Проклятие Великого Гоготуна

             Давид Серебряков очень любил гусятину. В ее гастрономическом измерении, в примитивно-утилитарном смысле поедания вкусного мяса этой птицы.  Давид  не ведал о том, что символ всего гусиного сословия – Великий Гоготун, был тотемной, священной птицей у древних египтян. Но краем уха слышал, что когда-то давно гуси спасли Рим. Из более близкого парню русского фольклора Давид сызмальства запомнил, что важная птица гусь – это субъект в народе нашем весьма уважаемый. Что он не чета какой-нибудь грязной свинье, которая вечно находится в поисках грязи и везде ее находит. Гусь - иное дело. Это внушало и даже способствовало повышению Давидом собственной самооценки при вкушении им мяса любимой птицы...

             Давид был ребенком русско-грузинских кровей.  Его пристрастие к гусятине выросло само собой, из беззаботного детства, в котором мальчик все летние каникулы проводил на горных кавказских просторах у родственников по линии матери. Гусей под ногами в том крепком хозяйстве вертелось много. Любящая бабушка птицы для внука не жалела и часто готовила запеченного гуся с яблоками, айвой, орешками и картошкой внутри. Добрая, заботливая деревенская женщина делала это во дворе живописной летней кухни. В огромной духовой печи, что давало свежеприготовленному пернатому особый вкус. Насыщенный всем неизбывным богатством приправ с просторов прекрасной Грузии. Вкус огромной птицы, равномерно подрумяненной, обтекающей нагулянным ароматным жирком, пропитанной всеми тонкими вкусовыми оттенками начиняющих ее свежих, настоящих домашних фруктов.

          Давид во время готовки его любимого блюда непременно вертелся возле бабушки. В меру сил ей помогал, учился высокому искусству настоящей грузинской кухни. Всякий раз для него это совместное с бабушкой священнодействие становилось праздником. Потом мальчик радовался изысканному лакомству в тёплой компании с родными стариками. Приютом его детской души становилось неторопливое поедание той вкуснятины за душевным разговором, непринуждённое освоение грузинского языка за столом, облизывание пальцев после обильной трапезы.

         Все мы родом из детства, и Давид не был исключением. Вкус и запах любимого блюда он пронёс через годы, через тошнотворный «вкус» и отвратительный запах перловки с варёным свиным салом в столовой военного училища. Через никогда не проходящий голод, так изнуряющий молодой, стремительно растущий организм юного курсанта. Хорошо, что любимая бабушка внука не забывала. Раз в месяц, как по расписанию, Давид получал от нее посылки с вязаными из овечьей шерсти варежками и носками, домашним вареньем, шоколадом,  чурчхелой и обязательно гусятиной. Подкопченый вяленый гусь – это уже само по себе произведение искусства неземного вкуса. Курсант Серебряков радовался этим посылкам как ребенок, а уж как ликовали его друзья в казарме ! Так уж принято, что все посылки из дома – неизбежно становятся  общим достоянием во всякой дружной мужской компании.

         Только вот тот вкус детства, невыносимо сладкий аромат промаринованного медом, гранатовым соком и всем богатством специй Кавказа гуся из печки в уютном бабушкином дворике под сенью огромного абрикосового дерева, прелесть промасленной, невыносимо горячей и мягкой картошечки, протомленной в жирном гусином чреве, Давид мог позволить себе теперь только раз в году, во время летнего отпуска. Стариков своих он не забывал, навещал регулярно, ну а уж бабуля готовилась к встрече внука от всей души. Отборных гусей изводила заранее, пыталась за те несколько дней, что Давид пребывал у нее на постое, накормить обожаемого старушкой юношу на год вперед, до следующего курсантского отпуска.
 
         Пришло наконец время свежеиспеченному лейтенанту Серебрякову примерить на себя офицерские погоны. После чего поехать добросовестно служить Родине в один из многочисленных военных гарнизонов державы.  С местом службы парню на редкость повезло. Распределился он в Германию, в Западную группу войск. Обустроился там, жену с дочкой своим чередом перевёз. По службе этот товарищ лейтенант характеризовался положительно, имуществом обзаводился помаленьку за счет валюты, выплачиваемой ему державой за службу на своих передовых рубежах.

        Только вот любое благорасположение судьбы отнюдь не бесконечно. Чем дольше оно длится, тем больше поводов даёт человеку задуматься – ну не может же быть такое везение до скончания дней, должны же и шероховатости хоть какие–нибудь омрачить невыносимую легкость бытия. Давид не задумывался о таких сложных философских материях, он просто жил себе помаленьку да радовался жизни своей. До тех пор пока судьба его, посчитав, что  запас отпущенных лейтенанту Серебрякову радостей уже превышен, сыграла с Давидом весьма злую шутку. Поглумилась изрядно, поэксплуатировав при этом неизбывно светлые воспоминания Давида о своем счастливом детстве...

         Произошло это в осенью 1992 года.  Наш пехотный батальон в то время обретался в палатках на ближнем полигоне, неподалеку от расположения полка. Для проведения плановых полевые занятий, что было делом вполне обычно. Комбат наш, подполковник Кравченко Константин Маркелович, был человеком очень доброй души. Между собой мы этого хитрого хохла звали запросто, Маркелычем. Он разрешал женатым офицерам по очереди посещать семьи в гарнизоне, но с тем непременным условием, чтобы утром, к 8.00, к общему построению личного состава все были в строю, как штык.  В тот злополучный день вообще – то и не Давид вовсе должен был идти в полк, не его очередь наступала. Просто старому, толстому и лениво - вальяжному командиру роты капитану Третьяку, обременённому к тому же тремя детьми, чапать домой откровенно не хотелось. Там его неизбежно ждали заботы по быту и соответствующие задачи от вечно мечущейся, худой и постоянно взведённой жены, бабы избыточно злобствующей. При том, что лагере и в округе– воля вольная, куда ни взгляни. Вот старый капитан и предложил комбату отправить вместо себя своего командира взвода. Ради того, чтобы самому в неге спокойного блаженства насладиться картами и выпивкой в привычной дружеской компании. Без будоражащих естество домашних повизгиваний любимой женщины.

             Комбат, занятый игрой, против замены увольняемых не возражал. Маркелыч сквозь дымящуюся во рту сигарету, изучая очередной расклад карт, только лишь сосредоточенно процедил сквозь зубы:
            - Давид, ты это, отнесись к ситуации с пониманием. Раз уж вне очереди сегодня в увольнение к бабе своей идешь, так что завтра будешь именинником.

            По устоявшейся в батальоне традиции, заведённой с лёгкой руки Маркелыча, «быть именинником» означало хорошо «проставиться» комбату. За поводом для "проставы" у Маркелыча дело не вставало. Да вот хотя бы за то же внеочередное увольнение, как в случае с Давидом. «Виновнику торжества» надлежало весьма прилично выкатить угощение на стол, бутылки три водки да с хорошей закуской от своих доходов отслоить. Но чего только не сделаешь ради того же лишнего вечера общения с молодой женой. Охота, она всегда ведь пуще неволи…

           - Есть быть именинником, товарищ подполковник, не впервой - в радостном возбуждении воскликнул Давид и моментально покинул лагерь.

           Утром, после своего «внеочередного увольнения», он вернулся в весьма приятном расположении духа. Сразу же отдал Маркелычу всё, что с него причиталось за отлучку в полк. С энтузиазмом, прекрасно отдохнувши, джигит весело, с огоньком занялся боевой подготовкой своего взвода в строгом соответствии с утвержденным расписанием занятий.

           Беда, однако, пришла вскоре, причем свалилась она как снег на голову откуда ее и не ждал никто. Сам командир полка вдруг нагрянул в лагерь совершенно неожиданно и было всем очевидно, что товарищ полковник очень зол. Сразу же, инстинктивно, на уровне рефлексов, главный полковой начальник  наметанным командирским взглядом узрел, отметил про себя все видимые вокруг недостатки. Разумеется, поорал для порядка на тех, кому судьба не улыбнулась вовремя спрятаться в поле и бороздить его в оттачивании тактических навыков подальше от всепроникающих начальственных глаз. Но он не один приехал, командир полка. С ним в компании были какой – то заскорузлый немец лет пятидесяти, вкрученный в старый, чуть ли не довоенного кроя костюм, да еще такая же старая, сухая немецкая грымза в очках, с огромным гроссбухом, калькулятором, конвертом с фотографиями и целым набором пишущих принадлежностей. На свою великую удачу комбат  после бессонной ночи более–менее соответствовал форме и деловито ставил задачу последней роте, убывающей на занятия. Как – то ему даже удалось притворяться трезвым.

          - Товарищ подполковник, пройдёмте вот с товарищами немцами пообщаемся, пусть ваш начальник штаба инструктаж завершит, - с какой–то иезуитской ноткой в голосе произнес командир полка.
          - Есть, товарищ полковник. Майор Петров, завершите постановку задач подразделению на учебный день, - четким, командным голосом молвил Маркелыч, после чего большая делегация, включая немецких визитеров, удалилась в палатку комбата на "производственное совещание". По его итогам выглядел наш комбат совсем уж каким-то растерянным, даже можно сказать, что и вовсе оглоушенным   

         Уезжая , главный полковой начальник бросил Маркелычу указание, немало нас всех удивившее:

         - Ты сразу до этого своего грузина Серебрякова доведи, что оговоренную с бюргерами сумму спишем с его заработной платы в течение полугода. Оформим всё приказом по полку. В дисциплинарном порядке накажи дурака своей властью, а мне со всяким мелким жульем возиться некогда. По общественной линии взбучку замполиту полка поручу, пусть суд офицерской чести ему организует со всей армейской любовью.
         - Есть, товарищ полковник, - вытянулся в струнку Маркелыч и лихо отдал честь. Про себя подумал, что лично его, слава Богу, пронесло. Не заметил все-таки командир муки похмелья после ночи, не нашёл излишней крамолы во внутреннем порядке и организации занятий.
 
       Когда интернациональная делегация скрылась в клубах пыли от резко рванувшего с места командирского УАЗика, Маркелыч в задумчивости хряпнул стакан водки, дождался умиротворяющего прихода. После чего встряхнулся и отправил посыльного бойца в поля, чтобы тот срочно нашел и вызвал старшего лейтенанта Серебрякова. Давид на вызов комбата прискакал бодрым козликом, на БТРе и в состоянии незавершившейся еще эйфории от визита домой. Взыскующий допрос был учинен ему Маркелычем с ходу:

      - Давид, дорогой мой джигит, скажи пожалуйста, ты как вчера домой шел, где, по какому маршруту выдвигался?
     - Да обычной дорогой, товарищ подполковник, через деревню.
     - Так, понятно. Теперь ответь мне, только честно, ты просто так прогулялся по деревне или с каким злым умыслом? Может, встретил ты кого на пути своем, а? Только сказки сочинять не вздумай!
     - Да, так, было там, - замялся Давид в растерянности, быстро поняв, что произошло нечто недоброе.
     - Было, говоришь? Так знай, придурок, что за это твое «было» меня уже с утра натянули на каркалыгу. Командир полка меня, целого комбата, подполковника, отодрал как худую свинью! Да еще у немцев на глазах, позор один! Докладывай!
     - Да, товарищ, подполковник, - поник бодрый потомок горцев, - вы извините, как–то само оно все у меня вышло. Будто бы бес в одно мгновение попутал, не сдержался я.

      После этого Давид честно, в подробностях рассказал о совершенном им накануне блудодействе. Он влип в историю на ровном месте исключительно по своей личной незрелости. Торопясь домой в чудесном настроении, на самой окраине немецкой деревни старший лейтенант Серебряков обнаружил одиноко гулявшего жирнющего гуся. Очень вальяжного, совершенно потерявшего всяческий страх. Водоплавающий почему – то не соизволил вернуться домой вместе со всем стадом. На Давида гусь тоже не обращал никакого внимания. Что – то детское внезапно вспомнилось Давиду, какие – то светлые ассоциации из прошлого прошелестели, прошли сплошной чередой в его мозгу. Вид огромной, ленивой птицы, копошащейся в жухлой осенней траве, не мог оставить его равнодушным. Разум у товарища старшего лейтенанта будто помутился вдруг. Один прыжок, одно ловкое, отточенное еще в детстве движение руками вокруг головы птицы, и гусь со свернутой шеей, немного потрепыхавшись, безжизненно повис у Давида на руках. Его грузинский дед научил так действовать. Ничтоже сумняшеся, Давид потащил уконтрапупленную добычу к себе домой. Шёл он, предвкушая радость готовки и поедания любимого лакомства. Дома не стал откладывать  блаженство в долгий ящик. Ощипал свой трофей, начинил его яблоками, обмазал всеми имеющимися специями и приготовил свое любимое блюдо.  Заветное, манящее сладким запахом детства. Достал давно ждавшую своего часа бутылку настоящего грузинского коньяка, пригласил за стол жену и соседскую семейную пара. Насладился вдоволь сам, порадовал окружающих. На следующее утро самого Давида еще раз «порадовали». По полной программе, по высокой военной мерке взыскующих "радостей"… 
 
      - Чего у тебя само вышло, дятел ты стоеросовый? - орал вышедший из себя Маркелыч, - чего само ? Тебя кто обучал мародёрству, в какой школе, в каком военном училище ? Ты назови мне того учителя или преподавателя, я ему лично письмо напишу. Благодарственное. Ну вот скажи, кто  тебя  учил крысятничать так мелко, а? Да еще на территории другого недружественного государства позориться и товарищей своих позорить! Скандал международный чинить на ровном месте! Ты если трахать кого решил, так трахай, но желательно королеву, воровать – воруй, но миллион, не меньше. Главное – не попадайся никогда, а ты… На гусе вшивом так дёшево и позорно попалился, молокосос !

          Маркелыча несло, он не находил себе места. Конечно, мужик этот и сам не был святошей, пуританином, ханжой и моралистом. Но главные, правильные принципы жизни он все же старался соблюдать и с подчиненных того же требовал. Как ни крути, а Давид совершил циничную кражу, совершенно не подумав о последствиях. Не вчера в Германию приехал и знал же он, что немецкая деревня–это не лучшее место для воровства среди бела дня. Там везде открытое жизненное пространство, где всем всё видно и все друг за другом внимательно наблюдают. Особенно пристально – за разными посторонними гражданами. Тем более и вдвойне - за праздношатающимися российскими военнослужащими. Укоренённое немецкое деревенское сообщество  благочестивых бюргеров органически не переносит даже небольшого непорядка, не говоря уже о явном беззаконии. О котором тут же, не задумываясь, доносит куда следует. Так что легкомысленный и своекорыстный поступок старшего лейтенанта Серебрякова никак не мог остаться незамеченным. Факт мародёрства был, как и полагается у немцев, тщательно зафиксирован, снят на видеокамеру и фотоаппарат неравнодушными гражданами деревни. Поздним вечером местный председатель сельсовета со своим помощников и потерпевшим хозяином гуся прибыли к дежурному по полку с "благой вестью" и уже подготовленными документами с видеозаписями, которые не оставляли никаких сомнений в вине Давида.

          Командиру полка, у которого без того голова шла кругом от забот в перспективе скорого вывода из Германии, ещё только этой боли не хватало. Но чрезвычайное происшествие и недостойное поведение подчиненного офицера было налицо. Куда денешься, надо заглаживать, не давать же делу ход наверх, ибо посекут вышестоящие товарищи больно. Пришлось полковнику на ночь глядя идти разговаривать с нагрянувшими товарищами немцами.

       Трудным вышел тот разговор. Ко всем обвиняющим бумагам, аккуратно и без единого изъяна оформленным местным сельсоветом за какие – то три часа, прилагался счёт на компенсацию потерь хозяину гуся. В размере аж пяти тысяч немецких свободно конвертируемых марок. Получалось, что Давид Серебряков за один вечер съел свою почти полугодовую заработную плату, ни разу при этом не поперхнувшись. На робкие возражения командира на тему «а что, корм гусиный нынче дорог, господа бюргеры?», немцы ничуть не смущаясь, в индифферентной манере выложили на стол расчет будущей рыночной стоимости  потомства убиенной птицы. Рассчитали, сволочи, сумму до пфеннинга на весь оставшийся репродуктивный период гуся. После чего привели к текущему моменту размер упущенной выгоды от реализации недополученного гусиного мяса нерожденных гусят – детей и внуков убиенного. Естественно, с учётом всех индекс – дефляторов и прочих рыночных коэффициентов. Командир полка раньше таких умных слов отродясь не слышал, поэтому ровным счетом ничего не понял. Только сидел и хлопал глазами. Он по – своему, по рабоче - крестьянски осмысливал размер ущерба, вне рамок упущенной выгоды на десятилетия вперёд.  Рассуждал примитивно, просто исходя всего лишь из цены килограмма гусятины на рынке. Даже предлагал хозяину фермы купить за счет полковой кассы самого жирного гуся, на которого тот только укажет в близлежащих окрестностях. Про оценку будущей стоимости актива наш товарищ полковник – пехотинец даже и не задумывался, пока немецкие товарищи в иезуитской форме не преподали ему на пальцах первый в жизни урок рыночной, капиталистической экономики. Тот проклятый гусь, по факту пребывавший на момент убийства в самовольной отлучке из хозяйства, оказался каким – то жутко дорогим, элитным, то есть очень доходным активом. Работал бедолага производителем пернатого потомства в маточном стаде хозяина фермы. Документы об этом немцы предъявили незамедлительно. Со всеми колхозными печатями. Куда же  полковнику против печати иностранного государства ?

       Сразу же загрустил командир, глубоко задумался, выпил немного коньяка для облегчения состояния разума, угостил иностранных гостей. После чего предложил продолжить разговор  утром, с выездом в расположение батальона, где находился виновник сотворенного безобразия.

       Немцы, несмотря на весь возведенный вокруг них трепетный политес, до конца оказались въедливыми, педантичными, пунктуальными, расчётливыми в мелочах. Такими, впрочем, немцам и полагается быть всегда. Недаром ведь нашим наблюдением  народным замечено издревле: что русскому любо, то немцу смерть. Так что утром, на переговорах в штабной палатке батальона, местные сухарь с грымзой продолжали лезть нашим начальникам под кожу, неумолимо настаивали на собственном видении калькуляции потерь. Аккуратно разложенные на столе и прямо изобличающие Давида фотографии не оставляли сомнений в содеянном, а лишь подкрепляли правоту немецких товарищей. В общем, по показаниям товарищей бюргеров получалось так, что уконтрапупил Давид не обычную жирную птицу домашнего, а чуть ли не самого Великого Гоготуна, божество, священного космогонического гуся из Древнего Египта.

       Еле – еле командир полка с Маркелычем уговорили немцев уполовинить цену вопроса в марках. С твердым обещанием отработать вторую половину предоставлением для нужд деревни бесплатной рабочей силы в виде нескольких десятков толковых узбеков. Со всенепременным приложением техники инженерно – сапёрной роты. Председателя это вполне устроило. Он как раз канаву какую – то копать собрался в целях мелиорации, а нанимать в Германии экскаватор на работу - дело весьма затратное. На том и сошлись, хлопнули по рукам, выдохнули. Пришлось на всё согласиться, дабы не давать делу ход и не вешать на полк пятно позорного факта мародёрства, за которое еще товарищ Сталин безжалостно карал с самого начала оккупации Германии.

        Сказать, что у Давида упала челюсть, когда он узнал о том, во сколько ему обойдётся детская ностальгия по бабушкиному блюду – это не сказать ничего. Будто бы мистическое проклятие убиенного им Великого Гоготуна в немецкой версии той тотемной птицы распростерло свои черные крылья над несчастным товарищем старшим лейтенантом.   Давид впал в полнейший ступор и отчаяние. Он попросту не принимал произошедшее, не хотел верить в то, что теперь ежемесячно, в течение полугода  с его зарплаты финансовая служба полка будет удерживать по четыреста с лишним марок из кровно заработанного. Как кожу заживо драть! Так выходило, что поужинал горемыка Давид тем гусем под коньяк аккурат на приличную подержанную машину.

        Маркелыч, спокойно и деловито изложил решение по предстоящим финансовым карам. Дождавшись, пока потрясенный подчиненный вновь обретет способность реагировать на слова, комбат не обошелся и без контрольного выстрела в затылок ошарашенному Давиду:

        - Ну что, Серебряков, - молвил он с тяжелым вздохом, - золотым тот гусек оказался для тебя. Не иначе, расклад у тебя сегодня даже не на день рождения, а на целый торжественный юбилей выпал. Такая уж масть легла, извини. Так что вечером бегом в магазин, позолотим еще немного твоего гусенка, выпьем за упокой души этого пернатого создания.
      
        Что ни говори, а подполковник Кравченко всегда оставался верен своим  личным, выработанным им годами службы правилам и принципам.

       - Товарищ подполковник,  - чуть не плача произнес придавленный горем любитель жирной птицы, - да я и так на две с половиной тысячи марок… ни за что, можно сказать, а так наказали. Куда ещё платить больше – то ?
       - Потерявши голову по волосам не плачут, дорогой - с глубокомысленным, почти философским вздохом ответил ему Маркелыч. Затем, выговорившись и отойдя от эмоций ранее учиненной им словесной экзекуции, добродушно добавил:
       - Ладно, не переживай, джигит недоделанный, жулик криворукий, скинемся понемногу батальоном, поможем тебе чем сможем.
       - Спасибо, Вам Константин Маркелович ! – воскликнул обрадованный Давид, внезапно обнадеженный, очень воодушевленный внезапной поддержкой и мгновенным осознанием того, что есть же возле друзья – товарищи, они не оставят его наедине с внезапно свалившейся бедой.
       - Ну а как иначе – то ? Не чужой же ты, хоть и придурок. Всё, давай чеши обратно на занятия. Ну и потом в магазин, и чтобы все как положено. Может, вечером еще и в преферанс что-то отыграешь. Там, глядишь, карта правильно ляжет, раз с гусем тебе не пофартило.
       - Есть, товарищ подполковник !
            
       Маркелыч, к его чести, слов на ветер никогда не бросал. Наоборот - бросил он на построении пламенный клич о помощи попавшему в беду Давиду. Который, хоть он и жулик, мародер, но все же в доску свой, родной. Помянул комбат недобрым словом жадных и расчетливых немецко – фашистских граждан.  После чего вдохновлённый негодованием от явно творящейся несправедливости, батальон стал понемногу, но каждый месяц скидываться в поддержку старшего лейтенанта Серебрякова. Не в полном объеме, конечно, но в значительной части боевые товарищи покрыли долг Давида перед полковой кассой. Давид в ответ всякий раз обязательно проставлялся батальонной братии, причем один раз сделал он это с истинно кавказским изыском и шармом. Ему отпуск вскоре выпал, так он не поленился специально съездить к бабушке в Грузию, навьючился целым ворохом местных деликатесов и притащил все это в полк. Какая же на том застолье была вкусная, прозрачная чача и тающая во рту чурчхела, нежный  сыр и вяленое мясо, какие сладкие грунтовые помидоры ! Да и без гуся не обошлось. Даже после такого душевного потрясения Давид не утратил вкус к гусятине. Очевидно, не таким уж и сильным оказалось проклятие того съеденного немецкого "гоготуна".

        P.S. На суде офицерской чести сослуживцы Давиду немного попеняли. Со смехом и без всякого ненужного рвения. Для порядка, проформы, протокола и отчетности в штаб дивизии. После чего к старшему лейтенанту Серебрякову в полку прочно приклеилось прозвище «Паниковский»…