Все за одного

По документам значилось: Замужем. Сия бумажная правда, однако, кувыркалась вверх ногами при малейшем соприкосновении с бытием. Ибо не она была за мужем, о нет! Совсем наоборот выходило: муж был за женой. Точнее — при ней. Как прикреплённый предмет.
Когда же случалось мужу подвергнуться обиде — а случалось сие регулярно, ибо мир полон острых углов и тупых людей, — обида могла настигнуть его где угодно: на казённой службе меж стопок бумаг, на тротуаре от неучтивого локтя, или даже в помещении бакалейной торговли, где колбаса показалась недостаточно улыбчивой, а продавец — недостаточно почтительным. Тут же, едва уколотая, его душа выпускала тонкий свист обиды, муж устремлялся домой. Прямым курсом. Без оглядки. Ноги его стучали по мостовой.
Достигнув жены — существа большого объема и тучной комплекции, напоминавшего добротный комод или, пожалуй, холодильник — он начинал жаловаться. Тонким, как паутинка, голоском. Подробно. Обида разворачивалась им, как пергаментный свиток, со всеми мельчайшими подробностями: интонацией обидчика, цветом его галстука, формой облака, плывшего в тот роковой момент над головой.
Жена же его, в глазах, мокрых от этих технических слёз, обиженного супруга вырастала ещё пуще. До размеров, скажем так, значительных. До размеров доброго шкафа. Она брала его — аккуратно в свои ладони, широкие, как лопаты, — совсем как хрупкую вещицу музейного значения — этакую фарфоровую фигурку. Жалела. Тихо так приговаривала: «Тшшш... тшшш... Ути-пути... Обидели птенчика...». Потом укладывала в постель. Надёжно. Укрывала одеялом. Плотно. С подоткнутыми краями. С головой. И он, под сей надёжной защитой, немедля погружался в сон. Сладкий. Видел сны. Возможно, про пряники.
Пока же муж спал, охраняемый одеялом и сновидениями о кондитерском рае, жена совершала следующее логичное действие. Она изымала некий предмет. Предмет, обязанный отвечать двум железным критериям: во-первых, хорошо ложиться в ладонь, заполняя её; во-вторых, обладать свойством Убедительности Непреложной. Скалка, например, подходила идеально. Тяжёлая, деревянная, знакомая. Классика.
Взяв орудие беседы, жена направлялась прямиком к месту возникновения обиды. Разговаривать с обидчиками. Разговор её был лаконичен. Понятен. Лишён многословия. Пять раз постучала скалкой по столу начальника — один раз за каждую слезу мужа — и вопрос решился. В бакалейную лавку зайдёт — весы взвешивают верно, все вежливые. Три раза приложила деревянным оракулом убеждения к спине уличного хама, загородившего тротуар, — и путь стал широк и свободен, как поле. Функция выполнена. Убедительность достигла цели. Точка. Возвращалась домой, ставила скалку на место. Она снова была просто скалкой. До следующего раза.
Если же жена оказывалась занята — скажем, тесто раскатывает в тонкий пласт, или погружена была в размышления о вечном (почему облако плывёт, а стол спит?), — функцию разговора перенимали отпрыски. Сын и дочь. Оба, хоть и подростки, — точь-в-точь в мать: большие, как две копии, тучные, вылитые из одного теста надёжности. Надёжные. Как два шкафа. Брали, что под руку попадётся, что хорошо ложилось в ладонь и обладало массой (молоток — за скалку, чугунный утюг — за молоток) и шли. Говорить. Тоже коротко. Ясно. На языке веса и инерции. Дочь, бывало, предпочитала утюг — он хорошо ложился и напоминал о гладильных процедурах, столь полезных для порядка. Сын же ценил молоток за его универсальность и звонкий голос. Язык предметов был краток и точен. Функция, тем не менее, выполнялась. Порядок восстанавливался.
Крепкая, дружная семья. Все на своих местах. Система работала. Муж — под одеялом спит. Жена — с тестом и скалкой, охранительница домашнего очага. Дети — с наследственной убедительностью в кулаке и готовностью к диалогу. Порядок. Полный и незыблемый. Как скала.