Как поссорились дед Иван с бабкой Марьей

Очерки из серии "Уходящие города"

Оглавление:
Детство: хулиган с пелёнок
Первые «подвиги»
Охота по-взрослому
Взрослая жизнь: то ли везёт, то ли нет
Разлад с Марьей
«Гвозди жарит!»
Мир и смех


В деревне эту историю пересказывают с таким заливистым хохотом, что изба ходуном ходит: собеседницы перебивают друг друга, смакуют каждую деталь, расцвечивают рассказ местными присказками и шутками — и конца;краю этим дополнениям нет. Конечно, многое приукрашено: каждый вспоминает на свой лад, с особым деревенским колоритом — чуть;чуть жестоко, зато живо, ярко, будто красками по холсту.

— Так это у вас в селе было? — уточняю.
— Так, да. Вон там и жил дед Иванько;дуранько.
— А давно это было?
— Помер;то недавно… Бабка хоть несколько годков спокойно пожила… Хотя…

Тут мои собеседницы вдруг притихают, взгляды их теплеют, а в уголках глаз мелькает тихая грусть. Видно: не только смехом живёт память о деде. Где;то в глубине — тепло, тихая жалость, даже нежность. В этом старичке было что;то такое, что и сейчас, невзначай, заставляет односельчан помянуть его добрым словом, словно прикоснуться к чему;то родному, давно ушедшему, но не забытому.

Детство: хулиган с пелёнок

Чудил дед Иван сызмальства. За ним тянулся шлейф озорника — да только в деревне особо не разгуляешься: дел невпроворот, а на проказы время есть, но мимолётное, как искра от костра.

Дети всегда дети. Они пробуют мир на зуб, проверяют границы — и где;то в душе понимают: жизнь — большая игра. У неё есть правила, но побеждает тот, кто умеет вырваться из их тисков, кто не боится нарушить порядок. Пусть не с мечом, как рыцарь, а с поленом или дубиной — деревенская жизнь всегда начеку, всегда готова подбросить испытание или шутку.

Били Ивана с малолетства: и мать с отцом, и бабка Таня — полотенцем отхлестать могла так, что дух захватывало. Даже верные друзья не щадили: проверяли на прочность, утверждали авторитет, не глядя на худобу и малый рост.

И пришлось Ивану задуматься. Хоть и не богатырь он вышел — хиленький, последыш, — а быть в стае надо. Каким же быть, чтобы приняли? Полезным и шутливым — решил он. И тут;то всё и началось…

Первые «подвиги»

Придумывать особо не пришлось. Раз украл велосипед, разогнался — и в канаву. Так влетел, что спицей нос проткнуло. Больно — а другим смешно, будто сцена из немого кино.

— Бог тебя покарал, не бери без спросу, — строго сказала бабка Таня, бережно залечивая Иванову рану, но в глазах её уже теплилась усмешка.

Не давал батя сыну мотоцикл — в те годы это было целое богатство. Вместе копили: ягоды, грибы, кору собирали, сдавали в кооперативный приёмный пункт. На вырученные деньги отец купил мотоцикл — а сыну кататься не разрешал: мал ещё, мол.

А как хотелось перед пацанами похвастаться! Как хотелось приехать в клуб на мотоцикле — герой на белом коне, все девчонки его, а дружбаны смотрят с завистью, будто он уже не Ваня из соседней избы, а настоящий покоритель дорог.

«Вот я им покажу, вот я каков!» — думал Иван. Так мечтал, что аж захлёбывался от восторга, сердце колотилось, как пойманная птица.

Стащил вечером из сарая отцов мотоцикл, тихонько вывел за двор, там и завёл рычащего «коня». Лихо помчался по дороге — да не вписался в поворот. Очнулся опять в канаве: шишка на лбу, грудь поранена, но в душе — ни капли раскаяния, лишь азарт и предвкушение новой байки.

Опять бабка Таня лечила. Но рыцарство на том не закончилось…

Охота по-взрослому

Как;то пошли ребята на охоту — «по;взрослому». Вернулись ни с чем, кроме соседской курицы. Матери принесли: общипанную, сваренную. Бульон получился отличный — мама хвалила, принюхиваясь к аромату. А потом отлупила: из скандала соседки поняла, что кура;то ворованная.

Взрослая жизнь: то ли везёт, то ли нет

Вырос Иван — а веселости не убавилось. Кто утопил трактор? Наш Ваня. Кто фуру с водкой опрокинул на трассе? Наш Ваня. У кого гараж упал на машины? У нашего Вани. Кому колёса на технике порезали? Нашему Ване. Кого под хмельным зельем в огороде нашли? Нашего Ваню.

Так и жил: то ли специально всех смешил, то ли на роду так было написано — кто знает. Сам потом про себя смешные истории рассказывал и хохотал громче всех, закидывая голову, а глаза его при этом чуть;чуть грустнели, будто за весёлой маской пряталась иная правда.

Только никто не знал, что за этим смехом таилось что;то до боли грустное, какая;то тихая тоска, которую он прятал за шутками, как прячут старую рану под яркой заплаткой.

Зато все знали: первый, кто в беде поможет — Иван. Кто дело сделает и денег не возьмёт — наш Иван. К нему бежали за любой помощью: он и дело сделает, и рассмешит, и утешит, если надо, — одним словом, душа компании, хоть порой и чудак.

Разлад с Марьей

С женой жил вроде дружно, но её суровость его задевала. От забот, наверно, да и от его шуток — порой чудаковатых, нелепых, но искренних — Марья на старости лет подустала. Не ругалась, не ворчала — просто игнорировала. Будто он пустое место, невидимка в родной избе.

И вот однажды дед Иван так её задел, что вся деревня (да что там — вся округа!) долго вспоминала…

«Гвозди жарит!»

Пришёл дед Иван с полевых работ домой — а бабка Марья даже не разговаривает. Не обращает внимания. Похлёбку не подаёт, будто его и нет.

Это его так задело, что он придумал вот что: взял сотовый телефон и позвонил в полицию. Голос дрожал от сдерживаемого смеха:

— Алё, милиция! Тут моя жена с ума сошла: гвозди жарит. Боюсь, разбуянится, ещё топором меня завалит. Приезжайте!

Вызов приняли — и отправились по адресу.

Потом позвонил в скорую:
— Бабка буянит, гвозди пожарила и тычет в меня! Ой, раны, раны — спасайте!

Через некоторое время по деревне пронеслись машины полиции и карета скорой помощи. Люди в форме и в белых халатах грозно ввалились в дом. Дед Иван молча кивает: «Там она, дура эдакая, на кухне».

Обрушились «органы спасения» на бабку — а та мирно котлеты жарила, даже бровью не повела.

— А где гвозди? — спрашивают.
— Так уже скормила своему недоумку, — пошутила бабка на свою голову, и в глазах её мелькнул озорной огонёк.

Её забрали в полицию, а деда Ивана — в скорую. Он, конечно, изображал боль в животе, корчился, стонал — но в уголках губ пряталась ухмылка.

Вскоре обман раскрылся.

— Ты чего, старый, так шутишь;то? Гоняешь почём зря людей служивых…
— А скучно мне! Молчит она и молчит… Отомстил.
— Теперь;то тебе весело?
— И то правда, — сказал дед и хохотал до обморока, аж икоту проглотил, а слёзы катились по морщинистым щекам.

Баба Марья после этого долго не разговаривала с дедом — да и вовсе к сестре ушла, хлопнув дверью.

Мир и смех

Зато в деревне ещё долго было весело. Увидят деда Ивана — и ерничают, подмигивая:
— Ну что, жареных гвоздей отведал? Дурак ты, деде!

А баба Марья, когда помирились, взяла да в шутку (или всерьёз?) гвоздей ему нажарила. Тут;то они смеялись вместе, до слёз, до колик в животе, а потом сидели рядышком, как в молодости, и молчали, но уже по;доброму, по;семейному.

Сердце деревенское не злопамятно. Улыбчиво. В нём всегда найдётся место и для шутки, и для прощения, и для той тихой любви, что не кричит, а просто живёт — день за днём, год за годом, сквозь все глупости и ссоры.

Ваша Татьяна Тес

P.S. Все имена и события вымышлены, любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны