Азбука жизни Глава 5 Часть 403 Не торопись...

Глава 5.403. Не торопись...

Работаем с Эдиком в гостиной. Ночь за окном, а мы дописываем последний куплет новой песни. Он наигрывает мелодию, а я ловлю слова, которые должны лечь на эти ноты так же идеально, как его пальцы ложатся на клавиши. Это наша давняя алхимия — из тишины, нескольких аккордов и сырой строчки рождается что-то целое.

— Не торопись, — тихо говорит Эдик, заметив, как я стираю очередную неудачную фразу. — Ты же знаешь, самое важное приходит последним.
— Знаю, — вздыхаю я, откидываясь на спинку кресла. — Просто иногда кажется, что все самые нужные слова уже сказаны. Кем-то другим. Или мною, но очень давно.
— Неправда, — он не отрывается от рояля, и мелодия меняется, становится более прозрачной, словно давая словам воздух. — Ты каждый раз находишь новые. Потому что проживаешь их заново.

Он прав, как всегда прав в том, что касается музыки и меня. Мы замолкаем. Тишина заполняется этим звучанием — пока ещё не песней, но уже обещанием её.

— Моя Ксюша говорила, что талант — это не дар, а долг, — говорю я вдруг, глядя в тёмное окно, в котором отражаются огоньки нашей комнаты и его сгорбленная над инструментом спина. — Его нельзя просто принять. Его нужно оправдать. Каждым своим действием. Каждой строчкой.
— Ксения Евгеньевна мудрая женщина, — замечает Эдик, и в его голосе звучит та самая, неизменная нежность, с которой он всегда говорит о старших.
— Она просто не терпит никогда фальши. Как и все они. Наши «золотые» дедули и бабули, — усмехаюсь я без веселья. — Их называли золотой молодёжью не потому, что у них были деньги, а потому что у них была та самая, настоящая проба. Внутренняя. Они это знали. И мы это знаем. А теперь смотри, во что это превратили те, кто пришёл после. В позолоту. В мишуру. В право на высокомерие, которое ничем, кроме наглости, не подкреплено.
— И ты чувствуешь себя ответственной даже за это? — он перестаёт играть и поворачивается ко мне. Его лицо в полумраке кажется очень усталым.
— Чувствую ли я себя ответственной за то, чтобы не дать слову обесцениться? За то, чтобы не дать красивым жестам стать пустыми? Да, Эдик. Чувствую. Потому что иначе зачем всё это? — Я делаю широкий жест, включающий в себя и рояль, и листы с набросками, и всю эту тихую, дорогую комнату. — Иначе мы становимся точно такими же, как они. Просто с более хорошим вкусом.

Он молчит, и это молчание — единственный возможный ответ на такие вопросы. Потом снова начинает играть. Ту же мелодию. Но теперь в ней слышится не только поиск, но и понимание. И ещё — та самая, неуловимая печаль, которая всегда сопровождает ясность.

— Ладно, — говорю я, беря карандаш. — Давай ещё раз. С самого начала.

И мы снова погружаемся в работу. В эту ночную тишину, где рождается наша общая правда — строчка за строчкой, нота за нотой. Это и есть наш долг. И наше спасение. Потому что в мире, где всё можно купить и продать, где каждое чувство упаковано в яркую обёртку, только это и остаётся по-настоящему твоим — боль за несовершенство мира и несколько строк, которые пытаются эту боль превозмочь.

Эдик играет. Я пишу. Ночь длится. А песня, такая нужная и такая неуловимая, медленно, буквально на ощупь, начинает проступать из темноты. Не торопись, Виктория. Самое важное действительно приходит последним.