Мастер и Маргарита-последняя глава от AI Claude

                Возвращение

Темная, мертвенно-недвижная гладь воды, луна над Москвой, какой-то бесформенный предмет у самого берега Патриарших — камень ли, бревно ли, — но он неподвижен, как всё вокруг. «Боги, боги мои! Как грустна вечерняя земля! Как таинственны туманы над болотами!» Это отзвук чужой мысли или действительность? Пустота. Холодная, абсолютная пустота.

А потом — под босыми ногами он ощутил асфальт аллеи. Это было первое возвращение чувства. И оказалось, что ты был прав, Иван Николаевич, когда бредил в клинике о том, что смерть — это не конец ощущений, а начало новых, невыносимых, бесчисленных. Девяносто пять других чувств вместо привычных пяти, и все они — мука, хотя слово «мука» уже не подходит, потому что это одно из девяноста пяти новых. И вот всё это разом отступило, растворилось в майском воздухе. И как сладок был асфальт под ногами!

Через мгновение до него донесся запах черемухи — второе возвращенное ощущение. Он огляделся, ощупал себя — был наг. Пруды лежали мертвые под мертвой луной. Того предмета у берега уже не было — значит, это был не камень. В глубине липовой аллеи что-то неясно темнело, но это была живая, обещающая темнота, и он пошел туда.

Асфальт сменился булыжником переулка. Стало теплее — словно он шел навстречу невидимой волне тепла, исходившей откуда-то из центра города. Мыслей не было — только радость от того, что можно чувствовать, после той бесконечности, когда он перестал надеяться, что это вообще возможно.

Наконец он увидел впереди нечто смутно знакомое — низкий дом с облупившейся штукатуркой. Он надеялся — о, как надеялся! — что это то самое место. То, что он выстроил в своем воображении перед уходом, то, во что вложил всю силу своей любви и всю мощь своего таланта. Он ускорил шаг. И тут почувствовал его — запах сирени из крошечного садика во дворе. От волнения у него перехватило дыхание, подкосились ноги, и он присел прямо на булыжники, чтобы справиться с дрожью.

Получилось! Вернуться — и найти пустоту? Только не это. Может быть, даже та пустота, то небытие, в котором он пребывал бесконечное время, было бы легче перенести, чем вернуться и не найти ничего. Но вот он, подвал, как он задумал, выстроил в последний миг своим воображением. Значит, получилось!

Он поднялся и пошел к знакомой двери с облупившейся зеленой краской. Сирень в садике благоухала так сильно, что кружилась голова. Он коснулся шершавой штукатурки стены — и ощущение было таким острым, таким реальным, что захотелось рассмеяться и заплакать одновременно.

Еще секунду дверь была перед ним — и вот он уже стоит в крошечной передней. Всё светилось тем удивительным светом, каким светятся только вещи, пропитанные любовью и памятью. Он узнал каждую трещину на стене, каждое пятно на полу. Печка в углу. Узкое окошко под самым потолком. Стол, заваленный рукописями. Всё, как было. Подвал обступил его, поглотил, принял обратно.

Он стоял с закрытыми глазами, раскинув руки, вбирая в себя эти старые, казавшиеся навсегда утраченными ощущения. Запах керосина и чернил. Запах старых книг. Запах её духов, оставшийся на подушке.

Только теперь он окончательно поверил, что жив. Всё предыдущее было лишь переходом из того ужасного небытия. Воспоминания возвращались, и он вспомнил — где должна быть её фотография. В ящике стола, под рукописями. Он подошел, нашел. Милое, родное лицо смотрело на него со снимка.

Теперь главное! Лишь бы и здесь всё было, как он задумал! Смешные люди, они так и не поняли, почему он сжег роман! Критики кричали о таланте и требовали продолжения. Редакторы сулили деньги и славу. А он знал, что нужно сжечь, чтобы сохранить. Что нужно уничтожить в их мире, чтобы воссоздать в своем. Рукописи не горят! Он знал это точно. И если роман жив, значит, жива и она.

Он посмотрел на дверь — она была темна, безмолвна, но это была живая темнота. Где-то там, в коридоре, под половицей должен быть спрятан ключ от её квартиры. Она сама не помнила, зачем оставила его там когда-то давно, в другой жизни, зная, что никогда не вернется сюда.

Ключ оказался на месте. Но он не понадобился. Потому что главное было не в ключе, а в том, кто должен был здесь быть. Иван Николаевич Понырев, бывший Бездомный. Только он помнил всё. Помнил, каким был мастер. Помнил Маргариту. Помнил их историю. Если будет Иван — будет всё остальное. Будет память, а значит, будет и то, что помнят. Будут весенние вечера, и будут встречи на Патриарших, и будет роман о Понтии Пилате. И, следовательно, однажды на этой лестнице он встретит её. А потом — потом будет жизнь. Они проживут вместе в этом подвале долгие дни и вечера, будут терпеливо сносить испытания, будут писать и любить, не зная покоя, а когда снова наступит час — покорно умрут, но уже окончательно, вместе. Лишь бы был жив Иван. Будет Иван — будет память. А память — это жизнь.

Он распахнул дверь подвала — та жалобно скрипнула — и замер на пороге. В углу, в старом кресле, сидел пожилой человек в больничном халате. Седые волосы, изможденное лицо, умные, грустные глаза.

— Иван Николаевич? — выдохнул он.

Бывший поэт медленно поднял голову. Щурясь близорукими глазами, он всматривался в темноту у двери. Потом лицо его дрогнуло.

— Мастер? Это вы? — голос был хриплым, старческим. — Господи, я так долго вас ждал...

— Жив, Иван Николаевич, жив, — он шагнул в комнату. — Значит, вы здесь. Значит, вы помните.

— Помню, — кивнул Иван. — Всё помню. Каждое слово. Каждую строчку. Я берег вашу память. Я ждал.

— А она?

— Она придет, — сказал Иван тихо. — Теперь, когда вы здесь, она обязательно придет. Я чувствую — она уже в пути. Идет по Арбату. Несет мимозы. Помните мимозы?

И в этот миг в тишине ночной Москвы послышались шаги на лестнице. Легкие, быстрые, женские шаги. Иван Николаевич поднялся из кресла, кивнул мастеру и медленно двинулся к двери.

— Мне пора, — сказал он. — Я был нужен, чтобы сохранить память. Теперь память вернулась. Прощайте, мастер. Живите.

Он вышел, и дверь за ним закрылась как раз в тот момент, когда на пороге появилась она. Маргарита. С букетом желтых мимоз. С тем самым выражением лица — любви, надежды и вечной печали.

— Я знала, — прошептала она. — Знала, что ты вернешься. Рукописи не горят, правда?

— Не горят, — подтвердил он, и они шагнули друг к другу навстречу.

А наверху, в майской московской ночи, Иван Николаевич Понырев шел по пустынным улицам и улыбался. Его миссия была выполнена. Он сохранил их в памяти — и память воскресила их. Теперь они будут жить здесь, в этом подвале, в этой Москве, которую мастер воссоздал силой своей любви и таланта. А он, Иван, может наконец уйти. Он больше не нужен.

Память исполнила свое предназначение.