Мужчина и Умные Мысли

Мужчина. Штаны клетчатые, как решето для ловли крупных карасей. Брови его, два мохнатых вопросительных знака, вечно замерли в изумлении перед фактом собственного существования. Звали его, кажется, Иван Иваныч, а может Михаил Викторович, а может, и вовсе не звали. Это неважно. Проворен он был необычайно, особенно когда дело касалось Умных Мыслей.
Умные Мысли, понимаете ли, витали вокруг его головы. Не просто витали — жужжали! Жужжали злобно, как осы в конце августа, раздражённые увяданием мира и отсутствием сладкого. Цель их была проста и коварна: ж-ж-жужжж — и «ужалить» в самое темя! Проникнуть внутрь, обустроиться там с комфортом, развесить дипломы на стенах черепа и пустить корни. Навеки.
Но Иван Иваныч (будем звать его так для порядка) был не лыком шит! О, нет! Завидев издали приближающуюся Мысль — а они являлись в разных обличьях: вот скачет одна на тонких-претонких паучьих ножках, семеня и постукивая; вот плывёт другая на прозрачных, едва мерцающих крылышках, издавая тонкий, назойливый писк; а вон та, самая опасная, — толстая, в роговых очках и с указкой, — пыхтя, катится кубарем, выкрикивая аксиомы, — так вот, завидев сию напасть, Иван Иваныч действовал молниеносно.
Не раздумывая (ибо раздумывать было смертельно опасно), он приседал. Резко. Будто подбирая уроненный бутерброд. А затем — бац! — прыжок вбок! Иногда целая серия прыжков: вбок-вбок-вбок! Как блоха, перед наковальней кузнеца. Или, что случалось чаще, он пускался бежать. Бежал он не по прямой — это было бы глупо и предсказуемо! — а зигзагами. Зиг — и тут же заг! Бежал петляя, как заяц, преследуемый борзыми, но только борзые здесь ползли, летели, кубарем катились и всё жужжали и пищали. Бежал, огибая деревья, причём не просто огибая, а описывая вокруг каждого ствола три полных круга против часовой стрелки — считалось, что это сбивает Мысль с толку, запутывает её неврастеническую геометрию. Он вскакивал на скамейки, пролезал под заборами, заставляя умные мысли пыхтеть, спотыкаться о собственные логические цепочки, терять его из виду в этом безумном балете уклонения.
Умные Мысли пыхтели от натуги! Спотыкались о воздух! Натыкались лбами на невидимые преграды! Теряли из виду проворную клетчатую фигуру. Однажды Мысль, та самая, учёная и в очках, весьма важная, пустившаяся за ним в погоню с криком: «Аксиома! Постулат!» — не рассчитала траекторию. Споткнулась о здоровенный булыжник, лежавший без дела посреди тропинки (подложил ли его Иван Иваныч заранее? Кто знает...). Бдыщь! Сломала ножку — ту самую паучью, правую, третью от края. Упала. Завопила тонким, обиженным голосом, требуя протокола о происшествии и свидетелей. Но свидетелей не было.
А Иван Иваныч тем временем, воспользовавшись суматохой, уже юркнул в ближайшую канаву. Канава была неглубокая, но грязная. Идеальная. Там он немедля накрывался старой газетой. Для пущей маскировки усердно посыпал себя сверху пыльцой одуванчиков, отчего становился похож на куст, поражённый странной жёлтой проказой. И лежал. Не дыша. Притворяясь камнем. Обыкновенным, ничем не примечательным булыжником. Лежал, покуда назойливое жужжание, писк и бормотание (что-то вроде: «неэффективно!», «нерационально!», «нарушена логическая цепочка!») не стихали, удаляясь.
И вот, когда жужжание окончательно стихло, растворившись в мареве обыденности, Иван Иваныч совершал финальный акт побега. Он не вставал — он взрывался из канавы! Как заводная игрушка, стряхивал с себя пыльцу и газетный прах и мчался прочь. Мчался, сверкая пятками так, что искры могли бы высекаться, но не высекались. Он бежал не просто быстро, он бежал с отчаянной скоростью человека, спасающегося от самого страшного — от понимания. Мчался, пока не оказывался окончательно улизнувшим за поворот, в глухой переулок, где пахло кошками и прошедшим временем. Там Умным Мыслям делать было решительно нечего. Никакой интеллектуальной питательной среды! Тупик неразумия. Его крепость.
Мысли же, постояв на опушке, почесав свои лысые или обросшие лбы, беспомощно разводили коротенькими ручонками. «Невосприимчивость», — бормотала одна. «Нерадивость вопиющая», — вторила ей другая. «Антиинтеллектуализм!», — кричала третья, но уже вполголоса, ибо энтузиазм выдыхался. И, махнув на беглеца ручонками, они брели восвояси, понуро шаркая ножками по дорожной пыли, бормоча о напрасно потраченном времени. И, фыркнув, уходили восвояси, теряясь в серой дымке будней.
Так и жил Иван Иваныч в клетчатых штанах, а может Михаил Викторович, в общем, какой-то мужичок. Быстрейший! Хитрейший! Непревзойдённый мастер побега от собственного разума! День за днём, год за годом.
А Умные Мысли... Мысли со временем сохли. Сохли и скапливались у его порога, как назойливые осенние мухи — вялые, потрескавшиеся, покрытые пылью недоумения. Лежали мёртвым, шелестящим ковром — состоящим из обрывков формул, цитат, идей. Иногда хрустели под ногами. И ждали. Ждали своего часа. Или просто не знали, куда ещё деться. А мужичок, осторожно переступая через них, выходя за хлебом, сверкая пятками и глядя на мир вечно удивлёнными бровями.