Невидимка

Он был. Был-был-был. А потом — как-то незаметно перестал быть замеченным. Не то чтобы он растворялся в воздухе, нет! Он занимал место, иногда даже довольно значительное, особенно после обеда. Он наступал людям на ноги, кашлял в самое ухо, чихал в направлении начальства. Но его не замечали. Никто не говорил: «Ах, ты здесь!» или «Сдвинься, Пустотов, ты занял три места!» Его звали, допустим… Впрочем, это было неважно. Имя прилипало к нему хуже мокрой бумаги к ботинку.
Сначала это веселило. В школе учительница математики, «Треугольник» (так её звали за острый нос и вечно поджатые губы), смотрела прямо на него, сквозь него, мимо него, поверх него, и при этом бормотала: «Пифагоровы штаны во все стороны равны...» А он списывал у отличницы Маруси, и Маруся не замечала, будто тетрадь сама собой перелистывалась. В университете он мог проспать всю сессию, а профессор, подписывая ведомость, ставил ему «автомат» со словами: «Ага, Пустотов... Молодец. Ничего не натворил. Идеальный студент. Точка.» На работе в конторе «Т и Сыновья» (торговля скобяными изделиями) коллеги, выпивая чай, часто забывали, что в соседнем кабинете кто-то есть. «А кто там сидит?» — спрашивал главный бухгалтер Серёдкина. «Да вроде никто», — отвечал завхоз Половинкин. «Странно, — качал головой Серёдкина, — а я слышал, как там стул скрипит под невидимой тяжестью... Надо бы смазать».
Но однажды Пустотов осознал: это не особенность. Это полная катастрофа! Он хотел услышать: «Пустотов, привет!» или «Пустотов, ты сегодня похож на вымокшего воробья, но симпатично!» Но мир упорно считал его пустым местом, дыркой от бублика, причём невкусной.
Вечером, в своей пустой квартире (мебель купил по объявлению «Отдам даром, лишь бы унесли»), Пустотов подошел к зеркалу. И увидел… ничего. Точнее, увидел отражение комнаты, дивана, пыльной люстры, даже муха на потолке, но себя — нет. Но не отражался Пустотов. Там, где должен был быть он, зияла аккуратненькая дыра в интерьере. Он пошевелил рукой – в зеркале шевельнулась занавеска. Он высунул язык – в зеркале на столе задрожал стакан. Он закричал: «А-а-а!» — в ответ тихо звякнуло стекло в буфете.
«Э-э-э, — произнёс Пустотов про себя, чтобы не шуметь, – это уже перебор. Это не просто невнимательность соседей. Это физика какая-то… или метафизика?» Он потрогал своё лицо. Лицо было. Нос, щёки, уши — всё на месте. Он ущипнул себя за ляжку. «Ой!» — вырвалось у него, и где-то в подъезде захлопнулась дверь. Он попытался измерить температуру. Градусник показал 36,5.
«Ну что ж, – подумал Пустотов, почесав невидимую затылочную впадину. — Если уж так вышло, надо использовать это с умом. С научной точки зрения. Или хотя бы с точки зрения любопытства».
Первым делом он отправился в булочную. Подошёл к прилавку. Продавщица Людмила Петровна смотрела сквозь него на календарь с котятами. Пустотов аккуратно взял с полки калач. Людмила Петровна вздохнула. Он взял булку с маком. Людмила Петровна поправила причёску. Он взял батон. Людмила Петровна зевнула. Он взял бублик с маком. Людмила Петровна вдруг воскликнула: «Ой, а куда же торт подевался? Совсем сдурела!» Пустотов, довольный, направился к выходу, но споткнулся о кошку. «Караул! Одуванчики летят!» — закричала она, сражаясь с кошкой. Пустотов поспешно ретировался, прихватив с собой бублик с маком. Научный эксперимент показал: быть невидимым — занятие нервное и чревато последствиями.
Попытка подслушать разговор двух важных чиновников в парке привела к путанице. Чиновники говорили о распределении средств на борьбу с кротами. Пустотов, желая записать мысль, полез в карман за невидимым блокнотом и уронил невидимую ручку. Она покатилась и щёлкнула по ботинку одного чиновника. «Крот!» — в ужасе завопил чиновник и пустился наутек. Второй, решив, что это сигнал, последовал за ним, споткнулся о невидимую ногу Пустотова и упал лицом в клумбу с анютиными глазками, которые смотрели на него лукаво и подмигивали.
Одиночество накрыло Пустотов, как невидимый, но очень тяжёлый колпак. Он бродил по городу. Дети, игравшие в салочки, пробегали сквозь него, как сквозь туман, вызывая лёгкое покалывание в области селезёнки. Старушки на лавочках обсуждали его невидимые сквозняки: «Вот дует, дует, а откуда — не поймёшь! Точно, домовой сердится, что ему сметану не ставим!» Однажды он попробовал заговорить с уличным философом, который вещал о мировой скорби у фонтана. «Послушайте, — начал невидимый Пустотов. — А не кажется ли вам, что проблема бытия несколько преувеличена?» Философ оглянулся, удивился, что скорбь заговорила, и ответил в пустоту: «Молодой человек, если вы существуете, что сомнительно, то ваша проблема — частный случай мировой!» И продолжил вещать. Пустотов пнул невидимой ногой невидимый камушек. Камушек полетел и угодил в ведро дворнику. «Курносые черти!» — только и сказал дворник, почесав затылок.
«Довольно!» — решил Пустотов (мысленно, ибо его голос никто не слышал). Он вышел на самую людную площадь, встал на тумбу, где когда-то сидел памятник, но однажды встал и куда-то ушел, и заорал изо всех своих невидимых лёгких: «ЛЮДИ! Я ЗДЕСЬ! ПОСМОТРИТЕ НА МЕНЯ! Я — ПУСТОТОВ! МЕНЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, НО Я ЕСТЬ!»
Толпа бурлила. Одна бабка сказала: «Чувствую, кто-то есть... Дух, наверное. За упокой, что ли, свечку поставить?» Мужчина в шляпе поправил галстук: «Сквозняк сегодня знатный!» С тумбы слетел голубь, недовольный тем, что его место занято чем-то невидимым, но ощутимым.
Тогда Пустотов взобрался на крышу самого высокого здания в городе. Он стоял на самом краю. Ветер трепал его невидимые волосы. Город лежал внизу, как коробка с игрушечными домиками и муравьями-людьми. И тут его осенило, как невидимая молния. Он громко рассмеялся, и где-то внизу разбилось окно (совпадение? не думаю!).
«Быть невидимым — это не проклятие! – провозгласил он пустому воздуху. — Это же… это же колоссальная свобода! Я могу быть везде и нигде! Я — чистая потенция! Я — воплощённое «может быть»! Я — летающий бутерброд из ничего! Мир не замечает меня? Отлично!»
Он не стал шагать вниз. Он шагнул вперёд. Но не вниз, а… куда-то вбок. В пространство между ступенькой и пустотой, между «есть» и «нет».
На следующее утро газеты трубили: «ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ НА КРЫШЕ НЕБОСКРЁБА! НИКАКИХ СЛЕДОВ! КОМПОТ В ТУПИКЕ!»
Очевидцы же рассказывали разное, но одинаково нелепое:
«Он стоял, а потом как махнёт рукой — и нету! Будто ластиком стёрли!»
«Перед исчезновением он широко улыбнулся! Такой зубастый, невидимый оскал! Мороз по коже!»
«Слышали, как кто-то крикнул: «Полетели!» Или «Поехали!» А может, «Бублики!»»
«Дверь на крышу потом сама открывалась и закрывалась целый день! Скрипела, как невидимая старуха!»
И пошли чудеса:
В булочной Людмилы Петровны бублики стали исчезать с лотка с пугающей регулярностью.
Уличный философ у фонтана вдруг начал получать невидимые записки с вопросами вроде: «А если бы колбаса умела думать, о чём бы она думала?» В конце концов он устал отвечать на записки и устроился работать в пельменную.
Старушки на лавочках клялись, что слышат тихий-тихий смешок, когда ветер шуршит листвой.
Пустотов исчез. Или растворился? Кто знает. Но с тех пор в городе стало чуточку страннее, и… веселее. А когда что-то внезапно падает со стола, дверь скрипит без причины, или бублик таинственно исчезает из пакета, люди улыбаются и говорят: «А, это, наверное, Пустотов забавляется. Жив курилка!»
И где-то в пространстве между ступенькой и пустотой, наверное, раздаётся довольное невидимое чавканье. Бублики-то он всё-таки любил. Особенно с маком. Невидимо, но с чувством.