Старший брат

«Сыночек, сынок, просыпайся. Просыпайся, соня», - мама склонилась над раскладным креслом, на котором разбросав руки и ноги спал второклассник. Одеяло было сбито на бок и небольшим холмиком лежало под одной ногой. Простынь, постеленная на коврик, который лежал на кресле, заботливо расправленная по всем углам вечером перед сном, к утру была стянута на край кресла и её складки полночи беспокоили мальчишку, который сам и был причиной их образования. «Вставай, пора, уже утро», - повторила мама как-то неуверенно. То ли из-за того, что ей самой было жалко будить так сладко спавшего её первенца, то ли ещё из-за чего-то. Мама не включила верхний свет в комнате, но свет в коридоре из приоткрытой двери падал полоской на её ноги и диагональю на стоящее у стены кресло.
- Проснулся? Давай, иди в туалет, а потом будем чай с тобой пить.
- Не хочу чай.
- А что хочешь?
- Спать хочу.
- Котёнок, я тоже спать хочу, но надо вставать. Тебе надо в школу. Иди умываться, я пасту на щётку уже выдавила.
Взъерошенный после сна мальчишка зевнул, опустил с кровати ноги, нащупал свои тапочки, засунув в правый тапок левую ногу, а правую ногу – в левый, и неуверенной походкой пошёл на свет. Сначала он посидел несколько минут на унитазе, локтями упёрся в коленки, ладошками подпёр подбородок. Трусы сползли и покрыли его ступни, глаза были закрыты. Ему даже начал сниться сон про вчерашний день, про снежную горку, но вошедшая в ванную мама опять разбудила его, на этот раз уже окончательно. Пошли на кухню. Сын залез на табуретку и стал болтать ногами – они до пола не доставали. Мама, увидев разносортицу тапок и ног, определила каждому своё место.
- Вот, ешь, бутерброд, чай. Я тебе ещё бутерброд с собой дам.
- А сколько времени?
- Ты кушай, кушай. Я не знаю, часы у нас остановились, но лучше прийти в школу чуть пораньше, чем опоздать.
- А папа где?
- На дежурстве.
- А когда он будет?
- Вот ты вернёшься из школы и папа будет дома.
- А…
- Господи, да кушай ты уже! Пора одеваться, а ты ещё зубы не чистил!
С божьей помощью оделись. На ногах были валенки, в которые были заправлены школьные синие брюки, надетые поверх нелюбимых всеми мальчишками колготок. Белая рубашка, в бело-синий ромбик кофта, заменявшая школьный пиджачок, так как нужного размера в продаже не нашли. Шуба, купленная на вырост ещё до школы, второкласснику была уже как будто впору, но ещё немного великовата, так что вполне могла сгодится и на следующий год. Меховая шапка с ушами завязывалась на тесёмки под подбородком. На спине - школьный рюкзак, к которому привязан мешок со сменкой - сменной обувью. Не будешь же на уроках сидеть в валенках.
- Всё, сыночек, давай. Учись хорошо, слушайся учительницу, на переменах не балуйся.
- Хорошо.
- После школы – сразу домой.
- А можно я сначала погуляю?
- Нет, сначала домой, покушаешь, сделаем домашку, а потом пойдешь гулять. Понял?
- Понял, понял.
Мать постояла в дверях квартиры, прислушивалась, как её сын валенками почти бесшумно переступал сначала со ступени на ступень, а потом перепрыгивал уже и через ступеньку, спускаясь по лестнице. Дождалась, пока хлопнула подъездная дверь, и закрыла дверь в квартиру. Она была на последних месяцах беременности, которая давалась ей нелегко. Да и бывают ли лёгкие? Может, у кого-то бывают, но не у неё. Муж был военным, служили они (а именно так говорилось – «они», а не только глава семьи) в дальнем гарнизоне. Жили сначала в старых домах, в квартире с подселением, где вода нагревалась в титане, который топили дровами, потом в отдельной угловой квартире, где стена зимой промерзала насквозь и бумажные обои покрывались инеем, и только на восьмом году службы им дали эту – тёплую, не угловую квартиру на четвёртом этаже новой пятиэтажки. Жизнь потихоньку налаживалась.
С человеком, сейчас уходящим в школу, мама и папа уже пару месяцев вели разъяснительно-просветительные беседы, говорили, что он скоро станет старшим братом тому, кто родится у них в семье, что от него ждут помощи, например, он будет сам ходить в продовольственный магазин за молоком.
- И я смогу сам покупать себе конфеты?
- Да, но немного. На сдачу.
- И в игрушечный магазин сам смогу ходить?
- Нет, он далеко.
- А в том доме Таня живёт.
- Какая?
- С моего класса.
- Ну и что?
- А она сама в школу ходит.
- Её дом в другой от нас стороне, игрушечный магазин далеко. А что ты там хотел?
- Не знаю ещё.
- Ну, вот братик родится, сходите с папой и купите.
- А будет братик?
- Да, скорее всего, так врачи говорят.
- А я буду с ним играть?
- Конечно, но не сразу. Он будет очень маленький.
- А что? Он будет играть с моими игрушками?
- Ну, сначала нет, у него будут свои. Ты же не играешь в погремушки? Ты же уже большой.
В это утро «уже большой», одетый в шубу, в рукава которой были вдеты резинки, к которым заботливой маминой рукой были пришила варежки (чтобы не потерялись, иначе – не напасёшься), проскакав через ступеньки по последнему пролёту лестницы, упёрся обеими руками и что есть силы толкнул входную дверь в подъезд. Дверь была в два раза выше мальчишки и была, наверное, тоже в два, а может и в три раза тяжелее его. Даже одетого, со школьным рюкзаком. Взрослые строят мир под себя. Для детей ничего не строят, а если и строят, то всё как-то на вырост что ли. Даже гарнизонный детский сад, в нём были: громадные двери, высоченные подоконники, неподъёмная для детских ног высота ступеней лестниц.
Но святое детство и безмятежная юность не ведают преград, которые создают взрослые. Входная дверь со скрипом, нехотя, но поддалась, из подъезда на улицу вырывались клубы тёплого воздуха, под валенками скрипнул неубранный снег. Перед глазами второклассника предстала снежная целина во всём её великолепии от родной пятиэтажки до... До куда хватало глаз. На прежних местах стояли немногочисленные соседние дома и редкие фонари уличного освещения. На небе сияло несчётное число звёзд, кроме одной. Солнца не было. Но его и не должно было быть за Северным Полярным кругом, где зимой оно почти не всходит, а если и показывается, то только среди дня и на несколько минут.
Было утро как утро, больше похожее на ночь. Обыкновенное. Обычное. Так подумали бы взрослые. А мальчишка обрадовался перспективе пройти не по протоптанным в снегу тропинкам, а пройти первым, оставляя за собой следы, по которым пойдёт кто-то второй, удивляясь: «А кто это был такой, что первым, передо мной прошёл?» А затем пройдут все остальные, которые даже не будут думать о тех, кто проложил эту тропинку. Они будут считать, что тропинка тут была всегда и именно по ней и надо ходить, а как, мол, по-другому. Ощущение первопроходца может понять только первопроходец. Кто им не был – и не пытайтесь! «Мой младший брат пойдёт за мной», - так подумалось будущему старшему брату. Ну, или он мог бы так подумать, если ему самому было бы не восемь, а хотя бы восемнадцать лет.
Второклассник сделал первый шаг, затем второй, потом зашагал, с удовольствием оглядываясь на оставляемые им в снегу следы. Они были красивые, с чёткими краями. Идти, правда, было не всегда легко, в некоторых местах снег был почти по колено и там, вынимая валенки из снега, у него не получалось добиться ровного отпечатка. В шубе и шапке становилось жарковато. По мере отдаления от своего дома он всё реже оглядывался, так как немного устал, да и новизна ощущений первопроходца не длится долго. Последний раз он оглянулся, когда поворачивал за угол соседнего дома. Подъезда, из которого он вышел, уже не было видно, только на четвёртом этаже горел свет. Он знал, что это - окно их кухни, ему даже показалось, что там он увидел маму.
Первопроходец шёл вдоль пятиэтажек, мимо которых ходил всегда в школу. Путь ему был известен и идти было не очень далеко. Он обратил внимание, что из подъездов этих домов тоже никто не выходил. Свет горел только в окнах подъездов и кое-где в окнах квартир. И вообще на улице не было никого. Ну, не совсем, конечно, никого. Ему встретились в снегу свежие следы, они шли поперёк его пути в школу. Это были круглые вмятины, какие оставляют собаки. «А вдруг это – волк?!» - подумал мальчишка. До школы было ближе, чем до дома, и он, как и всякий смелый путешественник, столкнувшийся с опасность, не стал изменять своих планов, а продолжил путь, немного ускорив шаг, а потом перешёл на бег по направлению к школе. Мешок со сменкой предательски бил по спине и болтался, привлекая внимание, и за него волк запросто мог схватить зубами.
Вот уже и калитка школьного двора, ещё немного нетронутого снега, освещённого фонарями, расставленными по углам двора, три ступени, ведущие вверх под козырёк, нависающий над входом в школу. Он двумя руками схватился за деревянную дверную ручку, толщиной с папину руку, приделанную к этой гигантской входной двери. Дверь не поддалась. Он дёрнул со всех сил ещё раз. Тот же результат. Оглядываться было страшно. Вдруг – за спиной волк? Мальчишка от бега запыхался, из-под шапки по лбу потёк пот, потекло и между лопаток, и там, где лямки рюкзака давили на плечи. Понемногу дыхание выровнялось, волк не приходил. Второклассник набрался смелости и оглянулся. От калитки до входа в школу на снегу школьного двора были видны только его следы. Он первым из всех учеников пришёл в школу? Ух, ты! Будет, что рассказать одноклассникам. И Тане, конечно.
Но почему закрыта дверь? Школьник уже не первый год ходил в школу и знал, что у школы не один вход. Дверь, у которой он стоял, была той, через которую ходили ученики. За ней был холл и раздевалка, где зимой он оставлял шубу, запихнув в рукав шапку, и валенки, переобувшись в сменку. Но была и вторая дверь. Через неё школьникам не разрешалось ходить. Кто ходил через неё – второклассник не знал, но сегодня он был не простой ученик, а первооткрыватель, и не было никого, у кого надо было спрашивать разрешения. Тем более, что на улице был мороз, а мокрой от бега и пота спине становилось холодно. Надо было так или иначе зайти в школу – там тепло.
Сойдя с трёх ступеней, мальчишка стал обходить школу слева, мимо занесённых снегом качелей на площадке для игр, двигая ногами как будто он идёт на лыжах, протоптал за собой колею, чем остался очень доволен. Приблизился к заветной двери. Вот и она. Поднявшись на крыльцо, он в нерешительности остановился. Одно дело – быть первооткрывателем, а другое – преступником, ведь школьникам нельзя входить в эту дверь. По крайней мере, не спросив разрешения войти. Значит, надо постучать перед тем, как открыть дверь. Постучал. Потом ещё раз. Никто ему не отвечал. Как же высоко подоконники! Невозможно заглянуть в окно. Что же делать? Он аккуратно, почти как за шариковую ручку, взялся за металлическую входную ручку двери и потянул на себя. Не вышло. Обхватил ручку всей варежкой – тоже не открывается. Да что ж такое! Ох схватился за ручку двумя руками и стал дёргать дверь. Результат тот же. Закрыто. Поколотил в дверь руками – никто не открыл. Пнул пару раз эту дверь, но ногами в валенках пинаться не очень-то и удобно. Все способы были испробованы.
Где-то вдалеке послышался вой собаки. «А может и волка», - подумал мальчишка и стало ему как-то немного страшновато, одиноко и скучно стоять на крыльце, возле ещё одной запертой от него двери. Но с этого крыльца открывался хороший обзор, и волк не застал бы его врасплох. Тем более, что к крыльцу вела протоптанная им колея, похожая на лыжную, может волк подумает, что по ней часто на лыжах ходят люди, может даже охотники, может волк испугается этого и не будет по ней идти и не придёт на крыльцо. «Волк не придёт!», - обрадовался второклассник и, не сходя на всякий случай с крыльца, стал искать себе занятие. Делать было совершенно нечего. Не было ни игрушек, ни друзей, никого не было на улице.
Но! На улице стоял мороз, а ручка двери была металлическая. Конечно, ему было известно, что нельзя на морозе трогать языком железяки, но ведь и пользоваться этой дверью школьникам тоже не разрешалось, а он её даже пинал. Может, попробовать? Тем более, если никто не видит. И аккуратно. Самым кончиком языка. На пол секундочки, не дольше. Первопроходцы – они же и естествоиспытатели. Чем умнее этого мальчишки взрослые, открывавшие и на себе испытавшие лекарства, радиоизлучение, спускающиеся на дно бездны или входящие в кромешную тьму? Или, к примеру, подлетевший к Солнцу на крыльях, приделанных к телу воском. Так вот, не будем осуждать. Сколько простоял мальчишка с приклеенным к ручке языком – никто не знает, свидетелей не было.
В шесть утра, школьная уборщица, приходящая на работу раньше остальных и отпирающая входные двери, была несказанно удивлена, увидев второклассника в таком интересном положении в такую рань. Поскольку промедление было не то чтобы смерти подобно, но явно нежелательно, то она безо всяких разговоров отпёрла своим ключом дверь, аккуратно вместе с дверью отодвинула страдальца и, не закрывая за собой дверь, забежала к себе в техническую комнату и вернулась со стаканом воды. Технология спасения таких бедолаг ей была известна видимо из имеющейся у неё богатой практики. Аллилуйя! Какое-то время мальчишка, сняв с себя в раздевалке шубу, шапку и валенки, с разрешения уборщицы провёл сидя на тёплой батарее, на которой в обычное время никому сидеть не разрешалось и с которой та же уборщица гоняла детей.
На первых двух уроках он не мог разговаривать, так как язык немного опух. На перемене свой бутерброд он отдал Тане. Учительница разрешила ему выходить из класса в туалет после поднятия руки. Он выходил и полоскал язык водой, как и посетовала ему оказавшаяся доброй уборщица. К третьему уроку опухлость стала проходить, а к концу четвёртого совсем прошла. Он только собирался всем в классе рассказать какие геройства с ним приключились, похвалиться, что он был первопроходцем, проложил тропинку к школе, что почти прогнал волка, утаив глупую историю с приклеившимся языком. Как вдруг он увидел, что уборщица разговаривает с Таней, которая при этом поглядывает на него и загадочно улыбается. Оказалось, что она её мама.
После уроков второклассник сразу пошёл домой, без напоминая  сел за домашку и в этот день отказался гулять, хотя вернувшийся со службы папа и предлагал сходить с ним в лес на лыжах, а мама долго не знала о последствиях того, что и будильник, и настенные часы в их доме в ту зимнюю ночь почему-то остановились.
Родившемуся весной младшему брату, привезённому в гарнизон из роддома, находящегося в райцентре, внезапно повзрослевший старший брат, склонившись над детской кроваткой полушёпотом в первую очередь рассказал, что ни в коем случае зимой на морозе нельзя лизать железяку: «И не надо даже пробовать, уж поверь мне, братишка!»