Электрический эксперимент

Научно-философские наблюдения, изыскания, опыты и умозаключения
11

Выкин сидел. Сидел он за столом. Стол был деревянный, старый и весьма занятой. Он был завален. Завален бумагами (одни кривые, другие прямые, третьи – в клеточку), книгами (в основном энциклопедии и словари) и странными механическими устройствами. Устройства Выкин собирал. Собирал в свободное время, которого у него, по странному стечению обстоятельств, всегда было ровно столько, сколько нужно, чтобы собрать половину устройства. Вторая половина обычно лежала рядом и ждала.
Комната была уютной, но слегка хаотичной. Как и сам Выкин. Как и его борода, в которой, по слухам, однажды заночевала божья коровка.
На столе стояла лампа. Лампа имела абажур. Абажур когда-то был яростно зелёным, как молодая лягушка в гневе. Теперь он выцвел до бледного, задумчивого оттенка, похожего на воспоминание о том зелёном цвете. Свет лампы мягко освещал комнату, создавая тёплую атмосферу, в которой пылинки танцевали медленный, невидимый глазу балет.
— Вот! — воскликнул Выкин внезапно, тыча пальцем в небольшой чёрный выключатель, прикреплённый к краю стола скотчем и оптимизмом. — Если субъект А (я) воздействует на объект Б (кнопка) с силой, достаточной для преодоления сопротивления пружины С, то следствием неизбежно станет прекращение функционирования источника света Д (лампа)! Закономерность! Непреложность!
Он произнёс это с такой уверенностью, будто только что вывел формулу вечной молодости для тараканов. Его пальцы, похожие на задумчивых паучков, медленно поползли к кнопке. Щёлк! Сухой, отчётливый, как треск сломанной спички в тишине библиотеки.
И — о чудо! — лампа потухла. Комната погрузилась в темноту столь мгновенную и полную, что казалось, сам воздух сгустился. Лишь бледная полоска лунного света робко щурилась сквозь щель в шторах, наблюдая за экспериментом.
— Хм, — пробормотал Выкин в темноте, и в его бороде что-то довольное зашевелилось. — Постулат подтверждён эмпирически. Отлично. Теперь… Обратная операция! Если субъект А (опять же, я) повторяет манипуляцию с объектом Б (та же самая кнопка, не путать с соседней пуговицей от жилета профессора З.), то следствием обязано стать возобновление деятельности источника света Д (та же лампа, надеюсь)! Аксиома!
Щёлк! И комната озарилась светом столь яростным, будто лампа пыталась компенсировать секунду темноты вечностью сияния. Выкин улыбнулся. Улыбнулся так широко, что в углу комнаты проснулся и забеспокоился паук, подозревая конкурента.
— Фундаментально! — провозгласил он. — Мироздание покорно кнопке! А теперь… дедукция! Если я нажму сейчас, лампочка обязана потухнуть! — Голос его звучал властно, как у человека, только что подчинившего себе закон Ома. Он щёлкнул. Тьма. Щёлкнул. Свет. Щёлкнул. Тьма. Свет. Тьма. Свет. Как сердце механического бога.
— А если я начну щёлкать кнопкой с частотой, превышающей естественный ритм мигания усталого глаза, — продолжил он, и пальцы его заплясали на чёрной блохе выключателя, — то свет у меня будет мигать, как нервный сигнал гигантского светляка! И будет он мигать до тех пор, пока мне, Выкину, не надоест! Или пока не кончится электричество! Или пока кнопка не устанет! Что маловероятно, ибо кнопка – предмет неодушевлённый и усталости не подвержен, в отличие от профессора З., который устаёт даже от собственного дыхания!
Комната превратилась в подобие дешёвого варьете для одиноких теней. Свет исчезал и появлялся с такой скоростью, что книги на столе казались то толстыми, то тонкими, а механические устройства начинали подозрительно поскрипывать. Выкин сидел, сосредоточенно долбя пальцем по кнопке. Его лицо то вспыхивало в свете, как луна в телескоп, то тонуло во тьме, оставляя на виду лишь кончик носа и блеск одного глаза. В моменты света на лице его застывала довольная, чуть безумная улыбка исследователя, дерзнувшего потревожить основы.
— Контроль! — выкрикивал он в такт щелчкам. — Абсолютный контроль над фотонами! Я — повелитель тьмы и света! Я — дирижёр электрического оркестра из одной лампочки! Ха-ха! Пусть завидует сам Эдисон! Его лампочка горела, а моя – пляшет!
Он щёлкал так быстро, что палец его стал похож на размытое пятно. Свет мигал так часто, что комната начала мерцать, как дефектный кинокадр. В соседней квартире проснулся профессор З. (тот самый, от жилета которого пропала пуговица) и, прильнув к стене, забормотал: «Интересно… Выкин опять экспериментирует? Надо записать…»
Но вдруг. Вдруг что-то пошло не так. Выкин нажал. Щелчок был. А света — нет. Он нажал снова. Щелчок — да. Свет — нет. Нажал третий раз, четвёртый, пятый… Щелчки слышались, света не было. Темнота же висела в комнате плотной, непробиваемой завесой. Лишь слабое, жалобное потрескивание доносилось из-под абажура. «Тррр… цссс… тррр…» — словно лампа из последних сил пыталась чихнуть светом, но не могла.
— Странно, — пробормотал Выкин, перестав щёлкать. Тишина обрушилась на комнату, тяжёлая и недоумённая. — Странно и нелогично! Если я нажимаю на кнопку, то свет должен либо включиться, либо выключиться. Третьего не дано! Это же элементарная булева алгебра! Ноль или единица! Тьма или свет! Чёрное или белое! Где серое?! Кто украл серое?! — Он снова начал щёлкать, теперь с отчаянием. — Щёлк! (Тьма). Щёлк! (Тьма). Щёлк! (Тьма и тихое «тррр»). А почему тогда темно?! Почему не ноль и не единица?! Почему… ничего? Это же нарушение всех договорённостей! Кнопка щёлкает — значит, она работает! Значит, свет должен реагировать! Или… — Голос его понизился до шёпота, полного ужаса, — или свет самоустранился? Объявил забастовку? Требует повышения вольтажа?
Он встал, слегка раздражённый (и сильно озадаченный). Подошёл к лампе. Постучал по абажуру пальцем. Абажур качнулся, издав звук, похожий на вздох пыльной совы. «Тук-тук! Проснись!» Выкин попытался вкрутить лампочку плотнее. Она и так была вкручена до предела. Он потряс лампу. Из неё посыпалась пыль и что-то мелкое, похожее на высохшего мотылька. Он дунул в плафон. Он даже спел лампе несколько тактов бодрого марша, полагая, что ритм может её встряхнуть. Бесполезно. Темнота продолжала властвовать, ставшая вдруг осязаемой и презрительной. Даже лунная щель на стене куда-то исчезла — луна, видимо, тоже не выдержала и спряталась.
— Ну и дела, — проворчал Выкин, отходя от предательски молчащей лампы. — Даже лампочка! Самый элементарный преобразователь энергии! Не может работать по договорённости! Бунтует! Или… ленится? Может, ей просто надоело? — Он потёр подбородок, зацепившись пальцем за бороду. — Надоело быть то нулём, то единицей? Захотелось быть… точкой с запятой? Или восклицательным знаком? Но лампа — не знак препинания! Она — источник света! Её долг — светить по команде кнопки!
Сделав ещё десяток безуспешных щелчков (тьма лишь густела от каждого), Выкин сдался. Он ощупал стол в темноте, нашёл свечу (коротенькую, чуть кривую), спички (одну спичку, остальное — пустое место). Чиркнул. Маленькое, дрожащее пламя осветило его разочарованное лицо и часть бороды.
— Фиаско, — констатировал он сухо. — Великий эксперимент постиг крах. Кнопка щёлкает в пустоту. Лампа хранит гробовое молчание. Электричество, вероятно, ушло пить чай.
Он взял свечу и, с лёгким вздохом (больше похожим на фырканье), вышел из комнаты. В коридоре он остановился, оглянулся на дверь, за которой царила изменчивая, но теперь окончательная тьма. Пламя свечи дрогнуло, отбрасывая на стену гигантскую, карикатурную тень Выкина с невероятно длинной бородой.
— Ладно, — пробормотал он тени. — Завтра. Завтра разберусь. Возможно, потребуется консилиум. Пригласить профессора З. (он хоть и дышит устало, но в электричестве кое-что смыслит). А может… — Голос его стал задумчивым. — А может, и не стоит? Может, это знак? Знак того, что пора перестать тиранить кнопки и лампочки? Пора заняться чем-то… полезным? Например, наконец пришить профессору З. ту самую пуговицу? Или… разобрать пол устройства?
С этими словами он дунул на свечу. Пламя погасло с тихим шипением. Коридор погрузился в темноту. Выкин отправился спать, бормоча себе под нос что-то о ненадёжности материального мира и коварстве электроприборов.
А в комнате, на старом деревянном столе, чёрная кнопка лежала в полной темноте. Она больше не щёлкала. Она просто была. А луч Луны, похожий теперь на кусочек заплесневевшего сыра, всё так же безучастно скользил по полу, освещая лишь пыль и абсолютную нелепость мира.