Николай Первый. Исторический портрет

Я иду прямо своим путём — так,
как я его понимаю...

Н и к о л а й 


Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.

П у ш к и н

Об императоре Николае Павловиче опубликовано огромное количество книг, статей и документов, отражающих время его царствования и характеризующих личность правителя.

Многие историки называют царствование Николая I (1825–1855) «апогеем самодержавия», а его «Дон Кихотом самодержавия», потому как, именно в период его правления Российская империя достигла наивысшей точки развития самодержавной системы.

Именно в эпоху Николая I произошёл расцвет русской культуры и литературы, достаточно вспомнить имена Пушкина, Лермонтова, Некрасова, Гоголя, Белинского, Тургенева. Именно в эпоху Николая I читающая публика получила возможность приобрести в книжных магазинах Петербурга поэму Гоголя «Мертвые души» (1842), роман Лажечникова «Опричник» (1843), повести Герцена «Кто виноват?» (1845), Достоевского «Бедные люди» (1846), Григоровича «Антон Горемыка» (1847), Гончарова «Сон Обломова» (1849), Салтыкова-Щедрина «Запутанное дело» (1848), Тургенева «Месяц в деревне» (1850).

Российский и советский историк, член-корреспондент РАН А. Е. Пресняков писал: «Время Николая I — эпоха крайнего самоутверждения русской самодержавной власти в ту самую пору, как во всех государствах Западной Европы монархический абсолютизм, разбитый рядом революционных потрясений, переживал свои последние кризисы».

Сын известного русского историка, философ Владимир Сергеевич Соловьёв отмечал: «Могучий Самодержец, которого сегодня благочестиво поминает Русское царство, не был только олицетворением нашей внешней силы. Если бы он был только этим, то его слава не пережила бы Севастополя. Но за суровыми чертами грозного властителя, резко выступавшими по требованию государственной необходимости (или того, что считалась за такую необходимость), в Императоре Николае Павловиче таилось ясное понимание высшей правды и христианского идеала, поднимавшее его над уровнем не только тогдашнего, но и теперешнего общественного сознания».

Высокая оценка прозвучала также из уст блестящего русского богослова и проповедника второй половины XIX века митрополита Киевского и Галицкого Платона (Городецкого):
«У этого царя воистину была царская душа, во всем её царственном величии, свете, силе и красоте... Это был величайший из царей всех царств и народов. Я Николая I ставлю выше Петра I. Для него неизмеримо дороже были православная вера и священные заветы нашей истории, чем для Петра. Император Николай Павлович всем сердцем был предан всему чистокровному русскому и в особенности тому, что стоит во главе и в основе Русского народа и царства — православной вере. То был истинно православный, глубоко верующий Русский Царь, и едва ли наша история может указать другого подобного ему в этом отношении».

Третий сын императора Павла I Николай хладнокровный, торжественный, справедливый и порой сентиментальный; высокого роста, сухощав, грудь имел широкую, взгляд быстрый, голос звонкий, подходящий к тенору, но говорил несколько скороговоркой; в движениях видна какая-то неподдельная строгость; был очень живого и веселого нрава, а в тесном кругу даже и шаловлив.

«Вид его,— писала королева Виктория, — без сомнения, поражает; он всё ещё очень хорош собою; профиль его прекрасен, а манеры—полны достоинства и грации. Он очень вежлив, его внимательность, и любезность даже внушают опасение. Но выражение очей его строго, и не походит ни на что, прежде виденное мною. Он производит на Альберта и на меня впечатление человека несчастливого, которого давит и мучит тяжесть его безмерного могущества и положения. Он редко улыбается, а когда и улыбнется, то выражение его улыбки несчастливое. Он очень прост в обхождении».

После подавления восстания декабристов Николай Павлович принял меры для уничтожения любых форм революционной борьбы в России. Он один из первых императоров России, кто провозгласил служение русскому народу как «первому после Бога». Всё было подчинено идее русского самодержавия — неограниченной царской власти, освящённой небесами. Государь, видимо, вполне серьёзно считал себя посредником между Богом и вверенной ему Россией. Именно этим объясняется его ненависть ко всякому представительному правлению: попытки ограничить самодержавную власть монарха в глазах Николая были преступной еретической крамолой, вызовом не столько царю, сколько Всевышнему, по воле которого монарх и правит и усердно заботится о народе. Служению этой идее — Николай I отдавал себя без остатка.

«Жизнь государей, наших, — писала в своих воспоминаниях фрейлина Высочайшего двора, дочь поэта Анна Фёдоровна Тютчева, — по крайней мере, так строго распределена, они до такой степени ограничены рамками не только своих официальных обязанностей, но и условных развлечений и забот о здоровье, они до такой степени являются рабами своих привычек, что неизбежно должны потерять всякую непосредственность. Всё не предусмотренное, а следовательно, и всякое живое и животворящее впечатление навсегда вычеркнуто из их жизни. Никогда не имеют они возможности с увлечением погрузиться в чтение, беседу или размышление. Часы бьют, — им надо быть на параде, в совете, на прогулке, в театре, на приёме и завести кукольную пружину данного часа, не считаясь с тем, что у них на уме или на сердце. Они, как в футляре, замкнуты в собственном существовании, созданном их ролью колёс в огромной машине. Чтобы сопротивляться ходу этой машины, нужна инициатива гения».

Фрейлина Тютчева также свидетельствовала, что император Николай Павлович «проводил за работой 18 часов в сутки, трудился до поздней ночи, вставал на заре… ничем не жертвовал ради удовольствия и всем – ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний подёнщик из его подданных. Он искренне верил, что в состоянии всё видеть своими глазами, всё регламентировать по своему разумению, всё преобразовывать своею волею».

«Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять всё своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века. Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарской характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего 30-летнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни»— так фрейлина Тютчева характеризовала Николая I.

И ещё одно замечание фрейлины Тютчевой: «Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности её. Он верил в неё со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостию Божией было для него догматом и предметом поклонения...»

Свои мысли и чувства о правлении Николая I выразил Александр Сергеевич Пушкин в стихотворении «Друзьям»:

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

О нет, хоть юность в нём кипит,

Но не жесток в нём дух державный:

Тому, кого карает явно,

Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньe жизнь моя,

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Простёр — и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,

Освободил он мысль мою,

И я ль, в сердечном умиленье,

Ему хвалы не воспою?

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:

Он горе на царя накличет,

Он из его державных прав

Одну лишь милость ограничит.

Он скажет: презирай народ,

Глуши природы голос нежный,

Он скажет: просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

1828