Сорока-ворона. 4. Любовь какая-то сестринская

Меня останавливало то, что я живу на иждивении у родителей. Уже было, когда Ночевкин прислал письмо, где звал меня в Скадовск. Там он жил у родственников и мне не надо было платить за квартиру или гостиницу, от меня требовалось только приехать. Дело в том, что ему не с кем было поговорить. Ему нужен был откровенный разговор, чтоб, излив душу, привести себя в норму: успокоиться самому и утихомирить мысли, которые то и дело одолевали его. К тому же,  он там скучал. Пьяная женщина и все, что после этого произошло: даже не то, что ее стошнило, а тот факт, что теткин сосед, с которым он вроде как подружился, это он ее привел, после нее убрал, а потом, как бы это выразиться, отвел ее на кровать, где.., понятное дело,  и ему предложил сделать то же – вызвало в нем отторжение, неприятие. Зная о его брезгливости, граничащей с повышенной требовательностью к людям, я представляю, как он рассердился. Да он был взбешен.

Здесь надо заметить, что и в мелочах он был привередливым. Так, например, когда мы обедали в столовой, он мог минуту или две тереть салфеткой по вилке, проверяя ее на свет. Видели бы вы выражение его лица: это гримаса отвращения, при которой нос морщится, рот искривляется, щеки поднимаются, глаза сужаются, а губы могут быть прижаты или приоткрыты в гримасе, лицо как бы "сморщивается", мышцы напрягаются, чтобы отстраниться от объекта отвращения. Он как будто увидел кишки. Его воротит от них, от реальной, замеченной его глазом нечистоплотности и мнимой, той, которую он только предполагает.
 
Но странное дело, его брезгливость вызывала у меня такое же чувство, только уже к нему. Я сдерживался, чтоб не сделать замечания: «Ну, что ты смотришь. Оставь». И все, что он ни делал, вызывало во мне отвращение. Но он мало что делал. Он больше разговаривал. Поэтому я его терпел. А еще потому, что от него невозможно было избавиться. Он как пристал ко мне на первом курсе со своей дружбой, так и не отставал. В институте его приставучесть (прилипчивость) была не так заметна. Там был еще Сафарян, с которым я часто проводил время.  Теперь он уехал.

Тогда я ответил ему, что все это хорошо: море и песчаные пляжи – но у меня нет денег.

И потом, после всего, когда он вернулся и много позже, он все сожалел о том, что там не было меня.

Там  толком и пляжа не было. Он есть, но песок привозной, входить в воду надо по скользким ступенькам, море у берега мелкое.

-И Скадовск захудалый городишко. Хотя есть порт.

-Но Лузурное там же, - заметил я. (Путевки были в Лазурное.)

-Там же,- в раздумье повторил за мной Ночевкин.

Позже я согласился поехать с ним, но не для того, чтоб забыть Ольгу, а чтоб развеяться, отдохнуть, набраться сил перед трудами (о «трудах» я сказал с иронией). Какие труды? Работа в школе виделась мне легкой забавой. Я понимал, что надо учить детей, воспитывать их и тэ дэ и тэ пэ, но и  тогда, уже в совхозе, ни школа, ни общежитие, куда, в комнату с навесным замком на дверях, меня поселили, где ветер дул в щели рассохшегося окна, где под полом скреблась мышь, и это еще не все, для меня, если и не было развлечением, то было не в тягость, на трудности я не обращал внимания, считая, что так и надо, воспринимая все как само собой разумеющееся.

Я был уже возле детского сада, низенький металлический забор, окрашенный в зеленый цвет, которого начинался сразу же за  двухэтажной сталинкой. Напротив него мрачное здание КГБ.

В это свидание, как и в другие, Ольга была ласковой со мной, но не такой, какой я хотел (желал), а как сестра. Тогда я придумал, что любовь у нее какая-то сестринская. И это, если она любила меня…

Не имея любовного опыта, но кто его имеет в двадцать два года, верно, что кто-то имеет, хотя теперь я придерживаюсь той мысли, что и хорошо, что не было, что лучше, если он приходит как можно позже, потому что пресыщение любовью, все портит, уже нет той прелести отношений, когда ходишь с девочкой за ручку.

Но и мне быстро надоело ходить за ручку. Я торопил Ольгу. Меня начинала злить ее как бы невинность. «Она играет мной», - думал я. В ее наивной невинности я видел подлог, ненастоящее (ненастоящность) и чувствовал себя обманутым.

Эти мысли возникли у меня потом, после того, тех минут, когда я, так сказать, вращался в мире чудесных, глубоких загадок бытия, в котором, обязательно, присутствовала Ольга, не теперь, теперь я шел по улице и ни о чем не думал. Уже закончились тополя. Я перешел на тротуар.

«Идти на троллейбус или еще пройтись?» - подумал я и повернул на остановку.

Я не знал, кто я для Ольги. Из моей головы никак не шел той случай в парке, когда она заявила, что не выйдет за меня замуж. Тогда я сильно расстроился. Она же вела себя так, как будто ничего не произошло: была веселой, иногда задумчивой, и в минуты задумчивости очень ласковой со мной.

Возможно, что я привожу эти рассуждения, для того чтобы оправдать себя, ведь, что тут говорить, я повел себя некрасиво, там, в Лазурном, показал свое истинное лицо, я предал ее, и что теперь значат мои упреки, что-то вроде тех, что «так вот что я любил».