Глава пятнадцатая

Иосифу не спалось, и, чтобы не мучиться бессонницей, он решил почитать книгу Давида Хольцера, купленную перед самым отъездом в город. Небольшая по объёму книга вместила в себя так много ценных и интересных мыслей, что, читая, Иосиф время от времени ненадолго останавливался, чтобы поразмышлять о прочитанном. «Как чудесно написано! — восхищался он, перелистывая страницу за страницей. — А главное, всё просто и доходчиво, без всяких намёков и двусмысленных выражений. Это каким же нужно быть смелым человеком, чтобы, будучи православным священником, написать такую книгу. Да и потом, он ведь ещё сравнительно молодой, а пишет так, будто за плечами у него большая прожитая жизнь».

Иосиф хорошо помнил кареглазого подростка, с которым познакомился в Ольшанке, когда тот приезжал к Мирским на летние каникулы, но с той поры прошло двадцать восемь лет, мальчик давно вырос и превратился во взрослого мужчину, чей живой и мудрый взгляд говорило том, что это человек недюжинного ума и неординарных способностей.

Однако мысли Иосифа были заняты не только Давидом и его книгой, но и Еленой Михайловной. Когда вчера он увидел её, такую восхитительно красивую и величественную, и узнал в ней принцессу своих давних сновидений, он растерялся и с сожалением подумал о том, что уже далеко не молод и вряд ли может рассчитывать на её внимание и благосклонность.

Утром от вчерашних сомнений не осталось и следа, Иосиф чувствовал себя бодрым и уверенным в себе. Быть может, впервые в жизни он прислушался к своему, истосковавшемуся по любви и женской ласке сердцу, и, улыбнувшись, подумал: «Вперёд, рыцарь, не робей!»
С первыми лучами солнца Иосиф был уже в своём великолепном розарии, где росло более двухсот кустов роз самых разных сортов и окрасов. Он любил все цветы, но к розам у него было особое отношение — нежное и трепетное. Розы были для него не только олицетворением внешней, физической красоты, но и символом вечной мудрости и духовного совершенства.
Ухаживая за цветами, Иосиф то и дело поглядывал на часы, с нетерпением ожидая, когда можно будет переодеться и отправиться в гости.
В одежде Иосиф Юрьевич предпочитал свободный спортивный стиль, и когда, в угоду этикету и устоявшимся традициям, ему приходилось надевать костюм и повязывать галстук, который он иначе как удавкой не называл, он чувствовал себя не в своей тарелке. Но предстоящая встреча с Давидом и Еленой Михайловной заставила его забыть обо всех неудобствах. Не мог же он появиться перед ними в старых брюках и видавшей виды рубашке в клеточку.
Побрившись, он надел светлую льняную рубашку с янтарными запонками и новый, недавно купленный — так, на всякий случай! — светло-коричневый костюм. Взглянув на себя в зеркало, он остался доволен своим внешним видом и, улыбнувшись своему отражению, игриво поправил рукой густые серебристо-пепельные волосы.

Прежде чем выйти за калитку, Иосиф снова заглянул в розарий и срезал для Елены Михайловны три великолепные бордовые розы.

Его уже ждали.

— Какая красота! — одаривая гостя обворожительной улыбкой, воскликнула Елена Михайловна. — Нынче мне уже не часто дарят цветы, и для меня огромная радость получить такие прекрасные розы из ваших рук, Иосиф Юрьевич!

Обменявшись крепким рукопожатием, Иосиф с Давидом последовали за Еленой Михайловной, которая сердечно пригласила их к столу. Иосиф был так тронут радушием, с каким его встретили, что поначалу даже не обратил внимания на то, что было подано на обед. Правда, это не помешало ему заметить, что, хотя в скромном ситцевом платьице Елена Михайловна больше напоминает приветливую, гостеприимную домохозяйку, чем оперную диву, выглядит она всё так же восхитительно. Лишь когда все встали из-за стола, Иосиф понял, что сегодня ему открылась ещё одна яркая грань личности этой удивительной женщины — её незаурядные кулинарные способности.

– Оказывается, вы богиня не только на сцене, дорогая Елена Михайловна! – с восторгом произнёс Иосиф. – Вашему кулинарному таланту могли бы позавидовать повара самых знаменитых ресторанов. Все было очень вкусно, большое спасибо!

– Я старалась. И я очень рада, что вам понравилась моя нехитрая стряпня.

Мужчины вышли во двор, а Елена Михайловна, не желая мешать их разговору, осталась в доме, сославшись на необходимость убрать со стола и вымыть посуду.

– Ночью я прочитал твою книгу, — обратился Иосиф к Давиду, когда они присели на скамейку под окном, — и, признаюсь, был поражён тем, как много вопросов, о которых умалчивает Библия и которые никогда открыто не освещаются церковью, ты в ней затрагиваешь. Чтобы написать такую книгу, нужны особые знания, но я сомневаюсь, что их дают в семинарии.

– Мне трудно судить о том, какой получилась моя книга, но, поверьте, в ней нет ничего, что противоречило бы Библии.

– Возможно, однако у меня возникло ощущение, что написанное тобой - это лишь верхушка айсберга. Наверняка, ты знаешь о таких вещах, о которых никогда не станешь рассказывать своим прихожанам.

– А зачем? В наш храм приходят в основном глубоко верующие пожилые люди, и я не смею внести в их сердца ничего, что могло бы хоть в малой степени поколебать их веру. Я стараюсь честно и добросовестно выполнять все предписанные мне моим саном обязанности, но, должен вам признаться, в последнее время я стал замечать, что некоторые мои суждения, касающиеся христианства и современной церкви в частности, не совсем совпадают с мнением высшего церковного начальства.

– Что ты имеешь в виду?

– Ответить на ваш вопрос не так-то просто. Мне не хотелось бы сейчас касаться этой темы, Иосиф Юрьевич, и не подумайте, что я вам не доверяю, просто я сам ещё не до конца во всём разобрался.

— В таком случае не буду настаивать, ведь у нас ещё будет время поговорить на эту тему, и не раз.

– Дело в том, что некоторое время назад я, можно сказать, совершенно случайно, открыл для себя много такого, о чем раньше не знал и даже не предполагал, что такое вообще возможно.

— Случайно, говоришь? Нет, Давид, такие знания никому не открываются случайно. Они даются лишь тем, кто может их понять и готов принять.

- Может быть, не знаю.

- Флориан говорил, что тебя интересует Себастьян?

– Да, очень интересует. Я пытался найти в церковном архиве хоть какие-нибудь документы, подтверждающие его существование, но пока мои поиски не дали никакого результата. Если бы не рассказ нашей, к сожалению, недавно скончавшейся соседки Нины Романовны, я, наверное, оставил бы эту затею, посчитав, что вся эта история – не более чем красивая легенда, придуманная местными жителями для привлечения туристов. А тут ещё перед отъездом Павел Ветров, исконный владелец этого дома, посоветовал мне обратиться за помощью именно к вам, Иосиф Юрьевич. Он сказал, что вы — единственный человек, кто может пролить свет на эту таинственную историю.

– Я польщён! Только нет тут никакой тайны, Себастьян действительно жил когда-то в этих местах, и сохранившаяся до наших дней легенда о его жизни и героической гибели в основе своей правдива, хотя и успела за столько лет обрасти разными домыслами и фантазиями. Многие пытались найти его могилу, но до сих пор это никому так и не удалось сделать, ведь, согласно всё той же легенде, его останки вместе с останками его верных друзей и братьев по оружию были сожжены на костре, и ветер развеял их пепел по долине. До недавнего времени я и сам не сомневался в том, что именно так всё и было, но не так давно, буквально пару месяцев назад, в руки мне попала одна старинная книжечка. Это воспоминания Ярослава Ожеховского, архитектора, по проекту которого строили нашу ольшанскую церковь. Он пишет, что весной 1813 года во дворе церкви состоялось перезахоронение останков некоего С., юноши, погибшего в бою с французскими захватчиками. Так почему бы не предположить, что этот С. и есть Себастьян?

– Всё может быть, но во дворе церкви, насколько мне известно, никаких захоронений нет.

На миг Иосиф задумался, а потом ответил:

- Я вот о чём подумал: последние двадцать лет своей жизни Ожеховский прожил в Париже, и свои воспоминания он писал, будучи уже далеко не молодым человеком, а значит, мог допустить какие-то неточности. Ты утверждаешь, что во дворе нет никаких захоронений? А что, если этого С. похоронили не во дворе, а в самой церкви? Или это исключено?

– Ну почему же? Людей, особо отличившихся перед Церковью, всегда хоронили в храме, недалеко от алтаря, но есть ли такие захоронения в нашей церкви, я не знаю. Возможно, во время предстоящего ремонта нам удастся что-нибудь узнать.

– Очень на это надеюсь.

– Простите мне моё любопытство, Иосиф Юрьевич, но вы что, всю жизнь прожили один, без семьи?

– В молодости у меня было несколько женщин, с которыми, как мне казалось, меня связывали серьёзные отношения, но семьёй я так и не обзавёлся. Со временем я перестал об этом думать, решил, что такому человеку, как я, лучше жить одному. Впрочем, я никогда не чувствовал себя одиноким, ведь своей семьёй я всегда считал Святослава, Веру и Мартина.

– А как вы познакомились со Святославом Константиновичем?

– Со Святославом мы познакомились на концерте в филармонии, хотя до этого иногда видели друг друга в Ольшанке. Нельзя сказать, что мы сразу стали друзьями, но нас сразу сблизило то, что мы земляки, и с первого дня знакомства мы старались держаться вместе. Когда родился Мартин, Святослав с Верой решили тайно окрестить его в нашей церкви, чтобы никто об этом не знал. Ты же знаешь, что такие вещи у нас не особо приветствуются. Они попросили меня стать крёстным отцом мальчика, и я не мог им отказать, несмотря на данное ещё в детстве обещание никогда не переступать порог ни одной церкви.

- А что так повлияло на ваше отношение к священнослужителям? За что вы их так невзлюбили? Почему вы приняли решение никогда не ходить в церковь?

- Это старая история... Мне было девять лет, когда мой отец покончил с собой. Что стало причиной той страшной трагедии, никто тогда так и не узнал. Версий было много, но ни одна из них не имела под собой твёрдого основания, и самоубийство отца так и осталось загадкой для всех, кто его хорошо знал. Лишь спустя много лет мне удалось раскрыть эту тайну. Отец был неизлечимо болен, и, зная, что его ждёт долгая и мучительная смерть, он, чтобы не быть ни для кого обузой, решился на этот страшный шаг. Отпевать самоубийцу священник наотрез отказался и даже запретил хоронить его на кладбище. Это так меня возмутило, что я сжал кулаки и, обливаясь слезами, прокричал: «Будь ты не ладен, старый чёрт! Ноги моей никогда больше не будет в церкви!»

– Всё это очень печально. Но ведь прошло уже столько лет! Может, пришло время забыть старые обиды и вернуться в лоно церкви?

– Я много думал об этом. Но какой из меня христианин, сам посуди: заповеди я не исполняю, постов не соблюдаю, на исповедь не хожу и к причастию не приступаю.

- Это всегда можно исправить, было бы на то ваше желание, а главное, была бы в вашем сердце вера во Христа.

- Я всю жизнь считал, что Христа можно найти везде, не только в стенах церкви, но для этого нужно, чтобы устремления сердца слились воедино с устремлениями духа и разума. Однако сегодня, на старости лет, я, кажется, начинаю понимать, как много я потерял и чего лишился из-за своей обиды на того старого батюшку, который, в принципе, ни в чём не был виноват.

Увлечённые разговором, они не заметили, как во двор вышла Елена Михайловна с плетёной корзинкой в руках.

– Я решила съездить к Наташе. Вот, собрала ей разных вкусностей, а то больничные харчи, небось, рассчитаны лишь на то, чтобы человек не помер с голоду, а ведь ей сейчас нужно хорошо питаться, чтобы молоко не пропало.

Протянув Иосифу руку для прощания, Елена Михайловна произнесла с чувством искренней симпатии: «Была очень рада встретиться с вами, Иосиф Юрьевич! Надеюсь, на сей раз наша разлука не будет долгой, — скоро я опять приеду в Ольшанку. Мне ведь надо привыкать к роли бабушки!»

– Не смею больше злоупотреблять твоим временем, Давид, тем более что тебе ещё нужно подготовиться к вечерней службе. С удовольствием провожу даму до автобусной остановки, если она не против, — произнёс Иосиф, устремив нежный взгляд на Елену Михайловну.

Возражений не последовало. Елена Михайловна взяла Иосифа под руку, и они, улыбаясь друг другу, вышли за калитку. «Давно я не видел маму такой счастливой! — подумал Давид, глядя им вслед. — Справедливости ради надо сказать, они очень красивая пара!»