На площади

На площади, где возвышался памятник — величественный конь с всадником, застывшим в вечном порыве, — царила тишина. Сначала было пусто. Потом — тоже пусто. Но если бы кто-то вооружился зорким взглядом, то заметил бы, как камни вокруг памятника начали менять цвет. Они то темнели, то светлели, будто дышали, подчиняясь какому-то невидимому ритму. Это было едва уловимо, словно игра света и тени, но факт оставался фактом: площадь больше не была пустой.
Приблизившись, можно было увидеть, что вокруг памятника собралось стадо удавов. Они лежали, свернувшись в кольца, их блестящая чешуя переливалась на солнце, словно драгоценные камни. Удавы были толстыми, упитанными, и их спокойные, уверенные движения говорили о том, что они не знали ни голода, ни нужды. Их глаза, холодные и блестящие, словно стеклянные бусины, время от времени вспыхивали таинственной искоркой, будто в них горел огонь какого-то скрытого знания.
Удавы что-то бурно обсуждали. Их голоса, если это можно было так назвать, звучали как шелест чешуи по камням, но в этом шелесте угадывались интонации, эмоции, даже страсть. Их шипение, низкое и мерное, наполняло воздух, создавая странную, почти гипнотическую мелодию. Они тыкали пальцами — или тем, что напоминало пальцы, — в сторону горизонта, где за линией домов виднелись крыши птицефабрики. Их движения были синхронными, будто они выполняли какой-то древний ритуал. Казалось, они что-то замышляли, но что именно — понять было невозможно.
Через пять минут обсуждения удавы начали двигаться. Они поползли в сторону, куда указывали их пальцы, их тела извивались, оставляя за собой пятнистый след на пыльной земле. Дорожка, которую они оставляли, была странной: она не просто исчезала, а будто впитывалась в землю, оставляя после себя едва заметный блеск. Казалось, что сама площадь оживала, реагируя на их присутствие.
Стадо удавов двигалось медленно, но уверенно. Их путь лежал к птицефабрике, которая виднелась вдалеке. Её высокие заборы и серые корпуса выглядели мрачно и неприветливо, но удавы, казалось, знали, куда и зачем они идут. Их глаза продолжали вспыхивать той же таинственной искоркой, а их шипение становилось всё громче, словно они пели какую-то древнюю песню.
Наблюдатель, если бы он был на площади, мог бы долго смотреть, как пятнистая дорожка удавов катится в сторону птицефабрики. Но наблюдателя не было. Только памятник, конь и всадник, застывшие в вечном молчании, смотрели вслед удавам. И если бы кто-то мог прочесть выражение на лице всадника, то, возможно, увидел бы там тень тревоги и недоумения. Ведь наступало время обеда.