Я боюсь детей

Научно-философские наблюдения, изыскания, опыты и умозаключения
16

Я детей боюсь. Сильно. До зубной боли. Зубы, к слову, у меня гниют. Но это не от страха. Или отчасти от страха? Неважно. Важно то, что ребёнок — это существо. Существо маленькое, но с глазами. Глаза смотрят. Видят. Запоминают. А потом... потом вырастает. Вот в чём ужас и заключается, понимаете?
Никогда не знаешь, «кем» оно вырастет. Совсем никогда. Взял, например, мальчика Петю. Петя рисует. Рисует котика. Мило. Лапки, ушки, хвостик крючком. Ага. А ты смотришь на этого котика и думаешь: «А вдруг это не котик? А вдруг это чертёж? Чертёж страшной машины? Машины, которая потом, когда Петя вырастет инженером Петром Петровичем, вдруг заработает? И всех раздавит? Или запугает? Или заставит ходить по струнке?» И виноват буду я., потому что я видел этот чертёж! Видел и промолчал! Не остановил! Не вырвал листок! Не засунул его Пете в рот, чтобы он его съел и забыл!
Или девочка Маша. Принесла мне куклу: «Посмотрите, дядя, какая красавица!» А у куклы глаза... стеклянные. Холодные. Смотрят. И я вижу в этих глазах не куклу, а будущее. Будущую Марию Семёновну. Которая, допустим, станет следователем. Или контролером. Или просто соседкой. И эти вот стеклянные глаза будут смотреть на меня из-за очков и допрашивать: «Почему вы в пятницу, семнадцатого, в шесть без пяти, шли не по той стороне улицы? А? Почему?» А я не помню! Но она помнит. Она всё помнит. С детства.
А вот мальчик Никитка. Ничего не любит. Ни во что не играет. Бездельник! Ходит только — руки в брюки. А если руку из кармана достанет — сразу палец в нос. Вроде безобидный мальчик. А годы прошли. Стал начальником. Заходит ко мне в комнату Человек в сопровождении подобострастных человечков. Грудь у него колесом, у сопровождающих — колесом спина. Палец в носу — узнаю Никитку. А Никита Геннадьевич мне: «помнишь дядя, как ты меня за уши тягал, за то, что я козявки ел». И поехало. С работы уволили. Из квартиры выселили. Паспорт съели. И всё — нет меня.
Или Варенька. Мишка у неё. Плюшевый. Носик оторванный. А вырастет — и станет астрономом. Будет сидеть, звёзды считать. А зачем? Кому это нужно? Звёзды — они и так висят. Никуда не денутся. А она считает. Целые ночи напролёт. Глаза красные. И пишет: «Звезда такая-то, величина три целых четырнадцать сотых». Ну и что? Что с этой информацией делать? Положить на полку? Съесть? Непонятно. А ведь могла бы стать, скажем, поваром. Пекла бы булочки. Полезное дело.
Главная же беда — в размерах. Сейчас дитя — вот оно. Вершков три. Помещается под стол. Можно накрыть его газетой, и нет его. Легко контролировать — подал ему кашу — он ест кашу. Не подал — сидит голодный. Простота! А потом — бац! — и он вырастает Просто Большим Человеком. Вот это — самый кошмарный вариант. Он вырастет. Он станет Большим. Наденет большой костюм. Возьмёт в руку большой портфель. Он придёт. Займёт всю комнату. Его локти будут торчать в окна. Его дыхание сдует со стола мою немудрёную еду. Он посмотрит на меня сверху вниз своими мутными, ничего невидящими глазищами и скажет: «А помнишь, дядя, как я к тебе в гости ходил?» И сядет. Просто сядет. На меня. Потому что места больше нет. И будет сидеть. Вечно.
Каждый третий ребенок вырастает в нечто. Нечто с последствиями. И эти последствия потом стучатся в твою дверь. Звонят по телефону. Сидят напротив. Дышат.
Вот и получается — сидит перед тобой комочек плоти. Милый, вроде бы. А внутри — лабиринт. Лабиринт будущих поступков, профессий, глупостей и, страшно подумать, «мыслей». Мыслей, которые ты не контролируешь! Которые могут вырасти во что угодно!
Поэтому я детей сторонюсь. За версту. Вижу ребёнка — перехожу на другую сторону. Если не успеваю перейти — закрываю глаза и стою неподвижно, как столб.
Лучше уж голубь. Голубь — он всегда голубь. Сегодня голубь, завтра голубь. И мысли у него голубиные: «Крошек бы!» Предсказуемо. А ребёнок… Нет, это слишком. Это как держать в руках спящий вулкан в чепчике. Неизвестно, проснётся ли. И «во что» проснётся.