Наследство

Рассказ из будущего сборника "Чудесные новогодние истории из почтового ящика"

 В жизни Арсения Михайловича под этот Новый год все шло, как говорится, наперекосяк. С работы, где он давно уже ко всему привык, неожиданно уволили - обычное сокращение, ничем с его стороны не заслуженное и неспровацированное, но все же случившееся почему-то именно с ним - с одним из самых ответственных и прилежных работников... С квартиры, которую он снимал попросили его в срочном порядке съехать... Но это как раз ещё и ничего, если знать что теперь он и сам бы не смог себе позволить за нее платить... От жизни привычной пришлось отвыкать в самом срочном порядке, и, что самое главное - от любимых своих добрых дел. Арсений Михайлович раньше приличнейше получал, но совсем не копил на себя (отчего и пропала тотчас же с его увольнением возможность снимать нормальное или хотя бы приемлемое жилье), а почти тотчас же после получки, оставив себе только то, что на жизнь будет просто необходимо, переводил все оставшееся на благотворительность - каждый раз в различные фонды и на разные сборы. Никто его в финансовом плане не контролировал - семьи у него нет: ни жены, ни ребенка, ни мамы, ни папы (они как раз были, но умерли), ни братьев, и ни сестер (о них он когда-то мечтал - а особенно о малышке сестренке - но их у него так никогда и не появилось) - поэтому было ему за деньги свои отчитываться не перед кем. Вот Арсений Михайлович спокойно себе и позволял делать то со своими деньгами, что приносило ему удовольствие наивысшее. Он просто не мог оставлять за собой то что прямо сейчас ему никакой очевидной пользы не принесло бы, а вот кому-то зато - могло подарить так необходимую сейчас помощь. Теперь же, когда потерял наш герой даже средства и к своему собственному нормальному существованию - о добрых делах было думать нечего. А так ведь их было бы здорово совершать именно под Новый год!.. Ведь в Новый год так всем хочется чуда, а если ты - один из тех очень немногих людей, что хотят не себе самому чуда, а людям вокруг - то ты в этом мире обязан все делать, что будет в твоих силах для этого, и помнить, и понимать что ты можешь быть сейчас кем-то одним и единственным, рядом с кем-нибудь человеком, способным подарить кому-то этому маленькое чудо и, главное, желающим того. Таких людей очень не хватает. Таким людям нельзя переставать делать своих добрых дел, ведь не знаешь - когда ты, перестав, погасив ненадолго маленький и, вроде бы ни на что не влияющий особенно, огонек своего сердца - оставишь кого-то поблизости в полной кромешной темноте. Ты ведь не можешь предположить - у человека, что рядом живет на планете есть хоть ещё один столь же неважный и крошечный огонек человеческого добра в его жизни?.. Ты должен гореть и всегда, всегда делать все то, что сейчас в твоих силах. А в силах нашего героя сейчас осталось очень немногое - практически ничего. Ему, как человеку глубоко верующему, это было очень и очень странно и даже, во многом, страшно воспринимать. Молясь - Арсений Михайлович спрашивал с внутренним содроганием: не допустил ли он где-то ошибки?.. Не жил ли он в чем-то неверно в последнее время?.. Не сделал ли что-то, что Бога могло огорчить в нем, грешном человеке, или расстроить?.. Возможно - он как-то, сам не заметив того, сбился с пути, и теперь - чтобы вернуть его на дорогу, ведущую к жизни, приходится Богу предпринимать крайние меры и давать Арсению Михайловичу знаки заметные настолько, чтобы их просто невозможно было проигнорировать?.. Арсений Михайлович, вроде бы, ничего совершенно плохого не делал, не думал, не предпринимал, и не позволял себе даже чувствовать. Он был самым что ни на есть положительным персонажем во всех областях своей жизни, и никогда бы не смог про себя откровенно сказать что хоть где-нибудь он умышленно нагрешил. Он, вот, делает регулярно добро и старается как может помогать людям... Но вот - вдруг он оказывается совершенно лишен этой возможности. Почему?.. Разве может Бог остановить хорошего человека в хороших делах?.. Арсений Михайлович боится узнать о реальной причине. Наверное - эта причина страшна для него будет своею серьезностью и масштабом. Наверное есть, все же, за что его наказать, раз такое с ним происходит... Возможно он в чем-то виновен и сам того не заметил?..
 Все эти, значительно более важные для Арсения Михайловича вопросы, чем вопросы повседневные, бытовые - сделали для него ещё более сложным процесс решения последних и квартиру, в которой теперь он будет жить, пришлось в последний момент, так и не отыскав ничего хоть более или менее приемлемого, просить у знакомого по все той же бывшей работе. Просить не вообще - бесплатно - а только лишь чтобы пожить до поры, пока он опять не найдет работу и не сумеет платить все и по-нормальному. Арсений Михайлович мало с кем был на работе знаком, но знал некоторых своих сослуживцев достаточно хорошо по простым разговорам в обеденное или другое свободное время. Одним из таких коллег был, как раз, Матвей Евгеньевич, или просто Матвей, для которого и Арсений Михайлович был тоже просто Сеней. И этот Матвей, что без отчества, насколько герой наш знал, сдавал квартиру - двухкомнатную - и в последнее время как раз никак не мог найти жильцов. Бывало что это жилище снимали у него все целиком, бывало - что просто по комнатам, а бывало - что вовсе оно стояло какое-то время пустым. Вот и сейчас - у Матвея ещё, все равно, после того как съехали предыдущие жильцы, никто вовсе не жил. А значит - Арсений Михайлович мог попроситься пожить пока что задаром, а после - платить за одну из двух комнат, если найдет даже и в два-три раза менее оплачиваемую работу чем раньше, или за обе, если найдет что-то ближе к тому что имел, а также отдать и свой долг за прожитое здесь вначале бесплатно. Матвей согласился. Арсений считал его, в общем-то, не совсем уж своим другом, и даже не другом вовсе - но вот, человек поступил с ним по-дружески, и Арсений Михайлович за это теперь был ему очень благодарен. Не только лишь благодарность родил в душе нашего героя Матвеев добрый жест, но и сомнения в собственной праведности ещё большие, чем до этого. Матвея всегда он считал не плохим человеком, наверное, но, во всяком уж случае, дельцом. Для нашего персонажа значение слова такого лежало куда глубже, чем только звучание его, что воспринять можно поверхностно. Для нашего Арсения Михайловича - делец, это был человек, что не только не делает просто добра незнакомым, знакомым и вовсе всем людям, но и старается как-нибудь сам на них, по возможности, нажиться. Дельцом был Матвей и в работе, и в жизни. Арсений Михайлович просто не мог на себя даже примерить то мысленно, как Матвей, что без отчества, жил. Матвей был богат - и богат был не только как сам наш герой легко мог бы, лишь зарабатывая то что и получал здесь всегда, но не раздаривая это всем вокруг - но ещё и по-другому был богат его коллега по работе. Во-первых, он, собственно, сдавал свои квартиры - а их было несколько - а во-вторых, он ещё приторговывал чем только ни попадя в каком-то оптовом своем магазинчике, что назывался в общении общем условно просто Бизнес. Все время Матвей рассуждал - и смеясь, и серьезно, и между делом вскользь, и подолгу, увлекаясь предметом - про деньги, деньги, деньги, и иногда ещё - средства их получения. Нередко ещё и про то, как куда-нибудь деньги, им столь обожаемые, неудачно ушли или канули в результате нелепых случайностей или чьих-то намеренных подлостей... Но сетовал ли Матвей Евгеньевич, радовался ли - всегда его ум занимали они. Он был с деньгами все время - и в горе и в радости, и поэтому ли - неизвестно, но деньги всегда были с ним. Арсений Михайлович просто не мог бы представить как можно так жить. Ничтожное даже количество денег, не нужных ему самому на сейчас, уже становилось большим тяжким грузом, и каждый ненужный рубль казался врагом, а не другом - мучителем для Арсения Михайловича, истязателем души. Поэтому, может быть, считал он Матвея Евгеньевича не самым хорошим человеком. И... Может быть - от того был не самым хорошим человеком сам?.. Возможно что в том заключалась одна из его незамеченных ранее тайных провинностей, и ее-то теперь он в себе должен будет исправить?.. Возможно теперь он увидит, благодаря всей ситуации - так нелепо, так странно сложившейся в его жизни - что Матвей Евгеньевич тоже хороший человек. Он добрый и понимающий на самом деле, готовый прийти так, спокойно, на выручку даже совсем постороннему для него человеку - такому как наш Арсений Михайлович. Так может быть для того это все и было нужно?.. Арсений Михайлович не знал. Это сложно было бы оценить, не зная всей глубины человеческих пороков Матвея Евгеньевича, и всей широты его доброй части человеческой души. От величины последней наверное и зависело то, сколь большое мог получить наказание наш герой за недооценку ее и поношение на нее внутри своего сердца. В любом случае - тот факт что в этом хотя бы нашел он возможную вроде бы причину своего падения с былых вершин, помог Арсению Михайловичу чуть-чуть выдохнуть и на новой квартире, куда въехал он почти без вещей - с одной только щеткой зубной и одеждой (ее было несколько смен, но и те - самые необходимые), заняться спокойнее чуть поисками новой работы и внутреннею работой теперь уж над чем-то конкретным - не просто над общим понятием "неизвестных ему внутренних тайных грехов". Теперь у Арсения Михайловича появилась конкретная почва, которую принялся он обрабатывать очень прилежно и тщательно - пытаться в себе изжить лишнюю предубежденность и строгость суждений к другим, малознакомым ему, людям, и больше добавить внимательности к себе. Всего пара дней здесь прошла - в его новом жилище, где пока был Арсений Михайлович один (до тех пор пока не найдется другого жильца для свободной, второй комнаты) - а уж перелопатил за это время наш герой просто уйму как всякческих вакансий по работе, так и своих внутренних чувств, мыслей, качеств. Не может ведь быть чтоб так просто был он вдруг низвергнут с позиций полнейшего благоденствия к полнейшему, можно сказать, нулю. Зачем-то ведь это точно должно было быть нужно. Как человек глубоко верующий, Арсений Михайлович это очень хорошо понимал. Нуль же, пришедший теперь в его жизнь, стал полнее ещё с наступлением сильных морозов. Декабрь был теплый - ни снега, ни ветра, ни льда на дорогах - все ровно. И вот, где-то под двадцать третье вдруг грянули резко морозы. Арсений Михайлович с ужасом осознал, что если он как-то ещё потихоньку тянулся, растратив и так уже почти полностью к этой же дате свои незначительные сбережения (которые ранее были лишь средствами на пару дней его привычного существования, что теперь он был вынужден заменить выживанием на жидкой овсянке), то вот на перчатки и шарф, а тем более уж - и на шапку, его скромных средств теперь точно не хватит. Про теплую куртку - по-зимнему теплую, а не как пальто его, имеющееся в наличии, по-осеннему - и заикаться не смел теперь наш герой мысленно. Нет теплых вещей у Арсения Михайловича на эту зиму. Не любит он вещи хранить, когда больше они ему не нужны. Носил в прошлый зимний сезон одну шапку и сдал ее сразу с приходом весны в пункт приема вещей для нуждающихся. Все то же - и с курткой, и с варежками, и с шарфом. И вот - он теперь абсолютно ни с чем. На улицу носа не высунешь в сильный мороз без вещей. Одно только радует - что ему и не надо ходить никуда, пока нет подходящей работы. А что-то ее все никак не находится. Но радовать долго не может это нашего Арсения Михайловича, ведь овсянка, которой совсем уже остается немного, не будет тянуться и трех-четырех дней, а больше ему будет есть просто нечего. Брать в долг тоже не у кого, вроде бы, да и... Не очень-то было бы, тоже, приятно, будь кто-то знакомый ему из людей способен ему одолжить. И как же так вдруг получилось, что жил-жил Арсений Михайлович, все отдавал и совсем ничего не оставил себе, а друзей у него тоже нет и родных?.. Все дела свои добрые делал он людям совсем незнакомым, и вовсе не видел их даже в лицо. А ведь, уж должно быть что многим он как-то помог. Но кто же из всех этих многих людей будет знать что добро ему сделал не фонд вообще, а Арсений Михайлович?.. И кто же из них, будь сейчас у него средства и силы, поймет что ему нужна помощь в ответ?.. Конечно Арсений Михайлович в жизни совсем никогда не думал о том, что добро его может к нему как-нибудь возвратиться. Он просто любил его делать - и все. Не собирался он с этого никогда ничего получать - как с простого любимого хобби, на котором ничего совсем не зарабатываешь, а лишь только в него ещё выкладываешься всегда. Но теперь... Как-то странно ему показалось все это - все это диковинное положение и, будто бы, некоторая несправедливость к нему от людей или жизни. Ведь он же творил в ней добро?.. Так почему же она не ответит ему тем же?.. А может быть что ещё и ответит - так думал Арсений Михайлович, и внутренне даже просил за то прощения у Бога, что смел роптать на судьбу хоть даже краешком сознания. Ведь, возможно он сам виноват в своем бедствии?.. Возможно что мир и судьба здесь совсем ни при чем?.. А Арсений Михайлович сам накликает свои злоключения на собственную голову неправильными поступками или помыслами...
 Пока этот внутренний спор шел в душе у нашего героя с самим собой и своими, пытающимися отыскать поистине справедливую причину свалившихся несчастий, мыслями - мир начал его чуть жалеть, помогать или просто прощать. Мир дал ему шанс - приготовив заметку в газете, спущенной в почтовый ящик квартиры где он обитал, которая объявляла о поиске служащих для работы, которую наш Арсений Михайлович делать умел всегда лучше всего и, по правде говоря, даже любил - да ещё предлагала зарплату поистине очень достойную - большую чем когда-либо раньше Арсений Михайлович получал. День был морозный и радостный. Для героя нашего в нем случилось сперва счастье одно, а за тем - второе, а после - и третье. Вначале он позвонил по тому объявлению и нашел информацию всю подтвержденно реальной, а значит - не сном и не сказкой, а ещё получил приглашение на собеседование. Эта радость, надевшая на Арсения Михайловича улыбку самую искреннюю и счастливую, сменилась внезапно и следующей - куда более тихой, и странной, и даже чудесною в чем-то. С газетой и прочим рекламнейшим мусором, что ютился в почтовом ящике, Арсений Михайлович нашел посылку. И это странно что, вот, ее не оставили даже на почте, а вместо того чтоб прислать извещение - сразу втолкнули в почтовый ящик. С усилием, вероятно, с сопротивлением некоторым со стороны посылки, но все же втолкнули. И так она и торчала снаружи, лишь одним краешком только удерживаясь внутри ящика. Арсений Михайлович без этой посылки на деле бы не заметил и столь ему вовремя подвернувшейся газеты. Он, в общем-то, вовсе не собирался заглядывать в свой новый почтовый ящик - лишь только пытался на улицу выглянуть, чтобы на деле оценить температуру: так ли она, и правда, страшна, как рисуют ее с утра в прогнозе?.. Температура была, правда, страшна - особенно для тех, у кого от нее не во что совершенно закутаться, как и Арсению Михайловичу в этот морозный день. Но, не увенчавшаяся успехом попытка практическим путем опровергнуть теоретический, из прогноза лишь только нагрянувший для Арсения Михайловича, мороз, дала неожиданно радостные плоды. В газете заметка была обнаружена сразу же - в лифте - при первом окидывании обратной ее стороны взглядом, и заняла все внимание и время Арсения Михайловича на первые десять минут после возвращения в новый дом. Когда же вопрос был решен, и собеседование на завтра назначено - вернулся Арсений Михайлович наконец-то и к странной посылке. Посылка была, разумеется, не ему - ведь адрес стоял его новый - тот, где находился Арсений Михайлович всего пару дней, а значит - никто ещё адреса этого вовсе не мог знать из тех, кто хотел бы ему отправить посылку - будь даже на свете и вообще такие люди. К тому же и имя указано было Матвея Евгеньевича, и даже его же фамилия. Поэтому делать теперь было больше нечего, кроме как набирать номер и своему арендодателю поскорее звонить.
 Матвей Евгеньевич трубку взял сразу, ведь был уже вечер и смена рабочая точно закончилась, и поприветствовал нашего героя весьма радостно и довольно. Наверное у Матвея сегодня дела его ладились, раз даже звонок от нахлебника вовсе ему не испортил веселого настроения.

- Посылка?.. - вопрошал бодрым тоном квартирный хозяин с того конца провода, - Посылка, надо ж. А от кого? Я ничего не жду.
 
- Сейчас... Я... Тут, даже написано... - Арсений Михайлович вчитался в ту надпись, где указали кто был отправителем, - Вот... Марина Евгеньевна... - дальше следовала фамилия самого Матвея Евгеньевича, которую наш герой и назвал. И как же он раньше ещё не заметил? Понятно теперь что посылку прислала родственница. А дальше шел адрес, который Арсений Михайлович начал было только читать, но назвать до конца не успел, потому что был прерван своим собеседником.

- А-ааа!.. Это сестра. Ничего. Можешь выбросить. - с облегчением обрадовался ещё больше Матвей и тем самым навел на Арсения нашего Михайловича оторопь.

- Как... Выбросить?.. - не понял Арсений и начал оглядывать машинально посылку, сам не зная - то ли отыскивает на ней надпись о том что ее нужно выбросить, то ли надпись о том, что не нужно.

- Да шлет постоянно бредятину всякую - то, знаешь, открытки на праздник, то статуэтки какие-нибудь там, фигурки... потом и не знаешь куда их девать. Один раз картину прислала - сама, говорит, вышила. А мне чего с этим делать?.. - смеется Матвей обреченно. - Ну, хочешь - открой, посмотри: может там тебе что-нибудь нужное. Открой, да, давай в любом случае - мне просто, действительно, самому интересно чего там на этот раз. Посмотришь, потом уже выбросишь. Открывай, я на связи.

- Ага... Хорошо. - ответил испуганно наш Арсений Михайлович, положил аккуратно свой телефон с посылкою рядышком, на стол, и принялся аккуратно рвать сбоку по шовчику бумагу. Глаза на лоб лезли от мысли что можно выкидывать так вот посылку от СЕСТРЫ, и, может быть от того ещё, что так правда с людьми бывает - что есть у них СЕСТРЫ. У самого-то Арсения Михайловича не было, как бы сильно всегда он того ни хотел. А если бы были - так неужели бы он так же точно выбрасывал сразу же их посылки?..

- Она, если честно, достала уже. - смеется Матвей со стола, - Со всеми своими этими поздравлениями лезет как... Я не знаю что, просто. Квартиру ей нужно, я думаю - ну вот эту, в которой ты, Сень, живешь. Она мне в наследство досталась от матери - мне подписали, а ей ничего. Ну вроде она и не спорила так, ничего-то... Но просто достала уже поздравлять. Вот, кто тебя просит?.. Сиди и сиди у себя там... Когда человеку не нужно от тебя ничего - так он и не лезет, поверь мне. Не нужно ей было бы - так никаких бы подарков я от нее не увидел... Вот, запомни - пригодится: когда человек от тебя ничего не хочет - его и не слышно, какой бы тебе ни был он близкий родственник. Никто никому не нужен без денег. Учись, как говорится, пока жив!.. По опыту знаю... - Арсений Михайлович учится, слушает мудрости от Матвея Евгеньевича, а сам раскрывает теперь уж вторую упаковку - не внешнюю на этот раз. Вторая - красивая, новогодняя. Коробка в бумагу подарочную обернута и блестящим шнурком перевязана. Арсений Михайлович берется развязывать этот шнурок, а Матвей в это время и дальше с ним говорит. - Понятно что ей-то квартиру хочется. Муж умер ее, а ребенок - младенец. Как раз содержание нужно. Живет на пособия или работает как-то - уж это не знаю: не спрашивал. Но, в любом случае - наверняка ведь теперь на жилплощадь столичную слюнки текут. Она и без этого, просто уже... каждый год поздравляла. А уж сейчас?.. Не знаю просто... Квартиру я эту, конечно, сдаю, но очень давно уж продать, если честно, подумываю. Зачем мне она?.. У меня и другие есть, так хоть от груза избавлюсь - пусть письма к кому-то другому приходят, а и с меня если что спросить будет нечего: квартиру продал, ничего не знаю. Дарить ее тебе, дорогая Марина, никак не могу. - узел поддался Арсению Михайловичу наконец, и он осторожно стал разворачивать упаковочную бумагу. - А ведь она точно попросит. Я говорю тебе - ещё не просила, но это просто, знаешь, прикрытие. Пока что, мол, просто общаемся миленько мы, да и все. А после - давай делись: мы же родственники!.. - смеется Матвей. Коробка была тоже очень красивой и праздничной. Крышку Арсений Михайлович даже не сразу поднял - сперва рассмотрел на ней пару рисунков: приятные они очень были - олени, снежинки там всякие... Даже Дедушка Мороз на санях. - Я с этими всеми дарами... природы... как на пороховой бочке, вот честное слово. Не знаешь - когда ждать подвоха. Ну что там?..

 Арсений Михайлович как раз только-только открыл наконец-то коробку и замер в приятнейшем удивлении. Красивые вещи лежали внутри перед ним, теплые. Две вязаных варежки, шапка, письмо...

- Здесь... Знаешь, варежки... Вязаные. Письмо... Шапка - вязаная тоже. Все очень красивое! Хочешь - пришлю сейчас фото?..

- Валяй. Отключаюсь тогда.

 В трубке загудели гудки, а Арсений Михайлович бережно, чтобы не повредить, нацелил на теплые вещи камеру телефона, сфотографировал несколько раз и немножечко с разных сторон, потом закрыл крышку и тоже заснял - чтобы коллега его по бывшей работе увидел узорчики все обязательно, потом ещё даже бумагу чуть наскоро подсложил и шнурочек накинул, да тоже заснял. Отправил все в мессенджере и добавил ещё свое голосовое.

 "Матвей, это... Слушай... - говорилось в голосовом, - Я вот так как-то сфоткал - но вышло не очень. Цвета у меня не совсем... передает. Красивые очень в реальности. А так - как-то... На фото не то. Ну ты, надеюсь, потом заберешь - сам посмотришь, вживую. Ещё... Сверху был перевязан шнурок и... красиво так все было запаковано. Я, просто, чего-то и не подумал тебе сразу заснять - раскрыл уже... А сам сейчас так не сложу. Ну, очень красиво!.. Короче, потом, я надеюсь, посмотришь. Письмо... А, там письмо ещё есть, но его не читаю - оно же тебе... Если хочешь - пришлю тебе фото... Не глядя. Ну, то есть, не глядя сниму... Не читая - а ты сам прочтешь. Я потом у себя сотру. Вот..."

 С минуту Арсений Михайлович ждал от коллеги ответа, и вот, наконец-то, пришло сообщение - тоже голосовое.

 "Да ла-аааадно!.. - протянул ободрительно мессенджер Матвеевым голосом, - Читай! Пожалуйста. Чего там сильно секретного?.. Ну "С Новым годом" - и прочее бла-бла-бла... Не пароли и явки. Давай, если хочешь, отфоткай мне, скинешь, а сам потом с этим что хочешь делай - я через весь город за варежками не поеду. Лежать потом будут, пылиться и место в шкафу занимать, пока наконец не выкину. А тебе если нравятся - ты и бери. Считай: мой подарок к Новому году. Не - наш с Маринкой. Хэхэ... Все забирай - и коробка, глядишь, пригодится, и даже... Шнурок!.. Хэ! Я не знаю - приладишь его как-нибудь куда-нибудь может быть. В хозяйстве пригодится, одним словом!.. Давай! Жду письмо. Ну, не жду - а прочту кое-как просто уж из приличия, знаешь... А лучше бы чтоб его и не было, конечно. Ну давай, извини что напряг с этой бандеролью. Пеняй на Маринку - я тут ни при чем!.. Счастливо, с наступающим..."

 Арсений Михайлович чуть посидел, посмотрел на посылку, прикрытую упаковочной яркой бумагой, потом наконец-то открыл и достал аккуратно письмо. Сфотографировал и отослал. Матвей лайк поставил на фото и больше уже от него в этот вечер совсем ничего не было слышно. А Арсений Михайлович сидел и смотрел на подарок. И тихо ему улыбался и Богу - за то что Он так вот его теперь, видимо, или прощает, или опять возвращает на нужный путь - раз, вот, и работа нашлась - почти уже полностью ведь - ещё лучше, чем раньше была, и внезапно так даже теплые вещи ему подарили, которые были как раз так нужны... Да ещё и такие красивые... Что же это ещё, если не благословение только с Небес?.. Арсений Михайлович радовался за себя очень сильно, смиренно и робко, но все же немного щемило в груди. Отчего?.. Может быть от того что есть где-то и у кого-то, вот так вот, СЕСТРА, и может она прислать тебе теплые вещи, и может тебе положить их в узорчатую коробку, красивую, и завернуть в упаковочную бумагу... Никто бы не смог оценить этих очень простых и неважных вещей так, как может человек, их никогда не имевший. Ведь для него - они не простые. И важные... Когда-то он очень и очень хотел стать братом. Когда ещё мама и папа были живы, а он ходил в третий-четвертый класс - желание это, вместе со всем его внутренним миром, стало принимать форму куда более осознанную и обдуманную чем раньше. К концу пятого класса - он знал уже точно: что хочет не просто сестру - чтоб играться, и бегать по миру совместно, скакать и визжать, строить рожицы и баловаться - а хочет сестру чтоб любить и заботиться. Он понял в себе одно важное чувство - желание быть людям нужным, желание делать для них что-нибудь, чтобы люди от этого были счастливы. Он очень мечтал о сестре, ведь люди тогда воплощались ещё для него в этом образе - в образе маленькой хрупкой девчушки, которая будет расти и учиться жить под его крылом, а он, как большой, сильный брат, станет ее защищать, охранять и учить уму-разуму, и, что самое главное - любить. Просто любить, без особых там слов и признаний в огромной своей преданности - так, буднично, но огромно любить. Всегда представлял тогда ещё маленький Арсюша, как будет с сестрою гулять по вечернему городу, как, глядя на окна домов, что на небе вечернем становятся теплою звездною россыпью, будет вести ее в парк - чтобы с горки на санках кататься... Как будет толкать ее санки с горы, и бежать ловить вниз, и потом отвозить вверх - обратно... Как пойдут они вместе с ней в магазин, чтоб купить то что мама его попросила, а там он ей купит чего-нибудь, тоже, приятное, из накопленных им детских средств... Как она его будет просить почитать, а он будет стараться читать с выражением, чтобы ей было особенно радостно и интересно, и будет показывать ей картинки... Как станет во всем помогать ей с учебой, чуть только пойдет его младшенький друг в первый класс... Много, много чего представлял наш Арсений Михайлович. Но вот только сестры так в его жизни и не случилось. И стал он потом просто так же любить незнакомых людей, что его никогда и не видели, да и он их не видел совсем. Но желание быть с кем-то рядом, кого-то любить не деньгами лишь только, но и вечерами своими, прогулками, временем, простой человеческой заботой, поддержкой, вниманием - ещё никуда не делось. Его просто не к кому было ещё применить. Вот - перед ним его новый подарок: уютные варежки, шапка, коробка... Как он бы хотел тоже делать такое кому-то!.. Кому-нибудь слать-отправлять, упаковывать... Писать свои мысли в письме для кого-нибудь. Знать адрес, который потом на конверте указать можно было бы, и по которому даже приехать - ввалиться под Новый год с тортиком и мандаринами, и принести с собой запах мороза в такую родную тебе своим обитателем чужую квартиру. Арсений Михайлович опять размечтался - впервые, возможно, за множество лет, о том как действительно чудно иметь где-то в мире сестру... А вот - например она взрослая: уж теперь-то... И есть у нее муж и дети. И дети смеются, носятся по чужой но родной квартире, и дяде Сене кричат: "Дядя Сень!.. Догони!..", а он им привез с собой сладкие подарки и, может быть, по игрушке:  подарочки сразу отдаст - пусть покушают - а вот игрушки - под елку положит. Потом с Новым годом поздравит: оденется в Деда Мороза костюм, да и тогда уж игрушки вручит - "Вооон, берите - под елочкой подарки мои лежат!.."
 Много о чем помечтал Арсений Михайлович за пятнадцать, а то и того меньше минут, а потом, наконец очнувшись, притронуться только решил хоть разок к своим новым подаркам. И... Варежки просто пуховые! Надо же! И с виду приятные - да ещё и на ощупь... И шапка... Арсений Михайлович трогает - аккуратно, подушечками пальцев - и думает о том, как же это хорошо и чудесно - СЕСТРА. Может быть и сама она это вязала?.. Арсений Михайлович с этой новою мыслью вздрогнул и чуть не одернул руку от чудных вещей. Если вдруг - то они и ещё во сто раз более ценные, чем он думал. Ручная работа, которую делали долго, с теплом - это не то же, что покупная одежда. Объял на мгновение ужас всю внутренность нашего Арсения Михайловича - как мог он касаться так грубо бесценных вещей, если, и правда, они кем-то связаны?.. Он колебался минутку, а после решил наконец посмотреть на письмо - оно так и лежало, расправленным на столе аккуратно, чтобы на фото для брата Матвея все буквы отобразились понятно и ровно. Ему ведь сказали - читай?.. Ему ведь уже, вроде бы, дали добро, а значит - он ничего ведь не совершит ужасного, если теперь прочтет это чужое послание?.. Арсений Михайлович очень хотел прочитать - поблагодарить по достоинству мысленно эту, ему незнакомую, чью-то сестру, что вот так подарила ему, очень вовремя, вещи и много большого тепла, что пришло вместе с ними из прошлого. А чтобы поблагодарить по-достоинству - нужно ведь знать: кто и за что будет от тебя принимать благодарности. К тому же - он никогда в своей жизни ещё не читал письма от сестры. Он даже не знал никогда - как они, сестры, пишут. И было бы очень чудесно хоть раз это в жизни узнать.
 Письмо начиналось с наклейки - наклейки такой, новогодней, с блестящими елочными шариками, разложенными по саням. А дальше шел текст:

 "Дорогой и любимый братик! От всей души поздравляю тебя с Новым годом и наступающим Рождеством! Мы с Милочкой шлем тебе поцелуи и обнимаем, в надежде однажды ещё встретиться и зацеловать тебя лично! Желаю тебе самого крепкого здоровья, успехов во всех делах и гармонии в душе! Пусть новое счастье приходит в дом  каждый новый день, а жизнь будет полна прекрасных событий, открытий и эмоций! Тепла тебе, дорогой Матвеюшка, самое главное в твоем собственном сердце, но и от всех людей что тебя окружают тоже, и пусть эта зима для тебя будет во всех отношениях, по-настоящему, теплой - хотя я и смотрела на ваш большой город прогнозы и знаю что вам обещают мороз, да ещё какой сильный - но пусть он тебя не коснется, как и любые другие беды! Молюсь за тебя и люблю! А ещё высылаю тебе пару варежек и шапочку что связала. Вязала и думала о тебе и о том чтоб с тобой было все хорошо. Очень часто тебя вспоминаю ребеночком и улыбаюсь. Так бы хотела увидеть тебя ещё раз таким же краснощеким милым малышом!.. Да, время бежит, и все мы уже не дети, но в памяти, да и в сердце вообще - ты всегда для меня тот румяный малыш, которого так хочется затискать, зацеловать и подарить тебе что-нибудь приятное! Я понимаю, что мой теперешний подарок - не самый чудесный, и очень хотела бы суметь подарить что-нибудь намного лучше. Но пока что - хоть шлю что могу. Дорогой! Я надеюсь что шапочка эта согреет тебя в холода, а если нет - то всегда помни просто что есть у тебя человек в этом мире, кто любит тебя, и всегда-всегда будет тебе рад! Если вдруг что - всегда приезжай и не думай что я не пойму: всегда с удовольствием примем тебя с Милочкой и будем счастливы любимому гостю!
 Ещё тысячу раз целую и жду, как всегда, нашей встречи когда-нибудь. С праздниками, дорогой, всего самого наилучшего!
                Марина и Мила."

 Арсений Михайлович прочел. И... Внутри стало даже ещё лучше. И хуже, отчего-то, одновременно. Внутри стало очень тепло - даже слишком тепло чтобы быть правдой. Но ведь "тепло" это - не для него?.. И сестра никогда не узнает что кто-то так сильно порадовался ее дару, и добрым словам, не будучи, при том, ее братом. Он посидел и подумал над этим над всем... Нужно было бы что-то хоть сделать. Внутри слишком сказочно и приятно, но слишком неловко и несправедливо при этом, чтобы не сделать совсем ничего. Неловко за то что прочел он чужое письмо, несправедливо - наверное от того что не знает сестра что прочел его кто-то и даже почувствовал то что прочел, что вещи ее так нужны и так кстати, так драгоценны и так важны... Пусть не для брата - пусть для кого-то ещё. Но ведь Арсений Михайлович знает - как это нужно бывает - быть в жизни нужным. Ты часто совсем никому здесь не нужен - на этой планете людей - а если и нужен - так ведь тебе редко об этом когда-нибудь кто-нибудь скажет. А ты и живешь словно вовсе ненужный. Так вот и она - незнакомая эта сестра. Она - очень нужна. Пусть совсем не тому, кому нужною быть бы хотела, но все же... Ведь хоть кому-то же?.. Значит он должен ей как-то об этом преобязательно, все же, сказать. Но как?.. Он взял упаковку - почтовый пакет, и ещё раз прочел ее адрес, в надежде что номер телефона отправителя тоже здесь будет указан. Но нет. Только адрес. По адресу быстро не свяжешься - разве что только послать ей в ответ что-нибудь... Но сейчас у него ничего нет. Да и денег на ту же отправку не сыщешь. Ещё нужно будет сперва подсчитать - хватит ли Арсению Михайловичу денег хоть на то чтобы завтра доехать на метро до работы - до собеседования своего? Арсений Михайлович встал и направился к куртке: в кармане там у него были те несколько самых последних монеток, что оставались на жизнь. Пересчитал - двадцать три. На жизнь может быть ещё хватит, имея ввиду проживание на жидкой овсянке, но на метро - уж никак. Ну никак, да и все. Значит снова придется позориться перед Матвеем - единственный он человек, кто сейчас с ним на связи, а значит - единственный, кто ему может помочь. Арсений Михайлович чуть поразмыслив набрал телефон своего сослуживца и чуть запинаясь, неловко, стыдливо обрисовал ему вкратце ситуацию и попросил, крепко зажмурившись, в долг рублей сто - чисто чтобы хватило на завтра доехать до места, а там уж - назад - как-нибудь он пешком. Потом, разумеется, долг ему наш Арсений Михайлович пообещался отдать, если только он на работу устроится, а ведь дело теперь это, в общем, почти что решенное, и теперь с содроганием ждал от коллеги ответа. Ответ от Матвея Евгеньевича был даже более чем веселым. Он от души посмеялся сумме, которую в долг у него просили, и выслал Арсению Михайловичу тысячу - на всякий случай вдруг пригодится. Сказал - отдавать не надо, пусть будет ещё новогодний подарок.
 Арсений Михайлович выдохнул, хоть и не без чувства неловкости, и смахнул вверх с экрана уведомление о переводе. Теперь ему будет на что до работы доехать, и... и... А дальше уж мысли Арсения Михайловича так закружились, немыслимо быстро и деятельно, как не кружится даже метель за окном в свои самые продуктивные из морозных зимних часов. Он начал думать о том - что же может он выбрать теперь, и купить, и отправить сестре на домашний ее адрес - с письмом, разумеется, благодарности за подарок и теплые, пусть не к нему обращенные, но попавшие в сердце слова. Так мысли кружились, так радостно выли в мозгу по-вьюжному, что их ветром в конце концов вынесло нашего Арсения Михайловича из дому, чтобы пока ещё не слишком поздно - купить что-нибудь и отправить. Он долго шагал, чтоб не тратиться сразу же на проезд, до большущего магазина, где что-нибудь наверняка да и найдется, пришибленно замерев под своей чужой шапкой и поначалу держа свои чужие варежки просто в руках и любуясь, не смея надеть - показывая им мир вокруг, словно как в детстве любимой игрушке, которую взял с собою на улицу. Арсений Михайлович тогда только осмелился надеть варежки, когда стало уже слишком холодно пальцам чтобы и дальше пренебрегать этой чудной возможностью.
 Большой магазин встретил блеском и роскошью красок, форм, фактур. Арсений Михайлович сперва потерялся слегка в большом разнообразии всяких товаров во всяких магазинах, но вскоре решил для себя выработать точный план: что же делать ему нужно в первую очередь. Сперва - он решил - поискать нужно тоже какой-нибудь теплый подарок: пусть не по сути своей, но хотя бы по ощущению. Пусть, например, это будет не теплая вещь, а какой-нибудь там новогодний предмет - но чтобы он был обязательно с атмосферой тепла и заботы. Подумав о том - что же, все-таки, это будет - Арсений Михайлович решил что ни кружка, ни блюдце, ни домик какой-нибудь декоративный мерцающий, для целей его не подойдут, ведь в пути легко могут разбиться, а следовательно - вернулся к идее о том что отправлена быть должна, все-таки, мягкая вещь. Теперь нужно было решить - что же именно это за вещь, тогда, будет? Не шапка, не варежки - очевидно. Носки?.. Слишком буднично. Кофта?.. Но он ведь не знает размер. Сестра может как большой, так и маленькой. Любая сестра хороша. Но ведь кофта его не любой сестре может подойти. Значит надо ещё что-то выдумать - что-то другое. А что же осталось ещё из каких-нибудь теплых вещей, что влезть могут по стоимости в тысячу? Наверное только кальсоны какие-нибудь или шарф. Кальсоны, в контексте его положения - по сути есть смесь как носков, так и кофты: что в случае с кофтой - размер надо знать адресата, что в случае с теплыми носками - опять же, уж слишком оно прозаично. Выходит что остается ему только шарф. Хорошая штука! Ему вот как раз лишь шарфа-то сейчас самому не хватало до кучи к его рукавичкам и шапке. Шарфа не хватало, и ветер ему в воротник задувал, но себе сейчас шарф наш Арсений Михайлович позволить не мог - сперва нужно было попробовать отблагодарить свою новую незнакомую знакомую, а уж потом только... Шарф скоро нашелся. Он стоил семьсот девяносто девять рублей и раскрашен был теплыми, уютными цветами и рисунками - как раз то что нужно. Арсений Михайлович сразу обрадовался шарфу словно родственнику, который нашелся, после того как много лет назад потерялся, и ощутил тотчас же что ни один другой шарф на земле не окажется лучше чем этот. Этот был - самое то. Самое то, что хотелось. Самое теплое, атмосферное и уютное то. Он тотчас же оплатил свою покупку и попросил дать ему ещё красивую коробку, что присмотрел за кассой, которая стоила ему, на удивление, всего сорок рублей пятьдесят копеек. Итого вышло трат восемьсот тридцать девять рублей, пятьдесят копеек. Осталось ещё, одним словом, сто шестьдесят рублей, которых, конечно же, на проезд завтра хватит. Арсений Михайлович, счастливый, опять зашагал по морозному миру, и бодро дошел уж почти что до самого дома, когда наконец осознал что идти домой рано. А сколько же стоит пакет, что почтовый, отправка и марки?.. Арсений Михайлович в смущении духа пошел не налево, а прямо, зашел в отделение почты и долго пытался там женщине объяснить, не вдаваясь в подробности, почему же ему обязательно нужно узнать сколько стоит отправка посылки такого вот веса, но не отправлять ее сразу при этом. Узнал. Стоить будет примерно сто тридцать рублей. Хорошо...Что ж... Арсений Михайлович поплелся домой. Во всяком случае и не так уж, наверное, долго придется идти до работы. По карте, конечно же, надо будет посмотреть, когда доберется. Добрался. Поглядел. Ну, в принципе... Час сорок минут и пять лестниц - нормально. Ещё если бы не мороз - так и вообще можно было бы прогуляться спокойно. Пожалуй попробует.
 Арсений Михайлович заварил с дороги теплого чаю и сел за письмо. Тотчас же его отогрели те чувства, что в сердце от этого всколыхнулись, и чай, остывавший на столике рядом, лишь только закончил уже ими начатое. Письмо - от души, очень искренне, честно написанное, теперь чуть похрустывало в его руках и даже очень удивительно это было для Арсения Михайловича - как можно кусочек себя вот так просто держать между пальцев. От этого было и как-то особенно тепло, хорошо, невероятно чудесно даже на душе, но вместе с тем стыдно, и страшно. По истечении пары минут колебаний и бесконечного перечитывания написанного, письмо было решительно сложено вместе с шарфом в сорокарублевую коробку, да спрятано крышкой ее как можно быстрее, пока Арсений Михайлович в сомнениях своих не достиг пикового импульсивного желания выбросить его в мусор, порвав предварительно на сотни кусочков, чтобы никто, никогда, ни за что его не увидел. Арсений Михайлович чувствовал что закрыть его крышкой совсем недостаточно. Он понимал - что она слишком хлипкий барьер между ним и письмом, между строчками что написаны от души и руками, готовыми от души их порвать. Пришлось сразу одеться и мчаться на почту. Он мчался, пока наконец не отправил, и благо что было на почте в последний ее час работы людей очень мало и в очереди не пришлось ему ждать. Отправил. И выдохнул. Теперь он не может уже ничего изменить - теперь только выкрасть посылку осталось бы на каком-нибудь из этапов ее перевозки, чтобы уничтожить  письмо. А этого он точно делать не будет. Арсений Михайлович, чтобы слегка успокоить себе нервы, принялся тихо разглядывать на почтовой витрине раскраски и книжки для малышей, и улыбался уже светло, мирно, опять погрузившись на время в мечтания о милых детях сестры, что могла бы у него быть, и которым он мог бы однажды дарить вот такие раскраски, и может быть что и расскрашивать вместе с ними картинки... Арсений Михайлович мечтал и мечтал, и мечтал и мечтал, и мечтал бы и дальше наверное, если б носом туфли не застрял под прилавком. Неловко, конечно же, вышло - что он незаметно так ногу подсунул куда бы не следовало, а значит вовсе не смотрит под ноги... Но вот уж когда наш Арсений Михайлович глянул туда, где с усилием высвобождалась ещё заключенная нога из внезапного плена - так он перестал тотчас эту ситуацию считать хоть в каком-либо смысле напрасной. Под самой ногой его, к месту застрявшей, виднелся знакомый очень по своему изображению и цветовой гамме клочок бумаги. Бумага эта явна была деньгами. А именно... Да, точно. Пятьсот (целых пятьсот!) настоящих рублей! Арсений Михайлович знал теперь - что все в жизни не зря, если делаешь правильные вещи. А значит - в душе его стало ещё намного спокойнее. Он даже зашел в магазин и купил себе несколько маленьких штук из еды, что особо любил - чисто чтобы отпраздновать этот чудесный насыщенный день.
 Но в этот день неожиданности для него не закончились. Лишь только успел наш Арсений Михайлович к себе возвратиться домой, как следующая из них настигла его абсолютно внезапно, да и подкралась совсем с неожиданной стороны - изнутри. Дело, вроде бы, было уже сделано - письмо и подарок отправлены... что тут ещё можно было добавить?.. Но что-то внутри не унималось и дальше. Он думал, и думал, и думал об этой чужой, незнакомой сестре, и все больше, зачем-то, начинал за нее переживать. Но разве ты можешь ещё что-нибудь сейчас сделать толковое на свои эти четыреста сорок три, где-то, оставшиеся рубля?.. Нет конечно же. Позвонить и поговорить - тоже не можешь, ведь у тебя нет ее номера. Спросить у Матвея?.. Конечно же стыдно... Не стоит... Послать что-ли, разве что, телеграмму?.. Такая идея сначала была только легкой иронией над собой, что призвана была лишь убедить в том Арсения Михайловича, что все что он мог - он уже сделал. Но скоро она стала все возвращаться и возвращаться в мозг, пытаясь ему навязать себя, уже отслужившую в прежнем качестве свое, в качестве новом - единственно верной, единственно возможной и необходимой попытки, которую он должен решительно, тотчас же предпринять. Своей этой, очень уж надоедливой... странной... блестящей идее он наконец-таки сдался и поскорее собрался опять чтобы успеть как-нибудь добежать на почту, пока она не закрылась, и телеграмму сестре незнакомой сегодня же, все же, послать. Она была вскоре отправлена. В ней наш Арсений Михайлович написал только: "Здравствуйте Вы меня не знаете но позвоните мне пожалуйста когда сможете", и указал номер свой телефона.
 Пожалуй что на этом теперь было все. Сегодня уже не осталось событий, которые могут ещё произойти. Но только успел Арсений Михайлович вернуться домой, как его телефон свели судороги звонка. Кто же ещё это может звонить? Номер был неизвестный, и может быть - просто реклама. Арсений Михайлович трубку взял и его, как ни странно, спросили по имени. Звонил человек, что представился Петром Игоревичем. Он с той работы, куда наш Арсений Михайлович хотел бы устроиться. Человек этот сказал что прочел его данные, продиктованные оператору, и хотел уточнить ещё пару деталей. Во первых он, для начала, узнал - верно ли что Арсений Михайлович работал на очень похожей должности семнадцать лет, а ещё имеет стаж в дополнительных сферах? Он получил положительный от героя нашего ответ. А верно ли то что готов он зачислиться сразу же и уже выходить на работу по первому же звонку? Да, готов. Петр Игоревич попросил его выслать на номер фото паспорта и нескольких других необходимых документов, чтобы его сразу начали оформлять. Теперь Арсений Михайлович знал что он ездить совсем никуда завтра не должен - его собеседование отменяется, и его просто зачислят в штат безо всяких там предварительных встреч. Арсений Михайлович осмелился сразу спросить про зарплату - когда она будет и через сколько дней после выхода на службу. Чтоб не сойти за ужасного меркантильного человека - он пояснил что с работы ушел неожиданно и совсем у него денег нет сейчас просто на жизнь. Поэтому-то он и спрашивает - чтобы успеть рассчитать свое время и сразу устроиться где-нибудь, может быть, на подработку до выплаты средств. Ответ был таков: на работу он выйдет с пятнадцатого числа, то есть очень ещё даже не скоро, но понимая его положение вышлют аванс (небольшой но весомый) заранее - даже не завтра, когда документы оформят, а прямо сегодня, сейчас ему Петр Игоревич предложил перевести некоторую сумму на жизнь, чтобы пока, на какое-то время, было. Арсений Михайлович не понимал, мягко говоря, почему ему вдруг платят деньги, ещё не видав его даже в лицо... Но скоро все выяснилось. Человек на другом конце провода попросил о возможности расспросить и ещё кое о чем, не касающемся работы. Это было, конечно же, странно, но наш Арсений Михайлович был не способен отказывать впринципе, а тем более уж - тем, кто делает в жизни ему непосредственно хоть какое-то важное добро. Оказалось что нужно узнать Петру Игоревичу совсем необычную вещь: бывал ли подростком, лет где-то двенадцати, наш Арсений Михайлович в лагере - детском, на море? Арсений Михайлович, чуть поднатужившись, чтобы точнее припомнить свой возраст и год когда он в таковом однажды, и правда, бывал - ответил что да, и в деталях дал самый подробный отчет о том, где и когда в детстве он отдыхал. За этим последовала информация куда более странная, неожиданная и чудесная, чем Арсений Михайлович мог бы когда-либо предположить. Петр Игоревич - человек с того конца провода - был женат на одной молодой женщине. Ее звали Наталья, она долго болела и умерла вот уже как два года и три месяца назад. Оставила женщина эта на нашей земле довольно большое наследство - не слишком огромное, но от цифры, услышанной по телефону, наш Арсений Михайлович никаких не сумел испытать эмоций, кроме одной только попытки представить количество нулей, если цифру эту записать на бумаге. Ведь есть цифры такие, каких в твоей жизни не было никогда, и которые ни с какими вещами и их стоимостью из своей повседневной реальности ты сопоставить не можешь, а значит - и ощутить их значение тоже. Зато ощутить смог значение слов "умерла" и "болела", наш с вами Арсений Михайлович. Он видел такие слова в своей жизни, и в жизни людей ему близких, которые были теперь далеко-далеко... Поэтому их понимал он отлично. Так вот - та Наталья, что несколько лет была замужем за новым в жизни нашего героя человеком - Петром Игоревичем, всю жизнь свою полной была сиротой. Ее муж был первым, кто стал ее родственником по-настоящему, но был до того и ещё один человек, кого родным она считала всю жизнь, но встречала всего только раз. И этот один только раз - был ещё в ее детстве. Однажды она, с остальными детьми, что из детского дома, поехала к морю на лето в один детский лагерь. Там было тепло, было солнечно, было солено и было песчано - все как всегда. Но одно приключилось с ней странное происшествие - очень нелепое, сложное и запутанное. Один раз у ларечка со всяческими необычностями и старинными ценностями, что стоял почти на берегу, и на витрине которого красовались за плотным стеклом разнообразные инкрустированные дорогими камнями коробочки и статуэточки, малышка Наташа, тогда лет пяти или чуточку меньше, стояла, прильнув к стеклу, и с интересом рассматривала те блестящие симпатичные безделушки, что для ребенка имеют не большую ценность, чем вещи дешевые но настолько же сильно красивые. Наташа смотрела на них как на сказочную красоту, но не знала их истинной ценности, потому что никто никогда и не думал с ней говорить о том, сколько же стоит блестящий кораблик, искристая пчелка или сверкающая Царевна-лебедь на приморской витрине. Конечно же - цифры там были, но цифры такой длинны маленькая Наташа ещё никогда не проходила. Она была, и вовсе, дошкольницей, которую только учили азам. Но все же - кораблики, пчелки, цветочки, принцессы и добрые весельчаки-дельфины казались ей по-настоящему чудными штуками, ведь они были очень красивы и здорово очень блестели на солнце. Конечно же - это не жутко дорогостоящие были антикварные ювелирные изделия, иначе бы не продавались они здесь, на берегу. Но все же - для нищих детей (а все дети нищие по меркам человеческого мира, ведь ещё не имеют своего стабильного дохода) эти маленькие фигурки наверное показались бы сказочными сокровищами, узнай они истинную их стоимость. Те дети, что были постарше - ее уже понимали. И даже одна девочка Даша, которая только и всего на два с небольшим года была старше девочки Наташи - уже понимала тоже. Она была девочкой, может быть вредной, а может быть отчего-то несчастной, поэтому чуточку злой, но в целом - она, уж конечно, была более счастлива в жизни, чем наша Наташа. Она, в отличие от сиротки, жила в полноценной семье. Она приезжала на море частенько и по путевкам от папиной работы, но не одна, и не в куче детей. От этого может быть - от того что частенько бывала та девочка Дарья на море - ей больше оно уже не было интересно, а было весьма увлекательно только одно: задираться, дразниться и хвастаться перед другими детьми. Наташа, на днях к ней сама подошедшая, к своему собственному несчастью, по морскому песочку и неуверенно ей предложившая вместе дружить - стала для Дашеньки идеальною жертвой. Она - сирота, ещё и младше, она - здесь одна, а не с мамой и папой, она - без друзей и родных. Даша сразу со рвением взялась за работу и стала Наташу дразнить столько раз, сколько та на глаза ей теперь попадалась. А попадалась она очень часто, ведь берег здесь был небольшой, а группу из детского дома водили купаться все время - по графику несколько раз каждый день. Здесь были и люди не только из лагеря - такие как Даша, и люди другие - спасатели, и были, конечно же, дети из групп: те уж, в свою очередь делились на группы из детских домов, и обычные детские. В один-то из тех жарких дней - солнечных, летних - стояла Наташенька возле стекла и на маленькие дорогие фигурки за ним любовалась. А Даша, опять тут как тут, подошла к ней сама, откуда ни возьмись, и взялась опять дразниться. Сказала она вещи обычные, в общем-то - все то что уже говорила и до того: о том что сиротка, такая как Наташа, совсем никому не нужна, и вообще непонятно зачем она в мире появилась, раз нет у нее никого и никому от нее никогда никакой пользы, о том что Наташу никто не любит, да и не сможет никогда любить, о том что она никудышная, и поэтому ее в детский дом сдали... И только одно, может быть и сказала тогда новое Даша - что нашей Наташе никто, никогда не подарит такую игрушку как эти. И нечего ей на них даже смотреть - все равно никогда в жизни ей не видать этих милых штучек. Да и сама она точно не сможет на них никогда заработать, ведь из таких как она ничего толком не получается. Сказала ей девочка Дарья практически те же все вещи, что, собственно, и всегда, но только теперь - как-то зло по-особенному, да ещё блеск чудных штучек на дивной витрине Наташе попал как-то в сердце так остро в эти мгновения, так резко, так больно, как стрелы, намазанные ядом недобрых человеческих слов, и Наташа расплакалась. Сперва - тихо и очень горько - но это, пока ещё девочка Даша была с нею рядом. А уж когда ту позвали родители с ними обедать - Наташа дала волю сильным эмоциям, и на берегу безмятежного летнего моря тогда разразился вдруг бурный шторм. Наташа так плакала, как наверное ещё никогда. Как никогда раньше и никогда, даже может быть, после того. Она плакала так, будто может слезами своими вымыть из жизни все одиночество, брошенность и ненужность, а вместе с ними - и обиду, боль, ужасный стыд... Тогда-то к ней на берегу и подошел взрослый мальчик - на деле всего лишь четырнадцати лет (а Арсений Михайлович только сейчас абсолютнейше точно припомнил как раз эту цифру) и спросил - отчего она плачет. Тогда объяснила Наташа сквозь слезы по-детски всю самую-самую, вроде бы, очевидную и понятную ей самой причину своих горьких слез: она проплакала, захлебываясь, что ей никогда-никогда-никогда, никто-никто, ни за что не подарит ни одной "блестящей штуки" "оттудова", потому что она никому не нужна, и у нее нет ни мамы, ни папы, ни братиков, ни сестер. Большой мальчик выслушал, понял, и тут же пошел к небольшому ларьку, сказав пока девочке ждать. Та вовсе не думала слушаться - просто сидела все так же, на этом же месте, и дальше ревела. А мальчик вернулся, спустя пару минут и сказал ей что хочет ей дать одну штуку оттуда - с витрины. Сначала Наташа, конечно же, не поверила, но когда увидала в руке у него небольшого жучка с золотыми камнями на спинке - того, что, и правда, до этого был на витрине - аж даже и плакать почти перестала от удивления. Арсений Михайлович ей объяснил тогда очень понятную вещь: что он всегда очень мечтал о сестре,  очень ждал ее, верил что точно - однажды, когда-нибудь - она будет, и даже копил из своих денег карманных помногу на то чтобы, когда сестренка придет в этот мир и чуть-чуть подрастет - подарить ей хороший подарок на долгую память о любящем брате. Но в этом году с ним случилось одно, что навеки лишило Арсения Михайловича этой светлой мечты. Его мама с папой покинули мир - мама после болезни, а папа попал в непредвиденный, сложный технический инцидент на работе, и спасти его не удалось. Теперь у него не могло быть сестры - это уж точно. Но он решил, что накопленные раньше деньги, он все равно сбережет для кого-нибудь, кто действительно будет нуждаться. И вот теперь, когда встретил Наташу наш, маленький тогда ещё, но уже постаревший за год, может быть сразу на целую жизнь, Арсений Михайлович - он представил что если бы эта несчастная девочка была его младшей сестренкой - то он бы отдал все что мог, чтобы только она так не плакала. Поэтому он ей купил на те, собранные раньше, деньги, которые тайно все время носил с собой, небольшую красивую брошку-жучка, и просил представлять - всегда когда будет грустно - что он - ее старший брат, ведь он очень хотел бы им быть для такой милой девочки. Пусть знает всегда отныне Наташа, что где-то живет человек, который знает - зачем она в мире нужна, и какую она несет пользу лишь тем, что она есть, а не чем-то ещё, и оставил ей имя свое, и фамилию, и даже отчество - написал на листочке, чтобы Наташа хранила и, пусть теперь это вряд ли возможно - но может быть что когда-нибудь, спустя много лет, она сможет найти его и они станут, правда, одной очень дружной семьей, и всегда будут очень дружить, помогать друг другу, поддерживать в сложную минуту и любить друг друга как настоящие брат и сестра. Сам же Сеня тогда от Наташи не допросился фамилии, да и имя едва только расслышал, ведь девочка все продолжала ещё по чуть-чуть плакать и только кивать иногда головой в ответ на его слова. Но потом перестала, когда отыскала ее воспитательница и позвала на обед. А Сеню забрали ещё чуть-чуть раньше - он тоже ушел со своей взрослой группой по пляжу, все время оглядываясь на свою названную новую младшую сестричку, которая, держа в ладошках золотого янтарного жучка уже едва лишь роняла слезки и только смотрела ему вслед неверящими глазами.
 С тех пор прошло много лет. И маленький брошка-жучок оставался всегда с повзрослевшей девочкой. Вначале она вовсе не знала его ценности - той что поймут только взрослые люди - но знала ту ценность, что в силах понять, может быть, только маленькое дите. Потом же, когда научилась знать цену вещам - она выяснила и реальную стоимость брошки в простом, человеческом, эквиваленте, и посмеялась вдоволь самой себе маленькой, что играла с жучком как с обычной, но с самой любимой игрушкой - качала, вертела, бывало, на качелях, откуда он падал, подбрасывала над кроватью чтоб он полетал, не желая ему, впрочем, совсем, этим зла, а напротив - захватывающих ощущений - и даже носила его иногда во дворе детского дома в песок - посидеть там, пока никого рядом нет и никто не увидит, и вспомнить песчаный морской берег. Но и наплакалась тоже Наташа, уже тогда взрослая, вдоволь, хотя и до этого тоже ей это случалось переживать при воспоминании о чудесном своем незнакомом большом старшем брате. Она уже выросла, и пыталась не раз его как-нибудь найти. Но вот только как?.. Она никогда и понятия не имела - где, как и когда это может действительно увенчаться успехом. Она стала жить взрослой жизнью, и много работать, и много (в какой-то момент оо-оооочень много) сама получать, ведь построила бизнес, который ещё по сей день, в отличие, как ни прискорбно, от его основательницы, жив и функционирует, и в одну из частей которого наш Арсений Михайлович чуть ни весь день сегодня мечтал попасть - пройти собеседование и устроиться - и все-все это время, пока текла на земле ее взрослая жизнь, должно быть теперь уже продолжающаяся на небе, она постоянно о нем думала - о своем незнакомом большом добром брате, которого очень мечтала найти и, хоть как-нибудь, да отблагодарить. Она повстречала однажды на свете уже нам знакомого Петра Игоревича. И он был в ужасном тогда изумлении, когда в сильной женщине - самостоятельной, умной, решительной, хваткой и бойкой - нашел, за блистательным занавесом, несчастную одинокую девочку, что до сих пор мало верит в то что кому-нибудь может быть, правда, на свете нужна, что часто вздрагивает по ночам от кошмаров и плачет, чуть только ей скажешь обычное доброе слово. Он знал теперь то, что он любит не только шикарную сильную женщину, в которой заметил родного себе человека, но любит ещё и больную, по-детски наивную, сто тысяч раз миром раненную, брошенную, обиженную тихую душу. Теперь он любил ее в сто раз сильнее, за эту ее, незаметную детскую часть, но вместе с ней и любил все явления в мире, встречавшиеся на пути его дивной Наташе, что до него освещали ей путь. Он так же любил каждый майский цветок, каждую свежую ниточку дождя, каждый лучик солнца, удар волны в гальку, взмах птичьего крыла или крылышка бабочки, что заставляли ее улыбнуться до встречи с ним, как и каждого человека, кто делал ей добро. И особенно сильно, конечно, любил он ее "старшего брата", который так найден и не был, но о котором всегда она говорила, что был он единственным близким, родным в ее жизни до Пети. Он очень хотел бы Арсения Михайловича раньше найти и поблагодарить от души за все то что он сделал за пару коротких мгновений, тянувшихся для его любимой всю жизнь. Он очень хотел отыскать его и при жизни Наташи, и уж тем более - после ее кончины, когда завещала она своему мужу хорошее состояние, как единственному оставшемуся родному, но он продолжал понимать что его здесь не все - точно-точно не все, а часть - именно что чужая. Часть состояния он всегда считал, да и будет считать, принадлежащей не себе, а тому, кто ещё до него поддержал эту жизнь на земле. Часть - должна была точно принадлежать тому мальчику Сене, которого имя, фамилию и отчество он уже так хорошо знал как свои собственные, и везде, где бы ни был, прислушивался всегда к упоминаниям любых Арсениев, а уж тем более - Михайловичей, но ни один из них никогда не был нужным. Арсений Михайлович нашелся внезапно - вот так удивительно странно и даже чудесно. Петру Игоревичу отдали сегодня одну из записанных оператором табличек с данными претендующих на вакансию, а в ней уже красовалось знакомое имя - и вот, теперь, ещё до завершения дня, Арсений Михайлович сидел на одном конце провода и невольно глотал слезы при мысли о девочке, про которую тоже всегда-всегда помнил, но редко себе позволял даже думать как о реальном земном человеке. Все время казалась ему эта крошка таким миражом - воплощением детской мечты и прекрасного, но несбывшегося вероятного хода жизни, где есть и он, что способен кому-то быть нужным, и есть другой - человек, что ему нужен тоже и сам в нем нуждающийся очень сильно. Арсений Михайлович плакал, ведь слишком уж много было СЕСТЕР в его жизни сегодня, и все они не умещались в груди целиком - им, прозрачным и чистым как дивные светлые видения, необходимо было оставить его на чуть-чуть, вытекая из глаз со слезами... А Петр Игоревич, на том конце провода, кажется тоже срывался, порою проглатывая части слов, что обязан был нашему Арсению Михайловичу сказать, и в конце концов просто расплакался, доходя до конца и пытаясь поблагодарить названного старшего брата своей Тихой Души. Они какое-то время проплакали вместе, и это не очень-то правдоподобно, когда в книжке пишешь о том, как ревут двое взрослых мужчин. Но можете сколько угодно меня обвинять в неправдоподобности, а я, все же, останусь пока при своем скромном мнении - что двое людей на концах одного волнового воздушного провода, все же, действительно, плакали. Потом, чуть собравшись, поговорили они о наследстве. Арсений Михайлович точно его не хотел себе брать и в сердцах, потому что уж Петр-то Игоревич ещё как настаивал, даже высказал то что не может иметь лишних денег, которые убивают его хуже злейших врагов. Петр Игоревич вроде бы понял, но кажется - все ещё не до конца. Он продолжил настаивать, и наконец завершили беседу на том, что однажды - когда наш Арсений Михайлович что-то захочет - он может хоть в тот же момент обратиться по этому номеру и Петр Игоревич незамедлительно выделит ему нужную сумму. В завещании же своем, на всякий случай, укажет он имя Арсения Михайловича как единственного получателя всего что он имеет (что поразило Арсения нашего ещё больше, чем, ранее ему предложенная, только лишь малая часть), ведь и у Петра Игоревича совсем никого нет - вот так уж бывает что много людей на земле без родных и без близких, и все как-то так вот встречаются вместе однажды на жизненном этом пути, вероятно чтоб как-то дополнить зияющую дырами картину мира друг друга. Арсений Михайлович больше не стал даже пытаться отказываться, а только сказал что когда ему нужно будет - он обязательно позвонит и:
- Хоть ночью!
- Хоть ночью... - попросит все то что ему только потребуется хоть для себя, хоть для добрых своих дел.
 А ещё - попросил Петра Игоревича считать его тоже своим братом теперь, если, конечно, его будет можно так вовсе назвать... Ведь наш Арсений Михайлович очень хотел бы иметь в мире брата - тем более вот такого... Тем более - уже родственника по младшей его названной сестре.
 Петр Игоревич согласился, и разговор кое-как завершился. А Арсений Михайлович после этого лег просто спать, не поужинав даже, и думал в постели примерно до трех. Заснуть не случилось, хотя день и был просто жутко тяжелым, насыщенным, длинным, выматывающим и излечивающим душу одновременно. Примерно уже в три семнадцать, когда глаза его стали слипаться почти, вновь раздался над ним телефонный звонок. Звонок зазвучал именно что над ним, ведь телефон был на тумбочке у головы, а она очень высокая - ещё не привык наш Арсений Михайлович к особенной этой тумбочке и теперь даже сразу не понял - где телефон свой оставил. Звонила какая-то женщина. У женщины грубый был голос и очень расстроенный. Настолько расстроенный что, может быть, даже пьяный слегка. Женщина вопрошала своим странным голосом - что ему нужно от нее и зачем он прислал телеграмму, как будто ей нечего делать, как ночью читать. У Арсения Михайловича стали большие-большие глаза, и со страхом он попытался узнать у звонящей - она ли Марина, которой, хотел бы он очень, конечно же, чтобы была не она. Оказывается - что нет, это Анна. Арсений Михайлович радостно выдохнул. А "Маринка", как оказалось - "так это наверное та что снимала?.." "Наверное" - робко ответил Арсений, и на вопрос "Ну, такая... С дитем?.." - отвечал точно так же. "Тогда это наша. - заверил его грубый голос на том конце провода, - Она у меня где-то с год уже комнату снимала. Нормальная баба, с девчонкой - ей годика три... уж не знаю... иль два с половиной?.. Милка. А сейчас они съехали - буквально сегодня. Она говорит что у ней сейчас денег нет заплатить - ну, закончились. Поэтому и съезжает куда-то, раз я не согласная так. Ещё заплатить мне должна будет две тыщи, а сейчас пока смылась. Ну, обещала отдать."
 Арсений Михайлович узнал - а куда она смы... то есть съехала? Анна случайно не знает?.. Не знает. Наверное - на вокзал. А может ли дать она номер ее телефона?.. Конечно. Дала. Только просит ей передать чтоб до пятницы отдала. А Арсений Михайлович уточняет - куда ей перевести ее эти две "тыщи" - на этот ли номер телефона?.. И просит только ещё об одном, чтобы если придет ей посылка потом - не вскрывала и сразу ему позвонила: он скажет как, либо отправить обратно, ну либо отдать той Марине, коль вдруг та окажется рядом. За это Арсений доплатит отдельно. На этом беседа с обрадованной наконец Анной закончилась, он быстро-быстро ей перевел неуплаченный долг из тех средств, что уже скинул, все-таки, Петр Игоревич, постаравшись не превышать по возможности сумму уже оговоренного вначале аванса, чтобы не ставить Арсения этим в неловкое положение, а после - тотчас же звонит по номеру, продиктованному расстроенной женщиной только что. Марина взяла. Голос очень усталый, заплаканный, рядом тихо чего-то болтает неспящий ребенок, Марина не очень-то понимает, кто ей звонит и зачем, но Арсений Михайлович наскоро объясняет - как только может подробно - и сразу, не дав в ответ ему хоть что-либо сказать, умоляет купить поскорее билет на поезд, раз уж она прямо сейчас на вокзале, а деньги он на него сейчас вышлет, и ехать на станцию что здесь ближайшая - где-то минутах, наверное, в десяти от дома, а он сейчас соберется и выйдет ее встречать. Это не обсуждается - нужно ребенку ведь где-то спать?.. А у него комната абсолютно свободная.
 Закончив кое-как разговор, он тут же звонит своему сослуживцу Матвею. Тот спит, но не крепко, смеется тому, отчего вдруг так поздно ему снова Сеня звонит?.. А Сеня смеется в ответ, говорит что, конечно же знает что поздно, но думает что пробуждение будет приятным - наверное Матвею приятнее будет, чем спать просто так, как всегда, узнать о возможном большом денежном прибытке. "И о каком же?." - с иронией узнает Матвей.

- По чем ты хотел продавать свою, эту, квартиру?..

- Ну-уу...

 Быстро решили что сразу, на днях, Арсений Михайлович у него перекупит жилище, а пока что - испрашивает разрешения чтобы в свободной, второй, комнате пожил другой жилец - женщина.

- Без детей?..

- Нет, с ребенком. Где-то три годика.

- Ну-уу, так не годится! Измажут все стены фломастером, а ты вдруг потом передумаешь. Давай уж потом...

- А с доплатой?..

 Ударили, так сказать, бесконтактно, спустя пару минут по рукам, и Арсений Михайлович сразу же пишет голосовое Петру Игоревичу и объясняет ситуацию.

 "Я понимаю что ночь уже, поздно... Поэтому не звоню. Вдруг Вы спите?.. Тогда уже утром послушаете, ничего... Но так вот все быстро случилось и... Решил написать прямо сразу. Я думаю - Вы согласитесь со мной что наследство должно находить тех, кого оно будет достойно. Пусть этот подарок, в таком случае, раз Вы, все равно, предлагали мне даже и больше намного... пусть будет теперь от одной моей младшей сестры - для другой. И я думаю - что это будет правильно."