Иван и ворон

Небо было того цвета, какой бывает у старого свинцового подноса – тяжелое, низкое, затянутое однотонной дымкой. Ни солнца, ни просвета. Иван сидел на холодной парковой скамейке, спиной к миру, который ему сегодня казался особенно чужим и нелепым. Работа – рутина. Отношения – песок сквозь пальцы. Будущее – как это небо, без очертаний. Он смотрел в серую пустоту, мысленно перебирая камни своих неудач, когда заметил Её.

Сначала – крошечная черная точка. Как мушка на стекле огромного аквариума неба. Она росла, приближалась, обретая форму. Не плавный полет голубя, не стремительный бросок ястреба. Что-то угловатое, решительное, с характерным мерным взмахом широких крыльев. Ворон. Птица, словно вырезанная из самого мрака этого дня, описала широкий круг над голыми ветвями клена и, не колеблясь, камнем рухнула вниз. Несколько резких взмахов для торможения, шорох когтей по металлу – и она устроилась на самом краю скамейки, метрах в двух от Ивана.

Иван не шелохнулся. Удивительно, но страха не было. Было любопытство. Птица повернула голову, блестящий черный глаз-бусина уставился прямо на него. Не вызов, не угроза. Просто – наблюдение. Такой же холодный, оценивающий взгляд, каким Иван только что созерцал собственную жизнь.

"Ну, привет, сосед," – мысленно произнес Иван. – "Чего прилетел? Тоже жизнь не радует?"

Ворон молчал. Он лишь поправился на лапках, взъерошил перья на горле и снова уставился вперед, но уже не на Ивана, а куда-то вдаль, за серые стволы деревьев. Иван смотрел на него и невольно начал сравнивать.

Вот он сидит. Свободный. Его мир – небо, земля, ветка, помойка. Никаких ипотек. Никаких отчетов к понедельнику. Никаких сложных игр в "понравиться" или "соответствовать". Проснулся – лети. Замерз – найди укрытие. Захотел есть – ищи. Умер? Ну, такова воля неба и когтей ястреба. Простота. Жестокая, но честная.

А я? – подумал Иван с горечью. – Сеть ожиданий, обязательств, страхов. Я копаюсь в прошлом, которого не изменить, и трепещу перед будущим, которого не знаю. Я ношу маски. Я усложняю простое. Я создал себе тысячи проблем, которых у ворона просто не существует.

Ворон вдруг каркнул. Один раз, резко, хрипло. Будто комок ржавой проволоки покатился по металлу скамьи. Звук был некрасив, даже неприятен. Но в нем была сила. Голос существа, которому не нужно нравиться. Которое есть, и этого достаточно.

"Вот видишь," – мысленно продолжал диалог Иван, глядя на грубый клюв птицы. – "Ты не пытаешься петь, как соловей. Не паришь высоко, как орел, чтобы все ахали. Ты – ворон. Черный, хриплый, умный. Живешь рядом с человеком, но не раб его. Подбираешь его крохи, но презираешь его слабости. Ты выживаешь. Не более, но и не менее. И в этой простоте – твоя сила".

Почему после смерти он хотел бы стать вороном, а не орлом? Мысль пришла внезапно, но сразу обрела четкость.

Орел... Символ. Величие, власть, недосягаемость. Но что за этим? Вечное одиночество на холодной вершине. Постоянная охота, напряжение. Зависимость от чистоты неба и открытых пространств. Орел – пленник собственного величия. Его удел – парить высоко, вдали от суеты, но и вдали от жизни во всей ее грязной, шумной, кипящей полноте.

А ворон... Он – в жизни. В самом ее котле. Он в городе и в лесу, на помойке и на шпиле собора. Он видит все: и блеск витрин, и грязь переулков; и слезы ребенка, и смешок влюбленных; и рождение, и смерть – с высоты ветки или карниза. Он умён. Он наблюдателен. Он адаптируется там, где орёл бы погиб от голода или скуки. Он не боится быть черным, некрасивым, хриплым. Он – настоящий. Он знает цену хлебной корке и теплому лучу солнца после долгой зимы. Он живет здесь и сейчас, не гонясь за призрачным величием орлиных высот.

Стать орлом – значит обречь себя на вечное одиночество и бремя символа. Стать вороном – значит обрести подлинную свободу. Свободу быть собой. Свободу видеть мир без прикрас и принимать его таким. Свободу лететь невысоко, но туда, куда хочешь; каркать, когда нужно; и быть частью этого вечного, шумного, несовершенного потока жизни, а не холодным идолом над ним.

Ворон вдруг взъерошился, расправил крылья – широкие, мощные, ловящие малейшее дуновение ветра. Он еще раз повернул свою блестящую голову к Ивану. Будто прощальный взгляд. Будто понимающий. Потом оттолкнулся от скамейки. Несколько сильных взмахов – и он снова стал черной точкой, растворяющейся в серой мути неба.

Иван долго смотрел в пустоту, где только что была птица. Холод скамьи уже не казался таким пронизывающим. Грусть осталась, но к ней примешалось что-то новое. Не радость. Скорее... ясность. И странное утешение.

Он встал, потянулся. Мир вокруг был все тем же: серым, недружелюбным, полным проблем. Но теперь Иван смотрел на него немного иначе. Без восторга, но и без прежнего отчаяния. С холодноватой ясностью ворона.

"Ладно," – прошептал он уходящей тени под крылом. – "Договорились. Когда придет время... я выбираю черные перья и хриплый крик. Выбираю жизнь. Настоящую".

Он пошел по аллее, и шаги его, хоть и медленные, были уже тверже. Навстречу серому дню. Навстречу своей, пусть и не орлиной, но жизни.