Пышка-булочка Из цикла Портреты женщин

И под условным прозвищем Пончик запомнилась ему Пышка-Булочка, как он её тоже называл. Говорил ей: У тебя, как у Пончика из книжки про Незнайку, всегда в кармане найдётся кусочек сахарку, который ты предложишь погрызть даже в корзине падающего воздушного шара.

Пожалуй, дольше и чаще других вспоминал он Зою... Будучи голодным — с умилением. За богатым столом в гостях вспоминал с некоторой гордостью: небось, любой из этих салатов Зоя приготовила бы вкуснее. В гостях не всегда бываешь, а голодным частенько — вот и вспомнишь хорошего человека, который бы всё сделал, чтобы вовремя покормить тебя.

А ведь не была она ни толстенькой, ни кругленькой, разве, что называется, приятной полноты. И чувствовалась в её теле рыхлость, мягкость, податливость. Так и казалось, можно изгибать её как хочешь, лепить из неё что хочешь. Наверное, так оно и было...

Стал он как-то замечать, что, после холостяцкого обеда где-нибудь в столовой, ноет у него живот. Поначалу не обращал внимания, а потом всё-таки пошел к врачу. Заподозрили язву и положили на проверку и лечение в больницу почти на пару недель. Не понравилось молодому человеку всё это, но что делать. Ладно, решил, хоть отдохнёт от каждодневной суеты. В любой ситуации нужно уметь отыскать что-нибудь положительное и привлекательное, иначе трудно жить в новых условиях. Взял с собой пяток книг и «сдался» под надзор больничного персонала. Процедуры всякие — это неприятно. Остальное — даже интересно. Врачихи туда-сюда ходят. Сестры, санитарки всякие тележки катают. Все в белых халатиках, у всех ножки из-под них выглядывают, у иных нижняя пуговка не застегнута...

Укол делать приходит красивая молодая девушка — он даже покраснел. Взыграло ретивое, ну, подумал, все силы надо приложить и покорить красавицу. День думал, полночи думал — благо времени свободного сколько хочешь. Думай не думай, всё на свои места станет. Быстро убедился, что равнодушно, а, скорее, холодно на его вежливые слова реагирует. Точнее, никак не реагирует. Приуныл он, понял, что в его положении трудно чем-нибудь удивить красавицу. Хотел уже утешиться — убедиться, что занята — замужем. Окольными путями узнал, что мужа уж точно нет. Тем более азарт появился...

Кончилось тем, что почти все две недели пробовал он «клинья подбивать» к красавице, да ничего у него не вышло. Забыл о пресной вежливости, стал самоуверенно вести себя, чуть ли не развязно — натолкнулся на чуть ли не презрительную молчаливость. Стал деликатнее — подобрела как будто, но и пренебрежение стало заметнее. Позднее он понимал, насколько это естественно, обычно, а тогда никак смириться не мог.

Поэтому и не сразу приметил Зою. Появилась она дня на два позже — к этому времени у него все мысли были заняты красавицей. Конечно, и Зою оценил по своему обыкновению: не красавица, но миловидная и достаточно стройненькая ещё, хотя и чувствуется мягкость, рыхлость. Так и решил: постареет — раздобреет, расползётся. Зоя как будто никак его не выделяла по сравнению с остальными — он её тоже. Зато их «номер первый» пользовался успехом не только у него. Молодой человек, тоже из категории больных, всё норовил с ней побеседовать в коридоре. Пожилой невзрачный гражданин из дальней палаты постоянно ему мешал. Он тоже глаз не сводил ни с нее, ни с них...

Поговорить удавалось редко, да и тогда его чаще ждало разочарование. Она, сама медик, скептически относилась к официальной медицине, и не смущалась, когда это проскальзывало в её словах. Зато заметно было плохо скрываемое восхищение Кашпировским, прочими представителями альтернативных методов лечения, а тем более, модными певичками, заполонившими экран телевизора.

Попробовал разок, тогда еще неумело, обнять, прижать немножко, но почувствовал такое напрягшееся тело, о которое и удариться можно, если поторопишься с подобными любезностями. Естественно, и колючий её взгляд остановил тогда и навсегда.

Так две недели незаметно и пролетели.

Распрощался со всеми тепло. У Зои взял телефон, адрес свой оставил за неимением телефона. Красавица своего не дала, но улыбалась ласково и снисходительно, когда и ей импровизированную визитку сунул в карманчик халата. Расстроенный вернулся домой накануне субботы, просидел весь вечер дома, что не свойственно ему было в то время.

Назавтра спал бы поздно, да разбудил звонок. Вскочил, открыл дверь... Глазам не поверил — Зоя.

— На одну минутку забежала, — говорит, а сама прямо на кухню направляется. Сначала хотел остановить, да вспомнил, что там относительный порядок. — Холодильника нет?.. — никак она поверить не могла. — Ну, ничего, это всё равно надо сразу есть...

И начала доставать баночку, вторую, сверточек, второй...

— Так и знала, что у тебя ничего нет поесть. Что ты собирался на завтрак приготовить, не пойму...

А у меня на столе только пакет с яйцами, да булка хлеба. Ну, чай, сахар — само собой.

— Яичницу сделал бы, — без всякой задней мысли брякнул.

— С ума сошел. На маргарине?.. — увидела и початую пачку маргарина. — Тебе ни в коем случае нельзя так питаться. Разогреешь здесь себе, а я побежала...

— Подожди, — попробовал он остановить, но она уже возле двери.

— Мне на работу, и так опаздываю...

В общем, ушла. Посмотрел он баночки: кашка овсяная, сосиска, творожок, и винегретик какой-то...

Этот винегрет ему и подсказал кое-что. Начал его есть — вкусно. В больнице такой ел. Неужели оттуда, мысль шевельнулась. Потом начал догадываться: винегрет этот появился дня за два до выписки и только у него одного. Тогда он подумал, что это ему особую диету назначили, и успокоился. Значит, она его еще там подкармливала.

Вот, задумался он, как просто — принесла поесть. Смело... А если бы он, как больничная красавица, явное пренебрежение показал и тем навсегда отбил охоту подкармливать?.. Попробовал представить себя надменно отказывающимся от свертков и баночек и... не получилось... Как же можно просто так обидеть такое милое существо: улыбается смущенно, а сама уверенно проходит, раскладывает — не сомневается, что так и следует себя вести. Нет, в больших серых глазах тревога чувствовалась. Правда, чего же ей было волноваться — в больнице он очень ласково с ней разговаривал, просил посидеть подольше с бедным больным. Понятно, чего она больше всего боялась. Мог ведь он и не один оказаться, хоть и поведал ей про свою одинокую жизнь. Верь им только, небось, подумала. Телефона нет, а подруга с утра в квартире и окажется...

Позвонил ей, естественно, в тот же вечер, поблагодарил, прикинулся еще ослабленным после болезни — просил прийти забрать свои пустые баночки завтра. Хотел ближе к вечеру устроить встречу — не получилось. Не убедительно придумал какую-то свою занятость с утра и согласился на середину воскресного дня.

Теперь он не спросонья встречал свою посетительницу. В квартире навел почти идеальный порядок, сам «примарафетился»: свежая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, свободно болтающийся галстук, брюки и легкие туфли вместо комнатных тапочек, — все это, по его мнению, должно было изображать деловитость, легкую небрежность, озабоченность важными делами, накопившимися за дни лежания в больнице, и в то же время — аккуратность и элегантность. Как восприняла она — он так и не понял.

Снова быстро сбросила у порога обувь и с пакетом в сторону кухни направилась. Разрушила все планы: думал он сразу провести ее в комнату, где у него на журнальном столике конфетки лежали, апельсины... Они — даже в единственной у него хрустальной посудине. Расставила баночки, разложила свертки, хотела прежние забирать, но он вмешался.

— Так, Зоя, милая, как хочешь, а хоть присядь у меня на минутку... Да не здесь, пойдем в комнату. Вон твои баночки — заберешь, а эти поможешь мне разогреть. У меня обязательно подгорит или не догреется, а я как раз голодный...

Тут она засуетилась, стала по сторонам озираться.

— Где у тебя кастрюльки? Сковородка?...

Через минуту в кране журчало, на плите шипело, на столе звенело. Всё, что там появлялось, он относил в комнату. Вскоре и сами они пошли туда.

— Мне не надо, я не буду, — увидела Зоя вторую тарелку с вилкой. И совсем уже категорично, уверенно сказала: — Тебе нельзя шампанское ни в коем случае...

Он поставил бутылку на стол.

— Не открывай, я не пью совершенно, и пробовать не буду, а тебе нельзя...

Как ни старался, не уговорил шампанское открыть. Предложил хоть в честь её выпить самому рюмку водки из початой бутылки — не одобрила.

— Что ж ты, в одиночку будешь пить? Нежелательно тебе никакого алкоголя. Вот выпей бульона овощного с постной курицей. Котлета тоже не жирная, на пару приготовлена. Батон у тебя какой твердый... Впрочем, черствый хлеб даже полезен, только бы не заплесневел. Начинай с винегрета, а пюре с котлетой будешь...

— Без тебя мне кусок в горло не лезет, — возмутился он, — составь компанию хоть по бульону.

Налила и себе полчашечки. Не успел он оглянуться, как под её руководством почти все подчистил. Сама же поклевала, как птичка, винегрета да апельсин съела. Конфет в сумочку насыпал, потому что всё порывалась идти...

Остался один, выпил немного водки, закусил котлеткой, задумался.

Приятно. Заботлива и не навязчива. Глупости не болтает. На попытки шутить улыбается, восхищенно глаза свои большие и серые еще больше распахивает. Не то что та, красавица больничная... Окажись тут, сидела бы, словно аршин проглотивши, полупрезрительно на обои косилась бы, изредка меня бы «взором пронзала», после самого лучшего анекдота ухмылялась бы слегка...

Вышел на работу — питаться стал по-прежнему, по-холостяцки. Но за две недели раза три забегала она к нему со своими сверточками. «Неудобно мне, просто так зайди, без ничего», — пытался увещевать ее, но не помогло. Конечно, компенсировал, в основном хорошими конфетами. Любила она их, хоть и не афишировала свою маленькую слабость.

С каждым днем сидела подольше. Собиралась домой медленнее, сокрушаясь, что завтра рано вставать. Теперь приходила вечером — провожал до остановки, целовал на прощанье в щечку. На обратном пути себе удивлялся: совсем недавно сидел рядом с ней на диване и чувствовал себя деревянным, а сейчас хоть беги за автобусом, на котором уехала. И понимал себя. Стань раскованным — всё изменится. А иной раз так хочется, чтобы блаженно-умиротворенное состояние продолжалось и продолжалось. Будто пригреешься на заднем сиденье автобуса и, кажется, ехал бы да ехал, но надо выходить...

Наконец пришла она в субботу после обеда да еще на праздник энергетика, к которому он имел причастность по работе. Видно, этот незначительный повод и создал особенную атмосферу в тот день. Помимо привычных винегретов и котлеток принесла она еще каких-то особенных, прогибающихся под пальцами и тающих во рту булочек. Разумеется, собственного изготовления. Вздохнув, разрешила ему выпить водки, но сама так и отказалась от всякого спиртного. Смаковал он её кулинарные изделия, хвалил, она уже привычно для него распахивала шире свои серые глаза. Тогда и назвал он ее своей Пышкой-Булочкой. Сидели рядом — притянул к себе ближе и почувствовал, как её тело подается под пальцами. Не удержишься тут, начнёшь легонько мять это нежное «тесто»...

И такое оно оказалось податливое — лепи любую булочку, пышку, ватрушку. И губы — будто из мягчайшего пластилина — бесконечно растекаются и не могут растечься и от самого слабого прикосновения, и от сильного...

Ушла она поздно. Намного позднее уснул он. Все смаковал в воображении вечер с «булочками». То-то же, не то что бы с той, больничной красавицей. Ту, помнилось, и чуть-чуть не сомнешь — жесткую, неподатливую, сталистую, как проволока…

Словно ничего и не изменилось, когда дня через три забежала она на минутку. Опять баночки, сверточки. Потом уехал он в командировку —ненадолго. Приехал, а у нее кто-то из родни умер. Через месяц ему пришлось поехать на отраслевые курсы повышения квалификации в Ленинград.

И именно там часто думал он о различных материалах в условном ряду между сталью и пластилином. Много их, хороших и похуже. К примеру, золото — материал красивый, достаточно прочный, пластичный, долговечный. Короче, почти идеальный, а потому и редкий. В жизни с другими материалами сталкиваешься. Например, дерево, оно вокруг человека. Теплый, крепкий, но податливый материал, приятно с ним и работать, и, отдыхая, любоваться его естественной, привычной красотой…

Короче, за ту зиму в разъездах и заботах забыл он вкус замечательного винегрета, но Зою вспоминал. Отмечал, что она не восхищалась всякими «чуваками», чем-то заряжавшими с экрана воду, и даже к певичкам относилась равнодушно, хотя слушала их, кажется, с удовольствием. Любила детей… Пожалуй, и предназначенную ему порцию потратила бы им на угощение. И они её любили, сразу привязывались, как к родной матери, не сразу отрывались от неё… Вот и он чувствовал, что боится привязаться, прилипнуть к ней, а потом понять, что пора отрываться… Чем позже бы наступил этот момент, тем болезненнее был бы он для обоих…

И через год вспоминал не раз. Мысленно задавал вопросы. Как же она живет после их недолгих встреч?.. Кого кормит булочками?.. Кто лепит из такого податливого материала дополнение себе, чтобы создать идеальную пару?.. Или уже вылепил по своему вкусу?..