Смысл жизни...

  СМЫСЛ ЖИЗНИ...
                Ни родных, ни детей, ни друга!
                Я один – страдаю и грущу,
                Мыслью грешной умоляя Бога:
                «Забери меня к себе, прошу!..»

                Из драмы Мурада А. «Сирота»

Да, был у меня смысл жизни, но, боже мой, как давно всё это было. Или… Нет-нет, время потеряло своё значение – просто для меня времени уже не стало…
Вместе с ней (с любовью) исчезло всё – и время, и чувства, и смысл…  Она – моя жена, любимая и желанная, с кем я делил все радости и невзгоды жизни, с кем я был так счастлив и спокоен. Она была моей половиной – половиной моего сердца, моей души, моей жизни. Ей посвящал я стихи и поэмы, рассказы и пьесы, романы и повести. Я был счастлив и беспечен, а жизнь моя (наша!) бурлила и пенилась. Я и подумать не мог о том, что наступит день (миг!), когда всё оборвётся для меня и мир перестанет существовать. И жизнь, такая красочная и яркая, вдруг потеряет свой вкус и цвет, превратившись в серую мрачность. А жили-то всего…
Жизнь началась для нас (да, я могу так сказать, я имею на это право!) тогда, когда мы познакомились и отдали друг другу всё – чувства, душу, мысли – и стали одно, неразлучное, неделимое целое. И вот, её не стало… Кто я теперь без неё – кто?! Вот именно, никто! Такая пустота… А ведь ещё вчера – да что вчера! – ещё сегодня утром я был так счастлив, что от избытка чувств готов был всех обнять и расцеловать, лететь на Марс, покорить любую вершину, – настолько был окрылён любовью.
У неё было необычайно чувствительное и отзывчивое сердце – вот оно и надломилось, не выдержав резких поворотов судьбы. А может, сказалась и наследственность… Но, как бы ни было, я узнал о её болезни слишком поздно – она не хотела беспокоить меня, отрывать от творчества – я заканчивал свой новый роман «Дьявол во плоти».  Сердце…
«Это – всего-навсего простуда… – говорила она мне. – Милый, не отвлекайся от своих дел. Отдохну малость, полечусь травами – и хворь пройдёт… – да всё шутила и смеялась. – Самое лучшее лекарство для меня – это ты, мой родной. И время – оно всё лечит…», – и улыбалась своими умными глазами.
А может, всему виной был этот роман, который в последние месяцы целиком занимал мои мысли? Я так спешил его завершить, чтобы он вошёл в пятитомник, что не обратил внимания на серьёзность ситуации и легко соглашался с Марией в том, что это просто усталость и боль суставов да простуженных мышц. Сейчас не могу понять, как я мог так увлечься этим романом, его героями, которых выдумал сам? За романом – позабыл о любимой, перестал заботиться о ней, не увидел, что с ней творится. Нет бы, прислушаться к каждому вздоху её, задуматься над её словами, над тем, сколько было в них скорби, какая тайна скрывалась за ними… Ах, если б я знал, если б я только знал… Книги – я отдал им всего себя, и не только – потерял её, позабыл о Великой Любви… Нет! Я о любви только и думал, ради неё и сочинял свои произведения, только о том и думал, как она обрадуется, когда возьмёт в руки этот пятитомник. Мечтал вместе с ней посмотреть, как оживят мою пьесу на сцене. С нетерпением ждал я этого дня – преподнести ей сюрприз…
В последние дни я с утра пропадал в издательстве, а параллельно бегал в Русский театр, где шла репетиция спектакля по моей пьесе «Печаль моей любви». «О Боже, как Мария обрадуется, когда узнает!.. – восхищался я, ведь всё шло просто замечательно. Вечером я делился с Марией о том, что в издательстве приняли мои произведения и, может быть, уже довольно скоро они увидят свет.
- А знаешь, кто взялся написать предисловие к изданию – сам Керим Абилов, лучший критик в Дагестане.
- Я так рада… – улыбнулась она, кусая губы, и заплакала, уткнувшись лицом мне в грудь.
- Ну-ну, Мариш, любовь моя, а что ж ты плачешь-то?..  – стал я целовать её, вытирая слёзы.
- От счастья, милый, от радости за тебя… – и зарыдала. Но и тогда я этих слёз её не понял, и только сейчас соль этих слёз проникла до глубины моего сердца. Да что толку теперь от того…
Вчера… О Аллах, вчера она ещё была жива!  И не только – встала на ноги, как ни в чём ни бывало, шутила, смеялась и ласкалась, словно котёнок, целуя меня и обнимая. (Не знаю, сколько сил ей это стоило. А может, и вправду ей стало лучше, ведь говорят же, что перед смертью…)
Утром я не стал её будить, думал, что к обеду я уже вернусь, прижимая к груди свои книги и афишу о премьере спектакля. Но я попал домой лишь ближе к вечеру. Приближаясь к дому, я ощутил в груди необычайное волнение, которое стало возрастать с каждым шагом. А когда оказался возле дверей своей квартиры, я уже был не в силах ступить и шагу. В ноги будто залили свинец, а сердце отнялось от груди и провалилось в бездну… Вдруг как-то разом всё стало безразлично – и эта афиша, и книги, – то, о чём я так мечтал и столько ждал – всё потеряло смысл и значение. С прерывающимся дыханием, не в силах объяснить, что со мной происходит, я с трудом дотянулся до звонка. На звонок никто не отзывался, и я стал звонить как сумасшедший. Я чувствовал беду, да так, что от стука сердца меня знобило и трясло. Но я сопротивлялся, как мог, и не хотел думать о чём-то плохом... «А может, она куда-то вышла? В магазин – мало ли куда…» – хватался я за любую спасительную мысль, как утопающий за соломинку.
Дрожа от волнения (прижимая к груди книги и афишу) я трясущимися пальцами нащупал в кармане пиджака ключи и, открыв дверь, почти протащил в комнату своё тело, ставшее чужим и непослушным. «Мария…» – слабо позвал я любимую, вздрагивая от своего же голоса. Это был чужой голос! Чужой и непонятно откуда взявшийся! Кусая губы, чтобы унять дрожь, я побежал в комнату: «Мария!.. Мария…» –  в то же время боясь и не желая обнаружить её. Мне так и хотелось, чтобы она неслышно подошла сзади и, пальцами прикрыв мне глаза, весело пропела: «А-у! Кто тут? Не меня ли ты ищешь, милый?..» (Книги я так и держал, прижимая к груди.) «Мария…» – и тут голос пропал, а вместе с ним исчезло всё. Мир потемнел и куда-то провалился. Мария лежала на полу. Открытые глаза бесчувственно, стеклянно отражали пустоту.  Жизнь покинула их, и они больше никогда не улыбнутся, никогда больше искра жизни не засверкает в них – а только лишь ледяное отражение адского огня, в котором она меня оставила… Она больше никогда не скажет мне ни слова, не улыбнётся и не согреет сердце своим теплом.  Аромат её тела… её аромат... – это придало мне силы, я как бы ожил и рванулся к ней, чтобы оживить любимую в мыслях своих и проститься с ней в мире грёз – в мире грёз, окутанном ароматом её благовоний. Но Бог отвернулся от меня, и ангелы покинули нас. Тело Марии давно уже успело остыть… «Мария!!!» – ответа не было. Марии уже не было в этом теле, оно стало теперь таким же чужим и холодным, как и вся эта жизнь без неё. Да и я уже как бы не существовал для этого мира, и только один холодный дух витал во мне в бесцельных поисках её души. Я упал на колени и, уронив голову на её остывшую грудь, задрожал всем телом и зарыдал: «Мария!..»
Мария – она была мне второй женой, а первая жена сошла с ума и…

Сакинат – так звали мою первую жену. Познакомились мы на одном из студенческих вечеров в парке Ленинского комсомола. Мы ещё были студентами – она училась на 3-ем курсе биолого-химического факультета, а я уже завершал свою учёбу в Политехническом институте по специальности инженер-строитель. Была ли эта любовь? Скорее – нет, но мне она очень нравилась (наверное, я до конца с ней и прожил бы свою жизнь, так и не узнав настоящей любви, если б не этот рок судьбы). Сакинат была обаятельной и симпатичной девушкой, её красота и смех магнитом тянули к себе сердца многих. Мы стали дружить, а вскоре я предложил ей свою руку и сердце. В то время я уже работал. По распределению я попал в монтажно-строительное управление. Нам выделили комнату в общежитии, и мы усердно взялись строить свой уголок, создавать свою семью.  Был ли я с ней счастлив? Кажется, да. Во всяком случае, первые годы совместной жизни прошли в любви и в согласии. На выходные мы большими компаниями выбирались на природу и чаще всего с ночёвкой. Разжигали костры, пели песни – одним словом, отдыхали и веселились, наслаждаясь жизнью. На четвёртом году совместной жизни у нас наконец-то появился первенец. Господи, как я был счастлив! Я стал отцом! О, какое это чудесное ощущение! Я был так горд, что сердцу моему было в груди тесно, от радости и счастья оно рвалось из груди. В знак благодарности я готов был её носить на руках. Я оберегал жену, как мог, даже ведро воды не давал поднять. «Сакиша, – я только так и называл её, ласкательно и нежно, – родная ты моя, любимая, от твоего здоровья теперь зависит и здоровье нашего ребёнка, так что береги себя. Я буду помогать тебе во всём. Ты – мать!» И дошло до того, что пока ребёнок рос, она – моя дорогая Сакиша – привыкла ничего не делать. Но я был согласен работать день и ночь – здоровье позволяло мне это, лишь бы в семье царили покой и лад.
Я не думаю, что это стало нашей бедой, нет. Беды наши начались после того, когда она встретилась со своей однокурсницей Патимат. Патя – так обращались к ней родные и близкие – успешно вышла замуж за заместителя прокурора столицы и нигде не работала. Муж, который был старше на 15 лет, прикрепил за ней автомобиль с личным водителем. А правила Патя водителем как хотела, и даже отправляла его за Сакинат, когда приглашала её к себе в гости. Поговаривали, что она сделала его своим любовником. Но я думаю, что это их личное дело и не нам судить о том.
После этих встреч в Сакинат что-то изменилось, надломилось что ли, да так, что она стала нервничать и раздражаться по всякому поводу и без повода. Я долго терпел – да и дальше терпел бы, если б…  Ах, как глупо иногда в жизни всё оборачивается. У неё началась депрессия. Она стала поднимать руку на ребёнка, которому и трёх лет-то ещё не было, на дитя, которого сама родила. Как больно было это видеть, и всё же приходилось терпеть. «Не обижайся на маму, сынок, – баюкал я его временами, – она сама не ведает, что творит…» И постель мою она уже не грела, как раньше, а больше плакала и жаловалась. Слёзы, слёзы… С каким сердцем я ходил на работу и с каким сердцем возвращался домой, один Аллах знает.
«Что-то с тобой не то, Мурад, уж не заболел ли ты?.. – беспокоились за меня как заказчики, так и ребята с моего участка. Работал я мастером на объектах города Каспийска, который почему-то относился к Дербентскому участку.
«Да нет, ничего, всё в порядке, спасибо… – отшучивался я. – Просто не высыпаюсь, ребёнок болеет, плачет ночами…»
Но больше всего плакал не ребёнок, а жена. «Любовь?! А зачем мне эта любовь, когда нет жизни, когда остаётся только завидовать, кусая губы, зная, как живут другие… – жаловалась она. – С тобой я потеряла семь лет своей жизни, свежесть и молодость… И что в итоге – сопли и пелёнки?! Ты хоть раз в жизни заходил в гости к людям, умеющим жить?! Нет, конечно… Вот! Пока тебе пудрят мозги о строительстве коммунизма, другие уже умудрились жить в нём. А ты – обманывать нельзя, воровать нельзя… Ну конечно, это тоже уметь надо… Ха-ха-ха! Разве мы живём?! Разве это жизнь – одно и то же, одно и то же… Как мне всё надоело! Так надоело, что и жить не хочется…»
«Не всем же дано быть богатыми, Сакиша. Да и счастье разве в деньгах и в роскоши? Ни за какие деньги не расстался бы я с тобой и с сыном. Вспомни, как мы были счастливы, пока… – вздохнул я и замолчал.
- Пока что?! Что ж ты замолчал-то? Говори уж до конца, раз начал. Что, смелости не хватает?!
- А надо ли? Ты и так поняла, что я имел в виду.
- Ты хотел сказать «пока я не встретила свою подругу Патю»?
- А что, разве это не так?
- Патя, если ты хочешь знать, мне глаза открыла на мир, жизнь мне показала! Благодаря ей…
- Благодаря ей, – не выдержал я, – мы стали ругаться и скандалить. До этой встречи мы жили душа в душу…
- Просто я была дурой, а ты этим пользовался!..
«О Аллах, – подумал я, – как она на тебя повлияла…» – но, чтобы не осложнить ситуацию, только вздохнул. – Не говори так, Сакиша.
- Что, правда глаза колет, да?!
- О чём ты, Сакиша?! – с трудом сдерживал я себя.
- Сакиша! Сакиша! Да проклят будет тот день, когда мы встретились, как и тот, когда я дала согласие выйти за тебя!
- Перестань! Как ты можешь?!
- А я, – всхлипывая, продолжала она в истерике, – в Аллаха верила, благодарила его!  А за что?! За эту несправедливость?! Да кто такая была Патя передо мной?! Когда мы учились, на неё никто и не смотрел, а за мной ребята кружились, как пчёлы вокруг цветка. И надо же – она вылезла в королевы! Что там рубли – тысячами сорит!.. – смеялась она, вытирая слёзы. – А я, дура, выбрала в жениха детдомовца и гордилась этим… Ха-ха-ха! Какая же я несчастливая! – зашлась она в истерике. – О, любовь!.. Да будь она проклята такая любовь!
- Сакинат, милая, любимая моя, успокойся, прошу тебя, всё наладится… Жизнь прекрасна, поверь мне! Это сырая зима на тебя давит… Потерпи… А летом я возьму отпуск, и мы втроём поедем отдыхать – в санаторий, куда ты захочешь… Я обещаю! Путёвки закажу – мне дадут, я знаю, меня ценят на работе. Природа вылечит, снимет твою хандру – и всё наладится.
- Не меня, а тебя надо лечить – это ты болен! Ты, а не я!..
- Хорошо, родная, и меня будем лечить…
- Природа… А что я там не видела?! Лучше б повёл меня по магазинам, в ресторан бы пригласил, с людьми пообщаться… – и хмыкнула. – Да нет, на природу его потянуло… Ну конечно! По худому карману и выбор! А вдруг жене твоей шуба какая приглянется или… Ха-ха-ха!
- Не надо, Сакинат, перестань. Ты же унижаешь нас обоих… – Но её уже невозможно было остановить.
- Я унижаю?! Ха-ха-ха! Я уже унизилась, когда вышла за тебя, но только поздно это поняла. Строитель коммунизма! Грамоты ему дают, он на доске почёта – тьфу! А денежки другие гребут – за спиной твоей… Честный он – да плевать мне на эту честность!
- Сакиша!..
- Посмотри на Патю – красавица, уважаемый человек, кланяются перед ней… И муж её, кстати, член партии, но в отличие от тебя он умеет жить.
- Ты ошибаешься, если думаешь, что её муж любит больше, чем я тебя. У таких и любовниц – вереница… А для меня ты лучше и прекрасней всех, ты, Сакиша… – я хотел обнять и приласкать её, но она, сжавшись ёжиком, грубо оттолкнула меня.
- Не прикасайся ко мне! Я ненавижу тебя, ненавижу!..
На шум проснулся мальчик и стал плакать: «Мама… Папа…» Сакинат крикнула на него и, вскочив, ударила по лицу: «Не хнычь, гадёныш!..»
- Ребёнка-то за что?.. – Я схватил мальчика и прижал к себе, оттолкнув её.
- Ой, сволочь, ты сделал мне больно… ты поломал мне руку… Проклятый, как ты надоел мне!.. Как вы мне надоели!.. – и, упав на диван, она залилась слезами. – Уйдите! Уйдите от меня! Ненавижу!.. – и стала колотить себя по голове и рвать волосы. – Ненавижу! Ненавижу…
Из рая я попал в ад. В душе её что-то сдвинулось, и каждый день всё более и более приближал её к сумасшествию. Хотя временами ещё были и прояснения – этими радостями я и жил, пока… Пока моя Сакиша вновь не оказалась в положении, т.е. в ожидании второго ребёнка. Если меня это обрадовало, то её – взбесило до крайности. Я думал и надеялся на то, что роды пойдут ей на пользу и излечат, но я жестоко ошибся…
- Нет! Я не дам ему родиться, не дам! Я избавлю его от этого мира! Я его спасу, спасу! – она решилась на аборт, и я, узнав об этом, наконец-то решил серьёзно воспротивиться. Но и она не собиралась сдаваться. – Если хочешь, рожай сам, а я не буду!
- Родная, ты только подумай, какая это радость – подарить жизнь, родить человека… Это же дар! Великий дар творения! Ребёнок – Человек! – плоть от плоти нашей и кровь от крови!
- Да?! Чтобы он мучился и возненавидел нас за нашу бедность? Нет – извини, не хочу! – и вдруг вновь занервничала. – Не хочу!.. Не хочу!..
- Хорошо, родная, успокойся, не надо нервничать… Зачем кричать-то? – притянул я её к себе.
- Уйди!.. Оставь меня!.. Я не хочу тебя видеть!.. Никого не хочу видеть!.. Оставьте меня!.. Все!.. – заметалась она, снова впадая в истерику.

Но я не хотел сдаваться и всячески боролся за покой семьи, стараясь и желая вернуть в нашу жизнь былое тепло и согласие.
- Сакинат, давай-ка мы на следующие выходные выберемся на природу, а? Что ты скажешь на это?
На природу мы выезжали на машине Анатолия. С собой он брал жену с двумя детьми, да и мы – втроём. Мы давно дружили семьями – Анатолий работал мастером на Махачкалинском участке. Хотя в последнее время мы собирались вместе довольно редко.
- А что мы там потеряли?
- Ты что, Сакинат? Там же так красиво: горы, лес, речка. Да и ребёнку раздолье. Возьмём с собой верёвку, устроим качели, и будем петь песни вместе с птичками… – рассмеялся я. – Раньше ты всегда бывала в восторге от этих поездок…
- Детство всё это…
-  Так оно же тем и чудесно, что мы вновь можем окунуться в детство! А хочешь, с ночёвкой на пару дней в Кайтагские леса укатим? Помнишь, какие там лианы свисали, а деревья – небо подпирали!? Раскачаешься на них – земля из-под ног улетает, и ты паришь над ней, словно птица.
- Как же не помнить, раскачивались на них словно обезьяны, как будто дикари какие… – усмехнулась она. – Природа!.. Да это всё и в парке можно увидеть. Там тебе и качели, и природа, и шашлыки – всё, что хочешь…
- Да… но это же не то! Горы есть горы – да и воздух там совсем другой, совсем другая атмосфера. Там ты другим человеком становишься, как бы сливаешься с природой…
- Только богатство, достаток может сделать человека другим, когда ты можешь позволить себе всё. Вот это и есть жизнь, одним словом, рай… – тоскливо вздохнула Сакинат. – А без денег ты – и не человек…
…
Я не знал, что мне делать. Я устал. Мне было тяжело. Мне было ужасно одиноко. Я стал задерживаться на работе – меня уже не так тянуло домой, как раньше. Ребята (кажется, все уже догадывались о том, что у меня больная жена) стали приглашать меня за свой стол, а временами вместе с ними я начал, как говорится, закладывать за воротник. Над моей головой сгущались тучи. Я ходил сам не свой, безучастный ко всему. На дворе было лето, но в груди моей стояла осень. В тот день я задержался на работе до семи вечера – мы сдавали объект – и вернулся домой только к восьми. Какая-то тревога не покидала меня целый день, и потому по пути домой я издалека ещё смотрел на свои окна – с тоской и болью. Мы жили на 7-ом этаже девятиэтажного дома. Окно было открыто. Я подумал, что жена затеяла уборку – вот и решила помыть окна. Тёплая волна пробежала по мне. Но… что это?! О Аллах!!! Сакинат стояла на подоконнике открытого окна и хохотала. Увидев меня, она и вовсе разошлась. От ее хохота и слов у меня на голове волосы встали дыбом.
- Ты хотел помешать мне спасти детей и себя, но я тебя перехитрила… Ха-ха-ха!.. Я хозяйка судьбы! Я!.. Ха-ха-ха!..
- Мама!.. Мама!.. – плакал сын, цепляясь за ее ноги.
- Уйди!.. – она толкнула его ногой, и сын, сорвавшись с подоконника, камнем полетел вниз.
- Н-нет!!! – рванулся я с места, с трудом оторвавшись от земли.
- А-а-а!.. Ха-ха-ха!.. – вслед за ним бросилась и она.
Увидев распростертые в крови тела – все, что у меня в жизни было! – я потерял сознание.
Говорят, когда я очнулся, бил в себя в грудь и кричал, что в их смерти виноват я, что меня надо судить, что моё место – в темнице… Люди, глядя на меня, плакали от жалости и сострадания. Никто меня не винил, разве только её родители, от которых меня отделяли горы. Но я был уверен в том, что мне намного больнее и тяжелей. Считал ли я себя виновным на самом деле, и в чём была эта вина в таком случае? В том, что я не поместил её в психбольницу, вопреки противостоянию её родных? Не знаю...      
Да, боже мой, разве теперь это что-то меняло, как бы я ни убивался и ни винил себя? Никто теперь не в силах был вернуть мне ни жену, ни сына. Видимо, такова судьба моя – жить сиротой… А за что? За что мне такое наказание?! За что Всемогущий так жесток ко мне?! За какие грехи? Не много найдётся на земле людей, которые тащили бы за собой грехи меньше моих… За что же я так наказан, за что остался один – опустошённый и еле живой?..
Больше месяца я не выходил на работу, напоминая одичавшую собаку, которая сторонится всех и воет в одиночку. Я отошёл от людей и уединился в квартире, которая стала для меня хуже могилы. О, сколько раз я вздрагивал во сне и просыпался в поту, преследуемый ужасным кошмаром. Мне снилось, что я стою у подножия скалы, а на самом верху, на самой макушке горы, раскинув руки, смеялась Сакинат. Ветер развевал её волосы и трепал платье так, что обрисовывал все контуры тела.
- Видишь, Мурад, я на самом верху, а ты так и остался внизу. Ты не в силах взлететь ко мне?! Сможешь – я твоя… Ха-ха-ха! – смеялась она. – Ну-ну, я жду тебя! Иди… иди же ко мне…
- Сакиша… - я плакал и тянулся к ней. – Как ты смогла?.. Как ты поднялась туда?.. А где наш сын?..
- Сын?.. Ах да! Сын!.. Так, здесь каждый сам по себе… Смотри, ему никто не нужен… - она раскрыла ладони, и с рук её упорхнул голубь. – Вот он и полетел, сам полетел, сам один… Я его не толкала, нет – он сам… - и тут она сама оторвалась от скалы и камнем полетела вниз.
- Сакиша, осторожно!.. – кричу я, содрогаясь от ужаса. Но тут за её спиной вырастают прозрачно-светлые крылья, и она взлетает вверх.
- Прощай!.. – кричит она, и, смеясь, птицей взлетает ввысь. И как только она исчезает в небесной лазури, земля начинает дрожать, и камни градом сыплются на меня. Мне становится страшно, я хочу убежать, а ноги не слушаются. Прикрыв голову руками, я кричу от страха и в ужасе просыпаюсь. 
Но как бы тяжело ни было, жизнь продолжалась. День за днём шли недели и месяцы. Так прошёл и год, рана моя постепенно стала затягиваться.
Встречая женщин, я заметил, что вновь начал испытывать волнение в груди. А в один из вечеров меня посетила идея написать о своей жизни, да так она меня взбудоражила, что мне захотелось эту идею претворить в жизнь немедленно. Я вскочил и, побежав в ближайший магазин, купил несколько тетрадей в 96 страниц и кипу ручек. Возвратясь домой, сразу уселся за стол, решив, не теряя времени, взяться за роман. Но как только я взялся за ручку и раскрыл тетрадь, все мысли мои куда-то улетучились. Я закрыл глаза и стал думать. Я начал вспоминать жизнь свою с самого детства и не заметил за воспоминаниями, как заснул. Снилось мне, что написал прекрасный роман о любви, который сразу же все одобрили и приняли на ура. «О, как чудесно пишет этот Мурад!» «А вы читали его новый роман «Любовь и смерть»? Откуда он взялся?.. А пишет, как славно!.. – словом, отзывы со всех сторон так и радовали мой слух. Всё это вдохновляло меня на новые произведения, и я с головой окунулся в процесс творчества. А на досуге я много читал, и особенно философские произведения. Книги – стали моей жизнью. Я очень много и плодотворно работал, так что очень скоро мы разбогатели. Но радовался я больше всего не деньгам, а семейному счастью и благополучию. Сакинат была довольна и сияла от счастья, обнимая меня. А сын так и кружился вокруг нас, весёлый и радостный: «Ма-ма!.. Па-па!..»
Но с рассветом сон развеялся, а я очутился в своей холодной квартире. Оказывается, я заснул прямо за столом, уронив голову на тетрадь, где не было ни единой строчки. Настроение испортилось, стало одиноко и больно. Я с грустью вспомнил сказку Пушкина о старике и золотой рыбке…  И тут в груди моей всё перевернулось и, свернувшись в комок, подкатило к горлу. Я зарыдал – без слёз, беззвучно. Я рыдал всем сердцем, которое сковал ледяной панцирь, всем нутром своим. На душе было муторно и тяжело. И холодной змеёй неотвязно преследовала меня мысль: «А не плюнуть ли на всё – и пойти напиться?..» «Ну хорошо… А что дальше? – вторил я этой мысли. – Дальше-то что? Кабаки и грязь?..» «Нет, я не сдамся! Буду учиться – поступлю в университет, а там научусь и мысли излагать. А что – человек всему учится. Буду работать и учиться, докажу, что я… – и вдруг подумал. – А что я хочу доказать и кому?!
Я напишу роман о любви – о великой любви… – и вдруг промелькнула другая мысль. – Великая любовь?! А была ли она?.. Да ты же согласен бежать за первой юбкой, которая поманит – не так ли? Ха-ха-ха! Великая любовь – а есть ли она? Сакинат… Это была скорее привязанность, и сегодня тебе плохо оттого, что ты одинок – вот и всё. Нет! Ой, нет ли? А ты сперва попробуй связать свою жизнь с другой женщиной, и, может, к ней ты больше привяжешься и привыкнешь, чем к первой, которую так упорно не хочешь забыть. И смотри, как бы вновь так же легко не заговорил о великой любви. Ха-ха-ха!..
Что со мной? Неужели я схожу с ума? – схватился я за голову. – Нет, так дальше жить нельзя, а то одиночество и на самом деле сведёт с ума. Может и Сакинат стало одиноко и поэтому… О Аллах, ну почему я постоянно убегаю к прошлому? Что я так цепляюсь за него? Надо о будущем думать и жить настоящим. Прошлое – ведь в нём оставалась не только Сакинат, но и сын, мой сын, которого я не смог защитить и не уберёг…
Мне уже было за 30 лет – всего 33 года, возраст Исы… Иса-идбаг – вот бы на кого равняться! Но я был простым человеком, гражданином страны, которая уже сама блуждала по краю пропасти, страны, где день ото дня люди всё больше и больше замыкались в себе, обособляясь, черепахами втягиваясь каждый в свой панцирь. И всё же, собравшись, взвесив всё и обдумав, я снова взялся за учёбу и поступил на заочное отделение филологического факультета. Здесь, в здании ДГУ я и встретил Марию – она читала нам лекции по литературе. Господи, я ловил каждый её вдох, каждое слово, настолько был заворожён этими лекциями, её знаниями литературы и умением преподнести, донести до студента суть произведений русских классиков.
Ей не было ещё и тридцати, но она была так образованна и умна... Особенно она была влюблена в произведения Чехова, в его драмы, в их психологизм. До этого пьесы я и не любил и читал их с неохотой, но после её лекций драматургия стала моим любимым жанром. Да так, что за несколько лет учёбы я ознакомился со всей классикой мировой драматургии.  «Сирота» – так назвал я свою первую драму.
Это была трагикомедия. Меджид и Лейла, главные герои драмы, любили друг друга и мечтали пожениться. Лейла была образованной девушкой из состоятельной семьи и мечтала о прекрасном и светлом будущем. А Меджид работал строителем в монтажном управлении – он был сиротой и вырос в детдоме. Они жили настоящим временем и почти не говорили о прошлом. И только ближе к свадьбе они поведали друг другу о своём прошлом – о детских и школьных годах, о былых мечтах и думах. И Меджид рассказал ей о своих сиротских буднях, о том, как он плакал ночами под одеялом, втайне завидуя тем детям, которые окружёны любовью и заботой близких и родных, кто сыт и обут. Рассказал ей, как мечтал вырасти и стать хорошим отцом своим детям. Он признался ей, что кроме неё у него никого нет.
Узнав, что его любимый сирота, Лейла расстроилась. И здесь происходит неожиданный поворот судьбы, который меняет всё. К Лейле сватается сын министра, и она должна сделать выбор. Взвесив всё, Лейла в слезах расстается с Меджидом и отдаёт руку Ахмеду, сыну министра, с дипломом юриста в кармане. Меджид с болью в сердце прощается с ней. Но уступает ей с одним условием, а именно, что он будет шутом на её свадьбе. И вот он в одежде скомороха является к ней на свадьбу, и всякими глупостями веселит гостей. Все смеются до слёз, но вот только у Лейлы слёзы горькие, хотя и улыбка на лице. Такова эта жизнь…
                «Я дурак – родился дураком,
                Устроила меня судьба в детдом…
                Если ты родился сиротой,
                Не мечтай о счастье в жизни той,
                Где все роли, словно в шахматной игре,
                Всем розданы ещё пока во чреве…»               
С трепещущим от волнения сердцем показал я ей эту пьесу. Она вернула мне её на следующий же день. Я даже в обиде подумал о том, что она вряд ли прочла её, но… «Скажу вам прямо, Мурад Абдуллаевич, идея пьесы мне понравилась, но слишком ярко просвечивается в ней автор, а сами действующие лица как бы второстепенны и пассивны. Вы побольше им самим придали б энергии, жизни – ну, оживили бы их что ли… В общем, над ней можно поработать. Так что, – улыбнулась она, сверкая белоснежными зубами, – я приветствую ваше начинание, пишите. Побольше свободы дайте своим героям, самостоятельности – и всё получится. А для начала – совсем неплохо. Желаю вам удачи, – улыбнулась она, подавая мне руку. Я слегка покраснел и взмок.  «Спасибо…» – еле вытянул я из себя, пожимая её нежную и тёплую ручку. Я почувствовал это – теплоту и нежность. Будто по мне – через подушечки пальцев – пропустили электрический заряд, который пленил меня и подчинил этой нежности.
Любовь… Это было какое-то новое, ещё неизведанное чувство. Оно оторвало меня от земли, тело моё сделалось невесомым, туман любви окутал с головы до ног, так, что я и не заметил, как мы расстались. Я вышел на улицу и шёл, сам не зная куда. Нет, я даже не шёл – плыл, меня несло облако любви, которое ощутил через это прикосновение. И даже не помню, как добрался домой – я думал только о ней. «Да что это я, что со мной? Это любовь?.. Неужели влюбился? Ну, ты даже не знаешь её – может, у неё своя семья: муж, дети? Нет, надо освободиться от этих мыслей, пока не поздно, пока зерно этого сладкого безумия не проросло в твоём сердце. Постарайся не думать о ней – это глупо и бессмысленно.  Думай об учёбе, о том…  – зажмурив глаза, я тяжко вздохнул. – Легко сказать…» 
Я подошёл к книжной полке и, выбрав один из томов произведений У. Шекспира, лёг на диван и стал читать. Глаза мои бессмысленно бегали по строкам, ничего в них не понимая, ибо мысли мои были ужасно далеки от книги. Очнулся лишь на 15 странице – и усмехнулся: я не знал, что читал и о чём. Я положил книгу на стол и решил сосредоточиться на своей пьесе. Но вскоре я с сожалением обнаружил, что далёк и от неё, и от героев, которые вдруг абсолютно перестали меня волновать. Я хотел любви и думал только о любви, а всё остальное перестало иметь значение и интерес. Любовь – она одна стала смыслом, и без неё жизнь оказалась пустой и никчёмной. «И что ты в ней нашёл? – спрашивал я и тут же мои чувства восставали, рисуя её черты, её голос, улыбку, глаза и нежность. Я хотел заснуть, но и сон оставил меня...
… И вдруг дверь отворилась и в комнату неслышно, словно призрак, проскользнула она – Мария. Боясь напугать её, я прикрыл глаза и притворился спящим. Я видел её сердцем, каждой клеточкой тела. Я чувствовал, как она приближается ко мне – словно плыла по воздуху. Она встала у изголовья, и улыбнулась.  «Бедный ты мой… измучился, измаялся весь… – провела она пальцами по моим губам. – Ты звал… ты хотел меня – я здесь… вот я… – она приподняла одеяло и, скинув с плеч своих халат, юркнула ко мне в одеянии Евы, нежно обдавая своим ароматом. От волнения у меня захватило дыхание, дрожа всем телом я обнял её – она вся горела – и прижал к себе. Она целовала и ласкала меня. «Любовь моя… как я рад – так сладки твои поцелуи, так нежны твои уста… О, как это прекрасно – любить!.. – я был так счастлив, что не было сил даже глаза открыть. Но я и так её видел! – Моя радость… Моя жизнь… – ласкал я её, упиваясь любовью. – Сакиша… Сакиша… – я открыл глаза и вздрогнул: мне улыбалась Сакиша. – Сакиша, ты?!
- А что, ты уже забыл меня?.. 
- Я думал… я подумал, что ты…
- Что, мой милый?
- Думал, что ты… что ты умерла…
- Ну, как ты мог? Разве я могла тебя оставить?
- Тебя так долго не было… Где ты была?
- Неужели так долго?.. Я и не думала. Я к сыну ходила…
- Сын… А где он, Сакиша? Я хочу его видеть.
- Он там…
- Где?.. Почему ты не привела его с собой?
- Чтобы мешал нам?..  Мы не смогли бы любить друг друга… – лукаво улыбнулась она. – Ты ведь соскучился по мне, да?..
- Очень, просто слов нет… – сказал я, и вздохнул. – Я так истосковался, что никак не могу насытиться тобой… – обняв, я прижал её к себе и поцеловал. Я ощутил смертельный холод. – Сакиша, ты…  Это не ты?!
- Хи-хи-хи… - засмеялась она старушкой. Я вздрогнул и проснулся.
«Приснится же такое…» – подумал я, отправляясь в ванную.
Но стоило мне вновь увидеть Марию, как чувства к ней вспыхивали с новой силой. А спустя несколько дней она сама подошла ко мне.
- Как ваши дела, Мурад Абдуллаевич? Как вам пишется?
- Так себе… – промямлил я, как-то растерявшись вначале. И вдруг неожиданно даже для самого себя разговорился. – Мария Исаевна, мне очень хотелось бы поговорить с вами, мне это крайне необходимо… – и, вздохнув, добавил, – конечно, если вы найдёте время для меня…
- Почему бы нет? – улыбнулась она. – Я всегда рада буду помочь вам, если вопросы ваши окажутся в сфере моей компетенции. Вы что, какой-то экзамен провалили или?..
- Да нет, Мария Исаевна, с учёбой-то как раз всё хорошо…
- Вот как… – беззвучно засмеялась она. – Значит, хотели поговорить о своём творчестве?
- Да, об этом тоже, но… Скорее, это вопрос личного характера.
- О, даже так!? – Она стала серьёзнее. – У вас что-то случилось? Неполадки в семье?
- Н-нет… у меня нет семьи… я одинок.
- Извините, пожалуйста… – выдержав паузу, она спросила. – А вы что, не были женаты?..
- Была у меня семья… жена и сын.
- Разошлись?
- Нет… Их не стало – они погибли…
- Простите меня, ради Бога простите…
- Вы этого не могли знать.
- Вот что, Мурад Абдуллаевич, – вздохнула Мария Исаевна после непродолжительной паузы и продолжила, – живу я здесь недалеко, так что можете проводить меня, – и улыбнулась. – По пути домой и поговорим.
- Да, конечно… – мне трудно было унять своё волнение, я словно пребывал между небом и землёй. Но постепенно волнение моё улеглось, и я рассказал ей всё о себе, начиная с детства.
- А вот и наш подъезд, я живу на третьем этаже… – сочувствуя вздохнула она, останавливаясь возле дверей подъезда. – Может, зайдёте ко мне? Продолжим беседу за чашкой кофе…
- Я бы с радостью, но… – замешкался я.
- Идёмте! – засмеялась она, подавая мне руку.
- Ваш муж… он может…
- Одна я, Мурад, совсем одна… – глаза её заполнили грусть и боль.
- Как же так… – растерялся я, почувствовав в то же время, как радость охватила меня и счастливо забилось сердце, – такая молодая, красивая...
- Так вышло, что… – прикрыла глаза Мария и горько усмехнулась. – Словом, это долгая история, о которой и вспоминать-то не хочется. Я смирилась и почти о том забыла… Не сейчас… – улыбнулась она и, встряхнув головой, весело добавила, хотя в глазах её всё ещё пряталась грусть. – Ну, проходите.
С этого дня между нами завязалась дружба, и мы начали встречаться. В основном мы гуляли по парку или ходили в гости друг к другу. О других женщинах я больше и не думал – она стала для меня единственной. Время прошло незаметно, и моя вторая летняя сессия завершилась.
- Мария…
- Что?..
- Мне не хочется расставаться с вами… Как только подумаю об этом – мне грустно и больно…
- Мне тоже, Мурад… – почти прошептала она.
- Мария…
- Что?..
- Ты не обидишься, если я…
- Если что, Мурад?..
- Я… я хочу сделать тебе предложение. Выходи за меня, Мария.
- Ты же меня не знаешь ещё, совсем не знаешь, Мурад… – простонала она, прикрывая глаза и прикусив губу.
- Мария, ты… я люблю тебя, я так люблю тебя… С тех пор как я увидел тебя и услышал, мне жизнь без тебя – не жизнь… Я без тебя иссохну, умру – как родник без воды… И это не пустые слова – это голос моего сердца, которое отныне только тебе и умеет радоваться. Да, Мария, в моём сердце одна ты – я думаю тобой, я дышу тобой, я сплю и живу только тобой. Мне ещё никогда и ни с кем не было так хорошо, я впервые в жизни узнал любовь – и я счастлив. Да, Мария, я счастлив, как никогда. Но, как бы я ни был счастлив, мои чувства не могут быть полными, пока… 
- Пока что?..
- Пока я… – освежив грудь глубоким вдохом, я продолжил, – не узнаю тебя поближе… Да, Мария, я люблю тебя и хочу разделить с тобой свою судьбу, и буду бесконечно счастлив, если наши жизни сольются в одну, и пройдём оставшийся путь вместе до конца.
- Мурад, я… я не знаю даже, что тебе ответить…
- Ты… не уверена в своих чувствах?
- Нет… то есть, в том-то и дело, что мои чувства… что ты мне не безразличен, но я боюсь…
- Чего, Мария, что тебя пугает?..
- Ты ещё не всё знаешь обо мне…
- Ты о чём?.. У тебя кто-то есть?
- Нет, Мурад, нет, я одинока – вопрос не в этом… – она прикусывала губы, чтобы унять дрожь.
- А в чём же? Ну, скажи мне… Кто?.. Что может нам помешать?..
- Это… – начала Мария, и, вздохнув, задумалась. По глазам можно было догадаться, что она погрузилась в воспоминания, которые приносили ей боль. – Ты даже и представить не сможешь, что это… настолько оно невероятно и… – встряхнула она головой, как бы отгоняя от себя мысли, приносящие ей боль, а может, и даже само видение, которое, наверное, до сих пор преследовало её. – Извини, мне трудно говорить об этом…
- Мария… мы знакомы уже не первый день, во всяком случае, мне так показалось, что сблизились и душевно, и сердечно… – и вдруг понял, что я и сам говорю совсем не то. – Я думал, что чувства мои взаимны, и мы любим друг друга… – неожиданно высказался я. – Ты стала мне самым близким, единственным человеком в моей жизни, кому я смог доверить все свои сокровенные чувства и мысли. Я рассказал тебе всё и был уверен, что и ты ничего не утаишь от меня. Значит…
- Нет-нет, Мурад, ты не ошибся!.. И у меня в жизни никогда не было друга ближе тебя, и нет… Просто, понимаешь…
- Да, Мария, понимаю и вижу, ты что-то не договариваешь, что-то терзает тебя и мучает…
- Да, это так, ты прав…
- Так расскажи мне, освободи душу – скинь с себя этот груз… Я постараюсь понять тебя и помочь – я пойму… Я же друг тебе, Мария, друг, который очень-очень любит тебя.
- Ах, Мурад, ты и представить не можешь, что это значит… через что я прошла… – и застонала. – Как вспомню – душа уходит в пятки, и сама я не своя, аж грудь немеет…
- И всё же, Мария, ты должна всё рассказать мне. А я уверен, что бы ни было в прошлом, оно не сможет стать преградой, если в наших сердцах зажёгся огонь любви. Или не так?.. – ласково глянул я на Марию. Она кивнула головой.
- Хорошо… – вздохнула Мария, после небольшой паузы, – я всё расскажу, всё, как было, а ты рассудишь… – сглотнув комочек, она добавила. – Но только не здесь, Мурад…
- Не обидишься, если приглашу тебя к себе?
- Нет, конечно, наоборот, я буду рада…
- Ну, тогда едем…

«Родом я из Краснодара, – начала свой рассказ Мария после того, как мы приехали ко мне и поужинали, – там же выросла, окончила университет, поступила в аспирантуру. Вышла замуж… Но через пару месяцев мы расстались. «Не сошлись характерами…» – объясняла я всем. Но причина была не в этом: он не смог подойти ко мне – я так и осталась девушкой. А через год я и познакомилась с Магомедом… – сузив глаза, она задумалась. – Это был настоящий джигит с орлиным носом, и большой любитель весёлых компаний, умел зажигать и всегда бывал тамадой. Он долго ухаживал за мной… – вздохнула она, – и, наконец, сделал предложение выйти за него. И так уговаривал, и сяк… В конце концов я согласилась, – горько усмехнулась Мария. – Я уже устала верить в чувства и ждать любви. «Так бывает только в кино…» - говорила я себе. А родственники твердили своё: «Лучшего жениха не найти…» Магомед был родом из Дагестана, а в Краснодар приезжал на повышение.
Лето было в разгаре. Отметив наш брачный союз в ресторане, он увёз меня с собой. В общении с людьми у него был особый дар. Довольно легко, без каких-либо проблем, он устроил мне перевод в Махачкалу. Вот так я и попала в Дагестанский университет, коллектив принял меня в свои ряды по-семейному тепло и сердечно. Да и с Магомедом вначале всё складывалось настолько благоприятно, что этот брак я считала успешным и была почти счастлива. Может, любви между нами и не было, но и конфликтов почти не было, если не считать разные мелочи, которые знакомы каждой супружеской паре.
Прошёл год, за ним другой. Всё шло хорошо. Кто знает, наверное, в такой же атмосфере мы и прожили бы свою жизнь, как говорится, в любви и в согласии, если б я родила ребёнка. Но, к сожалению, у нас не было детей, а он почему-то был уверен, что вина в этом только моя. Постепенно он начал тянуться к бутылке, стал выпивать всё чаще и чаще. Возвращаясь домой пьяным, он начинал скандалить, упрекая и обвиняя меня. «Со мной всё в порядке, – кричал он, стуча кулаком по столу, – а вот ты бесплодна, как и Сара – жена Абрама …» Дальше – хуже. Стал подозревать Бог знает в чём, начал ревновать меня, выслеживать. «Где была?! С кем встречалась?!» Грубо раздевал меня, искал на теле следы любви, бывало, даже насиловал. А иногда, – то ли тронутый моими слезами, то ли по иной причине – плакал вместе со мной. Но больше всего он унижал меня тем, как бесцеремонно искал на мне следы измены. Заставлял голышом кружиться на столе, разглядывая моё тело и с ужасом приставая к синякам, о которых уже сам не помнил… Я плакала, умоляла его разойтись, оставить меня в покое, если он мне не верит. Говорила, что это унижает и позорит нас обоих. А это ещё больше злило его. Он валил меня на пол, жестоко разрывал на мне одежду и бесстыдно, словно собака какая, совокуплялся со мной. Это был ад. Иногда, просыпаясь от холода на полу, свернувшись ёжиком, я не могла вспомнить, что случилось и почему всё тело так и ноет от боли. И однажды, не выдержав, я сбежала от него. Но он заставил меня вернуться обратно. Дома он обнимал меня и плакал, говорил, что не сможет жить без меня и что он скорее примет смерть, чем откажется от меня. Я долго ещё терпела, жалея его. Но как-то он пьяный ворвался в наш учебный корпус и устроил дебош. С каким лицом шла я в университет на следующий день… Я не могла смотреть никому в глаза. С ним уже бесполезно было говорить, он почти не просыхал – пил каждый день. А пьяный – бил и насиловал меня. У меня больше не было сил, и я была на грани срыва… В тот вечер Магомеда домой привели друзья. Он был настолько пьян, что еле на ногах держался.
- Господи, – невольно взмолилась я вслух, – да образумь же его или разведи нас! Избавь меня от этих мук, от такого унижения и позора!.. Господи, просвети ему душу и спаси нас! Боже мой, и до какой ещё низости может скатиться человек… – я была уверена, что он уже не в силах ничего соображать и потому не слышит меня. – До чего же ты довёл себя?! Ну, почему, зачем?! Зачем ты травишь и себя и меня, зачем губишь ты нас?! До каких пор ещё я должна терпеть всё это, весь этот ад?! Ну, сколько, сколько можно пить?! – Своими подозрениями и ревностью он сводил с ума нас обоих. Свою отдушину я находила на работе, отдавая ей всего себя, а он – в водке.
- Ты что, женщина?! – открыв глаза, вскинул голову Магомед. – Захочу, я ещё литр водки выпью!..
- Ой, неужели… – горько усмехнулась я. Мне хотелось рыдать. Но страха уже не было – ничего уже не было, одна гнетущая пустота и безысходность.
- Что, не веришь?! Неси водку и ты увидишь, как Магомед Халидович умеет пить!.. И я не то ещё могу!.. – и, вскинув указательный палец вверх, разрезал им воздух. Он что-то ещё пробасил и, всхрапнув, уронил голову на грудь. Я хотела уложить его спать, но тут в голову мне стали являться разные идеи, а одна из них просто озарила меня, как свет во тьме – это был какой-то гипноз. И я покорилась…
- Пошли в ванную, искупаешься…
- Водку неси, женщина!.. Кому сказал… ты… жена…
- Идём в ванную, туда и принесу… – тащила я его, с дрожью в теле обдумывая вдруг родившуюся идею. Набрав полную ванну воды, я почти столкнула в неё мужа. После я побежала за водкой. Если в тот момент я и ощущала страх, то это был необъяснимо сладкий страх. Такое же чувство, наверное, испытывает и спортсмен перед схваткой, боясь соперника, но, зная, что преподнесёт ему победа, какие лавры. Я должна была выиграть! На кону была СВОБОДА…
- А можешь с горла?.. – на меня вдруг нашло удивительное спокойствие. Магомед вырвал бутылку из моих рук и оттолкнул меня. Он выпил с полбутылки и отключился, уронив бутылку с оставшимся содержимым в ванну. Я всё ещё пребывала во власти гипноза, который правил мной и действовал. Я была на грани сумасшествия. «Ну же, ну, что ты медлишь?! Действуй, Мария, если не хочешь, чтобы он мучил тебя всю жизнь… Один миг – и ты свободна… Свободна, Мария!..» И всё же, какая бы сила меня не поддерживала, я задрожала всем телом, губы мои тряслись. Набравшись мужества, я двумя руками схватила его за голову и затолкнула в воду – я тряслась, плакала, но крепко и достаточно долго держала его голову. «Теперь отпусти его и уходи – ты свободна» – диктовал мне голос. Но мне не верилось никак в то, что он мёртв, да и не хотелось мне этого…  Я не ведала, что творила… Будто не я это делала, а кто-то другой… моими руками… Мне казалось, что он заснул, что к утру протрезвеет и проснётся совсем другим человеком – мне очень этого хотелось. Я плакала от жалости и боли, думала, сойду с ума. Он даже не в силах был сопротивляться и, скорее всего, так и умер, ничего не осознав. Ещё долго я была в шоке и, наверное, даже никто и не подумал о том, что это я убила его. Все были уверены, что это был несчастный случай.
- Мария… Бедная ты моя, как я понимаю тебя… Как же ты жила всё это время с такой тяжестью на душе?.. Бедное сердце – какая это боль… – я нежно обнял её и прижал к себе.
- Так и жила… – она уронила голову мне на грудь и зарыдала.
Через месяц – в конце июля – мы поженились. Жить решили у Марии, благо и университет был рядом, и парк. А мою квартиру в будущем продали: чтобы издаваться, нужны были деньги. (Да и вообще, наступили такие времена, когда без денег и шагу нельзя было ступить.) Но и вырученные деньги не сильно помогли нам – они обесценились. Около семи лет мы прожили с ней душа в душу, и пролетели эти годы будто неделя…
С работы я рассчитался и по уговору Марии с головой окунулся в творчество, благо у меня появился и стимул – любовь Марии. Знания, стимул и дар – вот самое ценное для творчества. Мария подарила мне настоящее счастье, ибо нет ничего на свете дороже взаимной любви, которая радует, греет и вдохновляет. Мне казалось, что у меня выросли крылья и, если захочу, то могу и взлететь. Я и вправду летал – летал и пел, мои песни слагались в стихи и поэмы. Я настолько окунулся в поэзию – ибо пела душа моя, взлелеянная её душой! – что теперь и пьесы, и даже романы начал сочинять в стихах. Я пел душой, сердцем, каждой клеточкой своего тела. Муза, что дремала в моей груди, наконец-то ожила и потянула меня за собой ввысь. Господи, как я был счастлив! И больше всего радовался я счастью Марии. Наконец-то она ожила и засияла светом, улыбка не покидала её и радовала меня даже во сне. Возвращаясь с работы, она с порога кидалась мне на шею, визжа и мурлыча счастливым котёнком.
«Ну, милый ты мой, неси свои листочки, мне не терпится прочитать, что успел сочинить за последнее время… Ты моришь меня духовным голодом – сколько можно… - щебетала она, целуя меня куда попало – в нос, в губы, в щёки.  Но самым интимным местом она считала шею. Бывало, уткнётся мне в шею и мурлычет, обнимая и лаская меня. – Мурка, милый, какой ты вкусный и сладкий, как приятен запах твоего тела. Господи, так и лежала бы – часами, днями, месяцами… – Скажите, как не петь после такой любви?..
- А я ничего и не писал, всё скучал по тебе… – смеялся я, ответно целуя и кружась с ней по комнате.
- Ай, хватит издеваться надо мной, родной ты мой… – журчала она нежным ручейком.
- Да как я мог писать, когда нет тебя рядом? Ты моя муза и вдохновение моё! Я никто без тебя – нуль… – хныкал я, роняя голову на грудь.
- Ах ты бессовестный! Как ты можешь?! Я душу свою оставила с тобой рядом, чтобы она витала над твоими чувствами и вдохновляла. Сердце я оставила рядом с твоим, чтобы оно грело и радовало. Я любовь свою оставила с тобой, чтобы она влилась в твою кровь, танцуя и пенясь морской волной.
Ты должен был петь, слагая стихи и поэмы, радуя слух мой и глаза, которые видят только одного тебя, слышат только твой голос, любят только твоё сердце и живут только одним тобой. Всю свою нежность оставила я в твоих чувствах, чтобы они пылали огнём, озаряя путь. И ты говоришь… – негодовала она с улыбкой. – Да как ты смеешь?! Где твоя совесть?! Где твой стыд?! Ты потерял меня?.. Как ты мог, любимый?.. Ну, я жду твоего ответа!? Скажи мне, где пребывал твой дух? Какие страны посетил он? В истории попадал какие, над чем он плакал и над чем смеялся? Кого унизил, а кого вознёс? Кого помиловал и кого казнил? Или ж сегодня обошлось без жертв, и все смеялись, шутили и любили?
- Моя любовь, в этих листках ты и найдёшь ответ, – улыбнулся я, протягивая ей своё последнее творение. – Все наши чувства, и радости, и боли, как наши думы, беседы и тревоги – всё это здесь. «Печаль моей любви» - эта драма жизни многие годы жила в моей душе. И только теперь, мне удалось нарисовать картины, где многие узнают себя, а кто-то, может, тихонечко взгрустнёт, кто-то и вовсе от боли зарыдает. А может быть кого-то рассмешит – не каждому дано понять такое, что и страдая можно быть счастливым, когда в глазах напротив видишь счастье, хоть сердце разрывается от боли…
- Скорей, скорей… спешу их прочитать, меня слова твои взволновали.
- Возьми, родная, я их дарю тебе – тебя там больше, нежели меня. Нашей любви я посвящаю драму.
Мария села за стол и начала читать. Вскоре она так расчувствовалась что, не выдержав, поднялась и продолжала читать, расхаживая по комнате. А я в волнении, от нетерпения узнать её мнение, то подходил к окну, то часовым ходил за ней. И не только сказать слово, я не смел даже глубоко вздохнуть, шуметь, боясь встревожить и оторвать её от сказочного мира, в который она ушла вся целиком. Закончив читать драму, она прижала листки к груди и заплакала.
- Что с тобой, родная моя?.. – я хотел обнять её и, прижав к груди своей, успокоить.
- Дай мне… прийти в себя… Помолчим пока… – остановила она меня, протирая пальцами переносицу.
- Что-то не так?.. – в волнении уставился я на неё. – Ты…
- Мурад!.. Родной мой, милый… Это… это же чудесно! Это лучшее из всех твоих вещей! Какой ты молодец!.. Ах, Мурад, любимый… у меня нет слов!.. – она бросилась мне на шею и, обняв, стала осыпать поцелуями. – Эта драма сделает тебя знаменитым! Откроет все двери перед тобой! Это – класс! – и улыбнулась, так и сияя вся счастьем. – Господи, какое счастье, что я встретила тебя! Ты заполнил мою жизнь! Как мне повезло!
- Это мне повезло, солнышко ты моё, – прижал я её к себе. – Если я и написал что-то стоящее, и, если напишу и впредь, то это только благодаря тебе, твоей любви, поддержки твоего сердца, твоей бесценной души…
- Ну что ты, Мурад, любимый ты мой, причём здесь я? У тебя талант!
- Но если б не твоя любовь, если б я тебя не встретил – этого таланта могло бы и не быть, как и этой пьесы. Более того, на эту пьесу вдохновила меня одна ты, твоё чувствительное сердце.
- Написал её ты один, и я горжусь тобой – горжусь и радуюсь. Ах, если б ты только мог знать, как я рада и как счастлива!.. – и тут лицо её исказилось от боли, она схватилась за грудь и осела.
- Мария!.. Что с тобой?! – подхватил я её.
- Нет… ничего, милый… – улыбнулась она, прикусив губу и бледнея. – В груди тут… кольнуло что-то… Ничего, сейчас отпустит… Это, видимо, от радости внезапной…
- Я вызову «скорую» !..
- Да не стоит, Мурад. Что сразу «скорую» вызывать?.. Может продуло просто… Проведи меня до дивана – отдохну полежу и всё пройдёт.
- Мария… ты уверена, что не надо вызывать «скорую»? Может…
- Думаю, что ничего серьёзного… – вздохнула она, опускаясь на диван. Надо признаться, держалась она молодцом и сумела убедить меня. – Такое случается… Я слышала, что чрезмерная радость может вызвать боль… Наверное, так оно и есть. Налей мне стакан воды и дай немного отдохнуть.
К утру, видимо, боль прошла, и Мария с рассвета была на ногах, бодрая и весёлая, как всегда.
- Как ты?.. – улыбнулся я ей, открывая глаза и вытягиваясь.
- Сожалею, мой любимый, что заснула не в твоих объятиях, но сегодня же обещаю всё исправить. Вечером я тебя так расцелую, что мало не покажется – испепелю в огне своей страсти… – рассмеялась она, чмокнув меня в щёку. – А теперь, соня, вставай, пора за стол – завтрак уже готов, милый.
- И когда же ты успела, умница моя?.. – обнял я её и расцеловал.
- Вот и успела, пока ты без меня во сне странствовал… – весело бросила она, расцепляя мои объятия.
- А вовсе и не без тебя… – схватил я её за ускользающую руку и, слегка коснувшись губами её нежно-тёплых пальцев, прошлёпал в ванную.
- Да, я и вправду не придал значения тому случаю, успокоившись и решив про себя, что это скорее всего было воспаление межрёберных мышц. Такие боли часто преследовали и меня… Сердце – я и подумать не мог о том, что в её груди, переполненном жизни, радости, любви и счастья, вдруг может разболеться сердце. С какой бы стати?! Да и сама она больше никогда не жаловалась мне, и даже виду не подавала на то, что у неё пошаливало сердце. А сама, оказывается, знала всё… Да и мать её умерла от разрыва сердца, в 45 лет! А через год у неё не стало и отца – спился и попал под электричку. Такая вот история. Но узнал я обо всём только на днях, когда и ей жить оставалось всего несколько дней. Наверное, она знала об этом, но я, который все эти дни заботился об издании книг и о премьере спектакля, чтобы обрадовать её, даже не думал о том. Я думал только о ней и всё посвятил ей – самому дорогому и близкому человеку для меня на свете, прекрасной моей супруге, спутнику моей жизни и преданному другу, Марии. Но она никогда этого уже не увидит! И зачем мне теперь эта слава?.. С кем мне её делить?.. Теперь совсем другой вопрос волнует меня: «Зачем я ещё живу, зачем, когда её нет? К чему мне эта жизнь?..» Я застонал и, закрыв глаза, вновь отправился странствовать в прошлое…

Однажды у меня с Сакинат был разговор, который меня серьёзно взволновал и удивил.
- Сакинат, а тебе не кажется, что ты мало времени уделяешь ребёнку, и не от того ли ему «садик» стал ближе родного дома? Порой, мне кажется, что ты его и не любишь вовсе, поэтому он…
- Он абсолютно непослушный мальчик и своими капризами и выходками нервирует и выводит меня из себя. Иногда он так меня раздражает, что… - она вздохнула и, выдержав паузу, продолжила, всхлипнув от жалости к себе, - я с трудом сдерживаюсь… От напряжения у меня начинает болеет голова, а ему хоть бы что. А вечерами вдобавок и ты ещё на нервах играешь... 
- Сакиша… я ж тоже человек и тоже устаю – с объекта на объект, разные люди, и этот план… Ты же знаешь, по-всякому бывает… А когда сдаёшь объект, то и вовсе – ни выходных, ни дня, ни ночи. И только мысли о семье греют душу, придёшь домой – хочется тепла, любви, расслабиться, отдохнуть… Уже и не помню, когда в последний раз читал книгу, а раньше…
- Как дураки, стихи друг другу читали… Ха-ха-ха! – рассмеялась она.
- Что в этом смешного?
- Всё! Боже мой, как глупо проводили мы дни, годы… – горько сожалела она.
- Это были самые счастливые дни в моей жизни… – вздохнул и я.
- Нашёл в чём счастье… Эх, и какой же ты наивный!..
- А мне так хочется, чтобы всё это вновь вернулось в нашу семью.
- Что ты имеешь в виду под этим «всё»?
- Тепло, радость и взаимопонимание.
- А ты хоть раз обо мне подумал, о том, каково мне, что у меня на душе творится?
- Я только и думаю о тебе и сыне. А ради кого я живу и работаю?
- Ой, не надо, Мурад… Я знаю, о чём ты думаешь и для чего ты живёшь…
- Я что-то не совсем тебя понял…
- Да неужели?! Жираф бы и то понял.
- Сакинат, зачем… зачем ты так стараешься поддеть меня, унизить?
- Я?! Это я-то унижаю?! Ха… Конечно, ты же только о себе и думаешь – в тебя и сын твой! Так и сводит меня с ума!
- Он же ещё ребёнок… А кстати, это и твой сын… Вспомни, каким ты сама была в его годы.
- Я была послушной, и за любое проказничание получала взбучку. А стоит мне поднять на него руку – ты тут же начинаешь скандалить.
- Ты просто не хочешь найти с ним общий язык, понять его.
- Да-а?! И как это сделать? Может, ты мне это подскажешь, а?
- Почаще проводи с ним время, води его на прогулку, читай книжки, играйся с ним – и увидишь, как всё изменится.
- Вот ты какой умный! А кто же будет стирать? Кто готовить будет? Кто будет ходить на базар, по магазинам? Что – служанку наймёшь? Хм… А кто постель тебе будет греть? Тебе же расслабиться надо…
- Сакинат!.. Хватит!.. Это…
- А, ты уже стал нервным, стал голос повышать… – перебила она меня. – Что, я и это должна терпеть?! Ну-ну, давай, давай, кричи на меня, а может, скоро и руку на меня поднимешь?
- Конечно, всегда виноват я…
- Нет, ради бога, я тебя не виню, как можно… Ты работаешь, и у тебя нет времени не то, что ребёнком заниматься, но даже жене иногда внимание уделить. Конечно, ей одной любви хватит… – сморщила она лицо. – А не кажется ли тебе, что это однообразие и серость жизни могут свести человека с ума?
- Сакинат, я… – этот её вопрос сбил меня с толку, я растерялся и не знал, что сказать. – У нас же ребёнок, мы…
- Ребёнок… - перебила она меня. – А может… может, было бы лучше, если б его вовсе и не было…
- Сакинат!.. Как ты можешь говорить такое? Да я… Всё, что у меня есть – это ты и наш сын!.. А без вас, зачем мне эта жизнь… эта работа?.. Зачем, к чему?.. Без вас я не в силах даже ничего представить! – мне было не по себе. – Я вырос сиротой, я не знал своей матери, но никогда в жизни я не проклинал её и не отвергал. Более того, я всегда в мыслях благодарил её за жизнь, какая бы трудная доля мне не выпала, в какой бы бедности я не вырос.
- Ну и дурак! Я бы прокляла и возненавидела её! А хотя… – но я так и не понял, что она хотела сказать.
- Да, Сакиша, я рос в бедности, но не озлобился, наоборот, я учился любить и прощать – и это было прекрасно. Сострадание и жалость впитались в мою кровь с хлебом, что я ел. Кто-то заботился же и обо мне. Я был одет, был накормлен, у меня была крыша над головой – это и придало мне веру в людей и в Бога. Я помню с детства о том, что человека создал Бог, чтобы украсить мир и не знать одиночества, ибо через человека, через его душу, Бог и реализует себя. Сотворив Адама, Он увидел, что это хорошо, но – чего-то в мире не хватает. Тогда из ребра Адама Бог создал ему пару – женщину – и был тому рад. Он дал им любовь и страсть, и соединил их. И стали они сами творцами жизни…
- Бог… – Сакинат скривила губы. – И меня в детстве пугали им: так не делай, то нельзя… Я верила в Бога и боялась, потому что Бог и страх для меня слились в одно. Но детство осталось позади, и страх исчез, а не стало страха – не стало и Бога.
- Сакинат, ты что, восстала против Бога?!
- Ты говоришь, что Бог создал человека по любви…
- Да, более того, научил и его любить, заложив в сердце искру любви…
- Тогда скажи, почему Он был так жесток, что возложил на наши души непосильную ношу, которая давит человека до нестерпимой боли и сводит с ума? Да, Мурад, да! И потому Кабил* убил брата, что это Бог свёл его с ума!
- Да нет же, Сакинат, ты что…
- Да, да! Видимо, Бог экспериментировал, шутя и смеясь над ним. Он – Милосердный и Милостивый! – по-разному отнёсся к братьям, и Кабил не выдержал этой несправедливости. Это было издевательством! И не Кабил был виноват, а Бог. И это Бог убил Хабила – убил руками Кабила. Да, и я убила бы Патю, если б я могла занять её место, но… – задумалась она и, вздохнув, простонала. – Но Бог уже разделил   все роли… Каждому – своё… - горько усмехнулась она. – Бог оставил мне разбитое корыто, как и моё сердце…
- Опомнись, Сакинат!..  Боже упаси, ты что?! – я был удивлён и разбит её жестокой философией. – Откуда вдруг такой эгоизм и такая агрессивность? – думал я, не в силах определить, с чего это в ней такие перемены.   
- Разве Кабил хотел жертвы? Нет же, он был против жертв, но Бог заставил его     * Библейские Каин и Авель
сделать это… Что это за Бог, который так ненасытно жаждет крови, жертвоприношений? Разве не так? Почему человек должен дрожать от страха? А не        кажется ли тебе, что страх порождает жестокость? Почему Бог так несправедлив, что одни купаются в золоте и роскоши, а другие вынуждены считать копейки, думая только о том, как бы выжить? Так скажи теперь, за что я должна любить Бога, за какие блага Его? За боль и страдания, выпавшие на мою долю, или…
- Сакинат, ты сошла с ума…
- Да, может быть… И обвиняю в этом Бога! Да!.. – закричала она в истерике. – Разве не Бог правит нами?!

Керим Абилов – первым в союзе писателей протянул мне руку помощи. Это с его одобрения приняли меня в редакции. Правда, не всем хотелось тратить своё драгоценное время на чтение произведений неизвестно откуда взявшегося автора.
«А вы знаете, что говорил по этому поводу Лев Толстой?..» – возмущались многие, бросая небрежный взгляд на мои рукописи. Да, я это знал: «Если можете не писать – не пишите…» – вроде этого.
«Почему вы пишете на русском языке, а не на своём?.. Кто вы по нации? Русский язык – это…» – и т.д. и т.п. И я спокойно объяснял всем то, что русский язык и есть для меня самый родной…
«Как?! Вы не знаете своего родного языка?! Ах!..»
«Понимаете… – почему-то оправдывался я, – дело в том, что я не знаю даже, кто я по нации. Я – дагестанец, и этим всё сказано. Родители мои остались неизвестными: я – подкидыш. Да, это так. Меня, новорождённого, оставили у дверей детдома на произвол судьбы – без каких-либо бумаг, без имени и родства. Обнаружила меня Ирина Абдуллаева. Это была русская женщина, отдавшая свою руку и сердце Абдуллаеву Мураду. В этом детдоме я и вырос, мне дали имя мужа Ирины. 
Протянули мне руку помощи и другие писатели, в том числе Н. Турина и М. Алиева. Но для людей творчества наступили тяжёлые времена. Писатели и сами жили небогато, так что увидят ли их произведения свет, зависело от спонсоров.

Это сейчас, умудрённый опытом человек, чьи глаза широко раскрылись на жизнь, познавший истину и радость взаимной любви, я начал понимать то, что моё счастье с Сакинат было всего лишь иллюзией.  Но не тогда – тогда я этого не знал и принимал обман, более того, я обвинил бы любого, кто бы назвал мою жизнь иллюзией.  А если…  Да, а что если б Сакинат не умерла – что тогда? Я так и прожил бы жизнь, не узнав истину? Наверное, ведь многие так и живут, притираются, привыкают друг к другу. Для многих семейные узы – это долг, долг перед детьми, перед обществом… Стоп, стоп, стоп! Общество – а что, разве общество и не есть большая семья, т.е. мы с вами – все? Ну конечно! Хотя, я, кажется, ушёл в сторону от своих мыслей. Причём здесь общество? – возмущался я, отторгая эти мысли, но, в глубине души, понимал, что человек и общество неразделимы и, хотим мы или нет, жизнь окружающей среды – общества! – обязательно сказывается и на нашей жизни. Или, может, это просто-напросто судьба, – думал я, – власть судьбы? И это судьба, чтобы повернуть, изменить мой жизненный путь, забрала у меня Сакинат и сына? А потом, проведя меня, как сквозь дебри, через испытания и страдания, привела к истинной любви, к Любви с большой буквы и к счастью, к огромному человеческому счастью? Это наше счастье было так велико, что для двоих его было слишком много, чтобы дать нам долгую жизнь…  Сакинат – это был первый удар судьбы, и я выдержал его.  И не только уход из жизни жены, но даже и потерю сына, ибо я ещё не был так счастлив, не знал ещё всей истины. Но, узнав истину, счастье и любовь, я уже не мог отказаться от этого, ибо теперь в этом была вся моя жизнь, до последнего мига. Я не в силах оказался жить, потому что был опустошён и физически, и духовно. У меня не осталось никакого смысла жизни – я потерял всё…
Ах, если б она хотя бы родила мне ребёнка, и у меня была бы возможность заботиться о нём, жить ради него, радуясь всему, что напоминало бы мне в нём Марию… Я бы жил, радуясь сиянию любимых глаз, наслаждаясь ароматом тела, нежностью души, живущей духом Марии, жизнью, в которой текла бы её родная кровь. Но я был один и это было ужасно … Пока ещё она рядом, в остывающем теле я всё ещё узнаю её, вижу её, могу ласкать её и обнимать, нежно перебирать пальцами её волосы, любоваться красотой и, как ни странно, даже радоваться ей. Её душа всё ещё витает вокруг, я это чувствую. Но как только люди узнают, что она умерла, они заберут её у меня и предадут земле – я сойду с ума или, в лучшем случае, сердце моё перестанет биться… И пока у меня ясный ум, я вновь кинулся в воспоминания, чтобы передать бумаге нашу любовь, которую я называю Великой Любовью…

 В моей жизни были не только Сакинат и Мария, но и промежуток между ними, в котором… Я стоял возле окна и смотрел на дом напротив. Было около одиннадцати ночи. Во многих окнах всё ещё горел свет, а где-то он тускло мерцал. «Вот за этими окнами, наверное, в это время предаётся любовным утехам не одна супружеская пара… – подумал я и, живо представив их сплетающиеся в страсти тела, сглотнул слюну. По мне будто прошла волна, которая взбудоражила каждую клетку тела. Я взволновался и, невольно сомкнув веки, часто и прерывисто задышал, на губах ожил вкус поцелуя... В возбуждённом мозгу как бы из тумана выплывал образ Ларисы, с которой встречался я больше месяца.  Мы познакомились в рабочей столовой, где она работала и поваром, и официанткой. Но как-то мы встретились с ней в автобусе – вместе ехали домой – и разговорились. Она рассказала о себе, а я поведал ей о своей жизни. Эта тема так сблизила нас, что я и не заметил, как проехал свою остановку. Я жил на проспекте Калинина, а Лариса – на проспекте К. Маркса, в Сепараторном.
«Как хорошо, что мы познакомились поближе, Лариса… – вздохнул я, взяв её руку в свои ладони. – Наверное, это знак судьбы – не кажется тебе?»
- Не знаю, Мурад, что и сказать… – улыбнулась Лариса. – А вот и моя остановка…
- Может… на чашку кофе пригласишь – я буду рад… - посмотрел я на неё, улыбаясь глазами. – А заодно помогу сумки донести. – Был канун Нового года.
- Ну, что, идёмте, раз так настаиваете, – засмеялась она.
- Спасибо, – поблагодарил я её, беря в одну руку сумки с продуктами. – Но с одним условием… – задержал я её руку в своей ладони, выходя из автобуса.
- О!.. И что за условие?
- Мы переходим на «ты».
- М… договорились!.. – она очень красиво смеялась. Лариса ушла от мужа полгода назад и жила с родителями. С мужем они прожили более пяти лет. Но в последнее время он пристрастился к наркотикам, начались скандалы и дошло до того, что из дому стали пропадать вещи. А когда муж втайне от неё продал телевизор, Лариса не выдержала и в слезах ушла от него.
У них был один ребёнок – дочка трёх лет.
Я дал ей свой адрес, а спустя несколько дней и ключ от своей квартиры. Почти каждый вечер – больше месяца – мы встречались у меня. Да, Лариса была красивая женщина, но любви между нами не было, просто одна симпатия. Да, она принимала ласку и подчинялась моим объятиям, но сама оставалась безучастной. А мне одной своей страсти было мало. Так можно любить неделю другую, месяц… Мне этого было мало – я хотел любить вечно, долго и ненасытно… Нет, не покорности я искал, а взаимности, но её не было. Это было одиночество вдвоём…
- Лариса, ты очень хорошая, бесподобная женщина, да и как человек ты добрая и отзывчивая, но… – сделав паузу, я продолжил. – Одно мне не ясно: почему ты так безответна? Я жду от тебя ответной ласки, нежности, тепла… – и хотел ещё добавить «страсти», но не смел. – Мне кажется, что я… – подумав, что лучше промолчать, ибо то, что я хотел сказать, могло её обидеть. – Извини, если…
- Мурад, это ты меня извини, за то, что я так холодна…
- И неужели ты никогда не была в восторге от близости, не знала упоения в любви?..
- Наверное, нет… Я вообще не понимаю, что это, как это бывает…
- О, Лариса, это самое великое наслаждение, которое человек может знать на земле. Это такое сильное, возвышенное чувство, которое как бы пленяет тебя, заставляя временно забыть обо всем: кто ты, что ты, где ты. Оно будто отрывает тебя от земли и уносит в заоблачную высь, я бы даже сказал в рай; мужчина и женщина становятся единым целым, ты как бы обретаешь свою второю половину и в единстве сливаешься в один сладкий комочек. Словом, это чувство захватывает так, что на какой-то миг ты растворяешься во Вселенной, и эта тяга, этот миг, это ощущение становятся настолько сильными, что порой сводят с ума, подчиняя своей власти и разум, и все силы.
- Нет-нет, упаси Бог, ничего подобного со мной не случалось. Но честно если признаться, мне бывает приятно от близости с мужчиной, принимать ласку, нежность и любовь. Вот в этом и есть моё наслаждение…
- А мне бы так хотелось, чтобы ты…
- Да, Мурад, я понимаю тебя, мне всё ясно… Но для этого, наверное, нам пришлось бы влюбиться друг в друга, а это невозможно, пока… – Лариса вздохнула и, закусив губу и раздувая крылышки симпатично правильного носика, отвернулась.
- Пока что, Лариса?
- Ты не обидишься?.. Нет, я не могу этого сказать.
- Но я вижу, что чем-то уже обидел тебя, и хочу знать об этом, исправить свою ошибку.
- А сможешь ли? – отвела она глаза в сторону.
- Постараюсь, – улыбнулся я и, повернув её лицо к себе, поцеловал в сухие губы.
- Ну, хорошо…  –  вздохнула она.  – В пылу страсти на твоих устах одно имя: «Сакиша… Сакиша…»
Я не знал, что сказать. Во мне всё остыло, и моя рука невольно соскользнула с её лица.  А утром, когда я проснулся, Лариса уже ушла.  Ключ лежал на столе. Мы с ней расстались.
А весной…   Я уже и не помню, как я там оказался и в честь чего был тот банкет, где я встретился с женой одного из своих друзей, который к тому времени работал в министерстве. Она обрадовалась мне и пригласила на танец.  В общем, весь вечер мы так и протанцевали с ней.  В вихре вальса она так прижималась ко мне, что от жара её тела во мне всё ходило ходуном. Она чувствовала и видела мою реакцию, это её радовало и веселило. Мне было как-то не по себе. Я знал, что это некрасиво, и только о том и думал, как бы убежать от неё, чтобы при этом она не обиделась. Я решил отказать ей в следующем танце, сославшись на усталость. Но страсть уже разгорелась во мне и, чтобы потушить этот огонь, я насел на коньяк. Да так увлёкся этим, что и не заметил, как опьянел – кажется, мне что-то подсыпали. А что произошло в дальнейшем, я и вовсе не мог вспомнить, разве только некоторые детали и то очень смутно. Очнулся я уже утром, у себя на квартире, в постели, разумеется. Рядом, полулежа и нежными своими пальцами поглаживая мою волосатую грудь, улыбалась Зумруд – так звали жену моего старого приятеля, с кем хоть редко, но всё же общались. А в студенческие годы мы с ним не раз делили кусок хлеба.
- Ты?! Как?! Почему ты здесь?! – схватился я за голову, которая трещала от боли.
- А ты как бы и не помнишь, да?.. – засмеялась она, хитро прищурив глаза. Да, красотой и телом Бог её не обидел. – Вчера-то с тобой и поговорить было нельзя…
- Я что… сразу заснул, да? – облегчённо вздохнул я. Память никак не реагировала на картину прошлой ночи. – А… а кто раздел меня?.. – подняв одеяло, я ужаснулся – я лежал, в чём мать родила.
- Разумеется, сам, милый… – нежно усмехнулась она. – А впрочем, и меня тоже раздел ты… – и снова звонко рассмеялась. – Ты был так нетерпелив, что прямо срывал одежду и с себя, и с меня…
- И я, наверное, заснул, как голова коснулась подушки?.. – мне очень хотелось, чтобы это было так.
- Заснул… - томно взглянула на меня Зумруд, – ну да!.. – и от всей души расхохоталась. – Конечно, заснул, но только ближе к утру, а всю ночь… – и счастливая прикрыла руками лицо.
- Что… всю ночь?.. – мне стало жарко и душно, хотя в комнате такой жары и не было. Во рту пересохло.
- Мы предавались любви… – сладко зажмурилась она, как бы давая мне понять, что эта ночь ей была по вкусу. – Это была бурная ночь… – и опять, уже в который раз, звонко расхохоталась. – Ты был неумолим, страсть в тебе так и кипела, тело моё до сих пор так и ноет…  – закрыв глаза, томно прошептала Зумруд. – Так и хочется, чтобы огонь страсти снова опалил меня…
- Отвернись… я накину халат… – я был в отчаянии.
- А надо ли… Ну ты что, Мурад, стесняешься, что ли меня? Вчера ты вовсе не был похож на стеснительного мальчика… Да ладно, иди, искупайся, а я уже успела, пока ты спал, – погладила она меня по голове. – После душа мы освежим твою память, как бы тело моё не пылало от вчерашней любви… – и многозначительно улыбнулась. – Уж больно ты вчера был хорош…
- А муж, что он подумает? Как… – сказал я, так и оставаясь всё ещё под одеялом.
- Муж что ли? Да он того – тю-тю, – махнула Зумруд пальчиками, – в командировку улетел, на месяц.
- А-а, вот оно что… А как же дети?
- Они у бабушки. Надо же немного хотя бы от семьи отдохнуть… Ещё лет десять и никому уже не нужны будем… – улыбнулась она, и скинув халат (который позабыла Лариса) проскользнула ко мне под одеяло. Я и опомниться не успел. – Ничего, душ подождёт, а я не могу уже ждать… – обожгла она меня. – И ты, как вижу, всегда так и кипишь желанием…
Я вспыхнул, дрожь сладкой истомой пробежала по мне. Стиснув зубы и дрожа всем телом, словно в ознобе, я с огромным трудом выдавил из себя: «Пожалуйста, уходи… Прошу тебя…» – выдохнул я, закрывая глаза.
- Мурад… я… – её тон, голос сводил меня с ума: она просила любви – и я жаждал этой любви, но…
- Пожалуйста, Зумруд… – кажется, всё замерло. Стало тихо, да так, что слышно было, как стучат сердца и дышит грудь. – Извини меня, я был пьян… Действительно, я ничего не помню… – вздохнув, я добавил. – И буду рад, позабыть обо всём, мне очень стыдно.
- Но… – Зумруд хотела что-то сказать, наверное, возразить или переубедить меня, но, молча оделась и ушла, так же молча. Больше мы не встречались.
Воспоминания…
Я ещё минуты две постоял у окна и, раздевшись, лёг спать. Но сон не шёл, видимо, думы мои отгоняли его. Хотелось жить как человек – любить и быть любимым.
Мне нужна была жена – любимая женщина, которая дарила бы мне тепло и ласку, ответно желая их. Только она могла бы остудить и утихомирить мою бурлящую кровь. Да, я нуждался в близости другого сердца, родной души, я хотел счастья, хотел семьи… Но годы шли, а я всё ещё был один.
О, как я страдал всё это время и беззвучно выл по ночам, обжигая жаром холодную постель. Я дрожал всем телом, кусая губы и сжимая кулаками виски, боясь сойти с ума. Не передать словами, что я чувствовал, ибо, чтобы понять моё состояние, надо пережить это, ощутив на своей шкуре, всем своим сердцем – испытание одиночеством. Человек постепенно или привыкает к этому или сходит с ума. Нет, я никак не мог привыкнуть к одиночеству, и вот, чтобы не сойти с ума, я и взялся за перо. Конечно, этот мир был выдуман мной и не мог быть реальным. Но только не для меня – я жил с этими героями, общался с ними. Любил и ненавидел, плакал и смеялся, страдал и радовался. Умирал с ними и вновь возрождался к жизни.
Разумеется, не всё сразу наладилось, и прошло немало лет, пока мы научились жить: ходить, дышать, любить и – быть узнаваемыми. Мария стала маяком моей жизни, светом, который освещал и прокладывал мне путь, когда я рисовал картины реальной жизни. Я и мысли не допускал о жизни без неё, настолько мы были едины с ней. До знакомства с Марией, в период одиночества, понятие о любви для меня было расплывчатым. И только узнав Марию, я узнал любовь, и понял, что любовь есть чудо. Да, это так. Любовь творит чудеса, сливая сердца воедино и даря человеку неземное блаженство. Именно это чудо и сделало меня писателем. И я уверен в том, что, если бы не Мария – ЛЮБОВЬ наша! – никогда не смог бы написать ничего существенного. Чтобы создать произведение искусства, надо любить.
Если до этого я принимал за любовь наслаждение, то после встречи с Марией синонимом любви стало блаженство, рядом с которым может стоять только Эдем – Рай. Мария и стала моим Эдемом. А смог ли бы я познать своё счастье с Сакинат? Могла ли зародиться любовь в наших сердцах? Что мешало нам? Кто знает, может, я и с ней познал бы этот рай, эту близость?.. Стоп, стоп!.. Вот здесь, по-моему, и кроется загадка. Близость – была ли она у нас? Довольствовались ли мы ею? Ну, это, конечно, смотря с какой стороны подходить и что иметь в виду под этим словом. Близость сердец – этого, пожалуй, у нас с Сакинат не было. Физическая близость – да, и она устраивала нас, но душевной близости между нами никогда не было. Это-то нас и разделяло – мы были разными людьми. О характерах я даже и не говорю, наши интересы были абсолютно противоположными. Она мечтала о роскоши и привольной жизни, о богатстве, чтобы не она, а другие ей завидовали. И это было у неё на первом месте. А для меня деньги не имели значения, и относился я к ним, как к некой необходимости. Я никогда никому не завидовал – разве только тем детям, кто знал своих родителей и их заботу – и заботился лишь о благополучии семьи, чтобы они не нуждались ни в чём. Я был абсолютно непритязателен и довольствовался тем, что есть. Сакинат же была непредсказуемым человеком, настроение её менялось, как погода, и поэтому я никак не был уверен в своём завтрашнем дне. Но в то время, живя с ней, я считал себя счастливым и был уверен, что люблю её. Мне так казалось. Это не было счастье, а, скорее всего, страдание… И может, пройдя через это и последующие страдания я и смог понять жизнь, научился любить? А может, благодаря этому пути, этим страданиям, судьба и преподнесла мне такой сюрприз – любовь Марии?
Мы с Марией были друг другу всем, настолько мы дополняли и обогащали друг друга... К несчастью, у нас не было детей, но книги заменяли их нам, мы оба были авторами этих книг – они были плодом нашей любви. И поэтому рядом со своим именем я включил в авторство и имя Марии… Наши сердца стучали в одном едином ритме, и я никак не мог значиться и существовать отдельно от неё. Да, мне без неё не было жизни, ибо она и была моя жизнь.
Мы с ней даже не были мужем и женой по закону, ибо не нуждались в никакой регистрации. Нас поженила ЛЮБОВЬ. И неужели нашим сердцам нужно ещё чьё-то благословение, если небеса сами уже слили их в любви.
Она даже не объяснялась мне в любви, в этом не было необходимости, потому что глаза её объясняли чувства лучше всяких слов. Губы её, как спелые ягоды черешни, были такими же сочными и ждали ласк и поцелуев. Глаза, цвета бездонного неба, каким оно бывает в начале лета, в теплые и ясные дни, так и ласкали, заманивая в свой океан. И я никак не мог насытить свою любовь… Только стоило её нежным губам приласкать мой слух приятно-сладким голосом: «Мурад, милый мой, родной, ты не устал любить меня?..» - как любовь страстной, бурлящей волной охватывала меня с головы до ног, переполняя сердце нежностью. Счастья было – полная чаша. Мы пили из неё, любя и радуясь этой улыбке Фортуны. И даже сейчас, завершая эти строки, я готов простить ей всё – и злой рок! – и говорю: «Спасибо, Фортуна…» У меня был смысл жизни. И моё имя, которым одарила судьба, Мурад – означало желанный. Я не был чужд этому миру, и мне сохранили жизнь – это было желание судьбы: двум разбитым сердцам суждено было встретиться и полюбить.
Может, так оно и было, и я был желанным в этом мире? Но теперь смысл моего существования свёлся к нулю, и никакого желания жизни не осталось. Я был опустошён. Душа моя так и рвалась к тому, что она любила и было желанно. Всё, к чему она стремилась, что она так любила и ради чего жила, мечтала, ушло и находилось теперь за пределами этого мира. И душе моей до смерти хотелось разорвать этот барьер и слиться вновь в одно целое с любовью, с мечтой, ведь жизни без мечты нет…

И тут он как бы услышал голос – это был голос судьбы. «Я помогу тебе и освобожу твою душу из плена тела, но это будет больно…» – «больно» – это было смешно, и тяжёлый смех, вырываясь наружу, сдавил грудь. Он почувствовал боль, стало трудно дышать, да так, что хотелось руками разорвать грудь… Вдруг всё исчезло, он провалился в глубокую бездну…

Тела их обнаружили через два дня. Они лежали рядом. Казалось, что они только заснули, утомлённые любовью. Возле них лежали книги и афиша спектакля «Печаль моей любви».
Говорят, что по окончании спектакля, полный зал зрителей аплодировал стоя, вызывая на бис.

Я поведал вам эту историю так, как она была записана Мурадом, – нас познакомил Султанбек, главный режиссер русского театра, – ничего в ней не меняя. И я уверен в том, что на самом деле всё так и было. И благодарен судьбе и Султанбеку за то, что оказался в тот вечер – после спектакля – в квартире, где и разыгралась вся эта драма. А ведь могло случиться так, что в суматохе эта его последняя рукопись о любви исчезла бы бесследно. И мы никогда не узнали бы эту историю любви…
По окончании спектакля я подошёл к Султанбеку, чтобы поздравить его с небывалым успехом. Принимая поздравления, главный режиссёр улыбался, но я заметил, что глаза его печальны – они таили беспокойство и тревогу.
- А где же сам автор? – спросил я его.
- Хотел бы я и сам знать ответ на этот вопрос, но… – пожав плечи, вздохнул Султанбек.
- А что, ничего не говорил, что его не будет?
- Наоборот, он очень ждал этого дня, и обещал до начала премьеры познакомить меня со спутником своей жизни, с супругой, которую он обожал.
- И что, ты…
- Да, я думаю, раз он не пришёл на премьеру, то на это были важные причины. А какие – я не знаю…
- А может, мы проведаем его, и…
- Спасибо. Я это и хотел тебе предложить…
- Адрес знаешь?
- Да. Надо заказать такси, я сегодня без машины, думал… – стал собираться Султанбек.
- Ну, так я на машине. Едем на моей.

Когда мы приехали, никто из них уже не подавал признаков жизни. Картину печальнее той я в жизни ещё не видел. Он лежал рядом, обнимая её остывшее тело, лицом к лицу… Видимо, он и после смерти не хотел расставаться с ней… Мы не стали их трогать и сразу же вызвали «скорую» и сообщили в милицию. В ожидании их приезда я машинально взял со стола рукопись и стал её рассматривать – «Смысл жизни…». Посоветовавшись с Султанбеком, я положил рукопись в папку. Через несколько дней я вспомнил о ней, прочитал, и, подумав, решил напечатать – чтобы все узнали историю их любви.