оказалась сверху и взметнула нож, но он успел подставить автомат. Нож со звоном чиркнул по стволу, и он отшвырнул её в сторону. Боль от падения прострелила тело.

Он пытался подняться, но тело не слушалось — барахтался, хватал пол.

Взгляд Синьи упал на пистолет, выпавший из разжавшейся ладони одного из бойцов. Чёрная рукоятка, смоченная кровью, казалась ледяной даже на расстоянии. Схватила пистолет, руки тряслись. В глазах темнело. Второго шанса не дадут. Наставила ствол. Холод металла током прошёлся через ладонь.

Выстрел. Глухой, как удар кулаком по мокрой земле.

Второй. Тун Бо дёрнулся всем телом.

Третий.

Она уже не слышала ничего, только собственное дыхание, рваное, будто вырывали из груди, и тонкий звон, который стоял в голове, не умолкая. Пальцы всё ещё нажимали на курок, хотя магазин давно опустел.

Прошло несколько ударов сердца, прежде чем руки, наконец, ослабли. Пистолет вывалился из онемевших пальцев. Он лежал неподвижно. В ушах стоял высокий, пронзительный звон, за которым мир плыл и дрожал.

Попробовала подняться: ладонь соскользнула по липкому полу, кровь холодной плёнкой легла под пальцы, и упала на колени. Только тогда заметила, что кровь стекала с лица, тонкой струйкой тянулась по подбородку, капала. Провела пальцами по щеке: кожа вздулась, горячая и ноющая.

Снова поднялась. Ноги дрожали как у птенца, только вылупившегося, но слушались. Дверь — коридор — воздух. Музыка ещё грохотала, но в этом грохоте проступала странная пустота: ни голоса, ни стонов, ни шагов. Лишь тонкий сквозняк тянул вдоль стен.

Держась за бок, вошла в зал и остановилась, облокотившись на стену. Женщины, мужчины… тела, разбросанные хаотично. Из колотых ран медленно расползались лужи. На других — аккуратные, словно отмеченные штампом, входные отверстия. Их было немного, но каждое говорило о смертельном попадании.

«Чистая работа. Как будто Лунцзян и Хошэнь разминались».

Перед глазами встал тренировочный зал на базе, вот так же, с такой же методичной жестокостью, они шпиговали манекены.

Посреди стоял побитый Лоу Фань. Под глазом распухший багровый мешок, рука прижата к рёбрам. Завидев её, парень попытался улыбнуться, но вышло так нелепо и больно, что лицо его исказилось. Он резко отвёл взгляд, но было поздно: она заметила, как в глазах выступили слёзы, и как по-детски смахнул их тыльной стороной ладони.

Синьи споткнулась обо что-то твёрдое. Пистолет. Она подняла и, почти не целясь, выстрелила в ближайший динамик. Тишина обрушилась на зал, ставшая громче любого грома. Звук умер, отрубился на полуслове, и в этой внезапной, оглушительной пустоте послышалась тонкая, отдалённая мелодия Гуциня, под аккомпанемент Тангу[3].

«Всё же правда они…»

Она слегка улыбнулась и перевела взгляд на Лоу Фаня.

— Ты пришёл за мной?

— А что делать, — он попытался улыбнуться, но получилась лишь кривая гримаса боли и стыда.

Она смотрела на него, и сквозь туман собственного измождения вдруг уловила это. Та самая внутренняя мелодия, что всегда звучала в нём сдержанно и тихо, как запертая в глубоком колодце, теперь билась на свободе. Звучала как чистый, пронзительный ветер в осенней листве — печальный, полный сожалений, но невероятно яркий и красивый.

— Ты же из Ордена, да? Ещё один наблюдающий? — спросила, щурясь от боли и пытаясь понять эту новую, искреннюю ноту в нём.

Он сделал глубокий вдох, будто набираясь сил.

— Я был из Ордена… Давно, — он смотрел ей прямо в глаза, пытаясь обрести уверенность. — Моё имя… моё настоящее имя — Е Шэнъюй, Синьи.

Он замолчал, давая ей принять это имя. А потом выдохнул самое страшное, признание, которое хуже ножевого удара:

— И я… сын Е Цзишэна.

Она молчала. Пистолет руке дрожал так же, как и его. Он мог солгать. Мог и промолчать, если хотел выжить. Но сказал. Зачем-то сказал.

Окинула взглядом зал — груду тел, разбитую мебель, единственный выход. И его.

«Мне нравится твоя мелодия ветра и листвы… она невероятная…»

— М-м-м, — коротко кивнула. — Пошли тогда домой.

Развернулась, и пошла к выходу, будто звала задержавшегося спутника. Просто и буднично.

Шэнъюй стоял, ошеломлённый. Это... всё? Ни крика, ни удара, ни клятвы мести? Только эта простая, невозможная фраза, которая значила больше, чем любое прощение.

Он резко, почти с отвращением, разжал пальцы. Казалось, не пистолет выпал из рук, а слезла липкая, чужая кожа. И, превозмогая боль в сломанных рёбрах, заковылял за ней — впервые за долгие годы сделавший собственный, честный выбор.

— Давай помогу… Ты ранена?

— В бок пуля попала. Надо посмотреть.

Девушка приподняла куртку, и Шэнъюй увидел чуть выше бедра, два аккуратных, кровавых отверстия — входное и выходное. Кожа вокруг вспухла и побагровела, но пуля явно прошла по самому краю.

— Навылет, — пробормотал он с облегчением, которого сам не ожидал. — Просто кожу и жирок прожгла. Повезло. А вот тут что?

— Пустяки, — пожала плечом. — А сам как?

— Пара рёбер… кажется. И нос… ну, теперь с горбинкой будет, — он попытался усмехнуться, но получилось с хрипом.

Синьи вздохнула, скривившись и направилась к выходу, но пошатнулась. Его рука словно сама нашла её талию, осторожно, но твёрдо. Она перехватила Лоу Фаня за плечо, почувствовав под пальцами влажное тепло крови и напряжённые мышцы, дрожащие от удара по рёбрам. Они шли медленно, но не останавливались.

— Теперь нужно заняться Цзян Лу. Чем скорее, тем лучше, — сказал он.

— Не сегодня, — она чуть улыбнулась. — Поехали к Байхэ.

[1] Прямая отсылка к принципам военной стратегии и боевых искусств, особенно к наследию Сунь-цзы («Искусство войны»). «Познай себя и познай врага» — ключевой постулат. Байхэ учил её не просто драться, а мыслить, как полководец.

[2] В культуре, где большое значение придаётся «лицу» (репутации, достоинству), нанесение даже неопасной раны на лицо — это не просто физический ущерб, а глубочайшее публичное унижение, запятнавшее честь. Для такого человека, как Тун Бо, это хуже смерти.

[3] Гуцинь — древний, тихий и утончённый инструмент, ассоциирующийся с Лунцзяном. Тангу — барабан, используемый в китайской опере и народной музыке для создания резких, акцентированных ударов, ассоциирующийся с Хошэнем.