Все начинается с малого

Всё, как известно уважаемому собранию, начинается с малого. Совершенно микроскопического. С мухи, например. А именно: с одной конкретной мухи, принадлежавшей, по всей видимости, к роду «Musca domestica», отряду двукрылых, и отличавшейся необычайной, прямо-таки вызывающей наглостью.
Родион Романович сидел за столом. Сидел и кушал кашу. Каша была тёплая, слегка подсоленная, но главное — она существовала. А над кашей, нарушая гармонию существования каши и Родиона Романовича, кружила Муха. Ж-ж-ж. Ж-ж-ж. Звук этот проникал в ушные раковины Родиона Романовича, спускался по слуховым проходам и начинал скрести ложкой по костяным стенкам черепной коробки. Скр-р-реб, скр-р-реб. Ж-ж-ж.
Она садилась на самый край тарелки, потирала передние лапки. Родион Романович наблюдал. Муха же, со своей стороны, наблюдала за Родионом Романовичем. Или, скорее, за кашей. Но создавалось устойчивое ощущение, что она наблюдала «именно за ним». С нескрываемым презрением. «Вот, мол, сидит, — думала, вероятно, муха, — субъект. Кашу ест. А я тут летаю. Ж-ж-ж. И что он мне сделает? Пальцем ткнуть? Ха! Не осмелится. Он — человек разумный, «Homo sapiens», а я — муха. Пропасть между нами!» Муха, надо полагать, была знакома с некоторыми трудами Шопенгауэра.
Но в тот день, в тот самый миг, когда муха, описав особенно изящную петлю, приземлилась прямиком на кусочек масла, украшавший кашу, — внутри Родиона Романовича что-то щёлкнуло. Не метафорически. Щёлкнуло вполне конкретно, как выключатель. «Щёлк».
Родион Романович отодвинул тарелку. Взял в руки газету «N-ский вестник». Свернул газету в трубочку. Трубочка получилась плотная, упругая, идеальная для совершения определённого рода действий. Родион Романович прицелился. Муха, увлёкшись маслом, не оценила степени нависшей угрозы. Родион Романович совершил взмаховое движение рукой. «Хлоп!». Звук был короткий, сухой, удовлетворительный.
На газетной полосе, повествующей об успехах животноводства, осталось нечто маленькое, тёмное, влажное и уже совершенно нежизнеспособное. Мухи не стало. Он посмотрел на пятно. Пятно смотрело на него. Родион Романович вздохнул. Каша, надо отметить, остыла. Он отодвинул тарелку окончательно. «Ну, подумаешь, муха, — размышлял он, глядя в потолок. — Статистическая погрешность в великом уравнении бытия. Кто их, мух, считает? Минус одна. Сумма не изменилась существенно». Родион Романович, надо полагать, не был знаком с причинно-следственными связями.
Прошло несколько дней. Родион Романович находился на кухне, созерцая процесс закипания чайника (интереснейшее зрелище, особенно когда пар начинает свистеть в носике, как разъярённый паровоз). Вдруг по стене, от плинтуса в сторону буфета, двинулся Таракан. «Blattella germanica», если угодно. Усы у него были такие, что любой кавалерист позавидовал бы — длинные, гордо загнутые, явно ухоженные. Движение его было не просто бегом. Оно было вызовом. Он бежал не «от», а «к». И бежал не просто так, а словно проверял: "Ага, вот стена. А вот буфет. А вот человек. Посмотрим, насколько далеко он позволит мне зайти? Насколько он, так сказать, «терпим»?"
Родион Романович почувствовал знакомое щекотание в области диафрагмы. Раздражение? Да. Любопытство? Безусловно. Но было там и нечто новое — азарт. «Муха — ладно, — подумал он. — Но таракан? Это уже не насекомое, это — нарушитель санитарного спокойствия! Наглец! Он проверяет меня». Родион Романович снял с левой ноги тапок. Тапок был домашний, мягкий, но с плотной, утяжелённой подошвой. Идеальное орудие для восстановления порядка на вертикальной плоскости. Прицелился. Таракан замер, будто почувствовав неладное. «Бам!». Звук был глуше, чем от мухи. На обоях осталось тёмное, слегка выпуклое пятно. Таракан исчез.
От мухи к таракану. От малого к большему. От единицы — к двойке. Математика! Но факт свершился. Это было… «исследование». Исследование собственных возможностей. «На что я ещё способен?» — размышлял он, вытирая тапок.
Ответ прилетел в виде Птички. Не просто птички, а конкретной Синицы («Parus major»), которая облюбовала ветку под самым окном Родиона Романовича. И каждый день, ровно в 5:47 утра, она начинала упражняться в вокале. «Цвинь! Цвинь-цвинь-цвинь!» — неслось в окно, нарушая утреннюю медитацию Родиона Романовича над стаканом чая (он читал, что это полезно). Птичка явно издевалась. Она смотрела ему прямо в глаза своими бусинками и цвинькала ещё громче. «Дискредитация покоя! — мысленно бушевал Родион Романович. — Нарушение тишины в установленное законом время отдыха трудящихся! И главное — наглость».
Однажды утром, после особенно пронзительного «Цвинь!», Родион Романович вышел во двор. Он не был одет по форме (халат, тапки), но это не имело значения. Он подобрал с земли камень. Камень был гладкий, тяжёлый, хорошо лежал в ладони. Родион Романович прикинул траекторию, ветер (слабый, северо-западный), расстояние (7 метров), массу птички (примерно 20 грамм чистого нахальства). Птичка сидела, беспечно чистя клюв о ветку. Родион Романович совершил замах. «Щёлк!» — раздался странный звук, не столько от удара камня, сколько от внезапного прекращения звука «цвинь». Камень угодил точно в синицу. Она камнем же и упала на землю. Наступила Тишина. «Интересный акустический эффект», — отметил про себя Родион Романович, возвращаясь к остывающему чаю. Лестница: Муха, Таракан, Птица. Воздух, Земля, Небо. Логично.
Следующим логичным звеном стал Кот. Не просто бродячий кот, а Кот Систематический. Он каждый вечер, ровно в 21:45, являлся к мусорному баку у подъезда и начинал в нём рыться с методичностью учёного-архивариуса. Шуршал бумагой, гремел консервными банками, издавал недовольные гортанные звуки, когда находил что-то несъедобное. Родион Романович наблюдал за этим ритуалом из окна. «Бесхозное животное, — констатировал он. — Нарушает эстетику двора. Распространяет… распространяет… кошачье настроение!». Действовать нужно было решительно. Он вышел во двор. Кот, погружённый в исследование вчерашней селёдочной головы, проигнорировал его. Родион Романович нашёл палку. Палка была крепкая, сучковатая, длиной примерно в метр. Он подошёл к коту. Кот наконец поднял голову. Его взгляд выражал лишь лёгкое недоумение: «Чего тебе, двуногий? Я занят важным делом, позже заходи — помурлычем». Родион Романович взмахнул палкой. Движение было не столько злым, сколько… административным. Как подписывание резолюции: "Отказать. Уничтожить". Результат был предсказуем и окончателен. Протокол №4 был закрыт.
Собака появилась следующей. Большая, лохматая, бездомная Собака. Она поселилась где-то в соседних развалинах и взяла за правило лаять. Лаять каждую ночь. Не просто лаять — выть, скулить, тявкать, создавая симфонию собачьего недовольства мирозданием. Особенно громко она выла на луну. Родион Романович не спал. Он лежал, глядя в потолок, и считал её «Гав!»: …сто двадцать семь, сто двадцать восемь…». Раздражение переросло в холодную, металлическую ярость. «Акустический террор! — думал он. — Сознательное нарушение сна гражданина! Саботаж трудового процесса завтрашнего дня!»
Он встал. Надел халат. Взял мощный электрический фонарь (приобретённый когда-то на случай отключения света, но ни разу не использованный по назначению). Вышел в ночь. Собака завывала у груды кирпичей. Родион Романович направил на неё луч фонаря. Собака осеклась на пол воя, удивлённо щурясь в яркий свет. В её глазах мелькнуло что-то… человеческое? Родион Романович не стал разбираться. Он поднял с земли увесистую железную трубу, валявшуюся тут же. Подошёл. Собака зарычала, но было поздно. Движение руки Родиона Романовича было отточенным, как у дирижёра, завершающего громкую симфонию. «Трах!» Симфония оборвалась. В ночи воцарилась благодатная тишина. Пункт пять выполнен. Эффективно.
Последней каплей стала Свинья. Не его свинья, разумеется. Свинья соседа, содержавшаяся за забором на крошечном участке. Свинья была большая, розовая и жизнерадостная. И она хрюкала. Хрюкала громко, пронзительно, с каким-то свинячьим упоением, особенно когда её кормили или когда она просто валялась в грязи. Хрюканье это проникало сквозь стены, мешая Родиону Романовичу сосредоточиться на чтении трактата о свойствах пыли (чрезвычайно увлекательная книга). «Постоянный шумовой фон низкой частоты! — диагностировал Родион Романович. — Дестабилизация мыслительного процесса! И главное — «абсолютная бесполезность» этого звука для мировой культуры!»
Он перелез через забор (не без труда, ибо халат путался в ногах). Свинья, увидев его, радостно захрюкала, ожидая угощения. Родион Романович подошёл. В руке у него был нож. Нож для хлеба, но очень острый. Он посмотрел на свинью. Свинья посмотрела на него своими маленькими, глуповатыми глазами. «Хрю-хрю?» — спросила она. Родион Романович не стал отвечать. Он совершил необходимое действие. Оно было быстрым и… на удивление несложным. Хрюканье прекратилось. Наступила тишина, нарушаемая лишь журчанием воды в свиной луже. Шестой этап. Завершён.
Теперь Родион Романович стоит посреди своей комнаты. Он смотрит на свои руки. Они дрожат. Но это не дрожь страха или раскаяния. Это дрожь… осознания. Мощного, вселенского осознания. Он чувствует, как что-то внутри него переключилось окончательно. Шестерёнки встали на новые места. Родион Романович больше не просто гражданин, потребляющий кашу и страдающий от шума. Он — Вершитель Судеб. Исполнитель Необходимости.
А теперь... теперь его взгляд падает на Старушку. Старушку Проценко, Анфису Петровну, с первого этажа. Она стоит перед ним в дверях его квартиры (как она вошла? Он не помнит). Она что-то говорит. О погоде? О деньгах? Губы старушки двигаются, из них вылетают звуки: «…долги возвращать положено...» Но Родион Романович не слышит. Он видит только движение губ.
Он смотрит на её тонкую, морщинистую шею. На вязаную кофточку. На потёртую сумочку. В голове, с чёткостью арифмометра, выстраивается последовательность: Муха (1) ; Таракан (2) ; Птичка (3) ; Кот (4) ; Собака (5) ; Свинья (6). И теперь... Теперь Старушка (7?). Логично. Неизбежно. Как смена времён года или рост волос на голове.
Всё начинается с малого. Совершенно микроскопического. А потом... потом последовательность берёт своё. Просто надо соблюдать порядок. Очередность. И выполнять свою работу чисто.
Родион Романович медленно поворачивается и идёт на кухню. За ножом для хлеба? Или, может, за газетой «N-ским вестником»? Или за топором? Или просто попить воды? Старушка Проценко, Анфиса Петровна, стоит в дверях и ждёт ответа. Она пока не знает, что она – следующий пункт в великом списке Бытия, под номером семь. А Родион Романович уже чувствует знакомый, успокаивающий щелчок внутри. «Щёлк».