Книга лжизни

2025 г., Ощепков, А. С.
Книга лжизни
Серия «Четыре времени сингулярности», том 2 (весна)

Действие происходит в тридцатых годах этого века. Очень многое вдруг изменилось в мире, по крайне мере в тех его гранях, которые фигурируют в романе. Аспирант Академии Изысканий получает своё первое дело и вовлекается в несколько дней утомительной, но поучительной гонки. Его цель – выяснить личность участника сходки, в результате которой пошатнулись основы всех пяти стран мира. В течение всего дознания его не покидает ощущение, что он точно не преследователь. Но вот жертва он или просто разменная пешка, ещё предстоит выяснить.   




Лжецу нужна хорошая память.
Марк Фабий Квинтилиан


Глава весна1. Нападение на символ веры в Фольмельфтейне

Я стою у высокого, в мой рост, окна. Окно неширокое. Я плюс я не влезем. Удобное: можно улечься животом на толстенную нагретую солнцем каменную поверхность, оставив голые ступни на деревянном полу, опереть на локти голову и крутить её медленно из стороны в сторону с уютно уложенным в ладони подбородком. Но аромат с улицы – торопящий. Он ломает мой темп. Тут и весна заметила мой непостоянный взгляд и заговорила со мной. Весна – это такое место под Солнцем и Луной, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью. О, вы, на­поминающие о весне, не умолкайте!

* * *

Наша башня номер семь – угловая. Обе крепостные стены, и слева, и справа, уходят по отношению к стреле моего взора назад, не давая внутригородскому быту перекрыть вид на лес. Прямые кедры благородной стеной шагах в пятидесяти. В бесконечности за лесом отроги Великой горы. Широкий крепостной ров высох, зарос и превратился в грандиозный земляничный овраг. Противоосадную дисциплину нет смысла поддерживать – целое поколение воспиталось с тех пор, как в армейских соединениях появились артиллерийские расчёты. Пусть не с первого выстрела и даже не с десятого, но они способны проломить стену в любом месте, а поверх стены, широкой дугой, забросить на произвольный целевой дом зажигательную бомбу. Мощный мост, когда-то ведший через ров, стоит без дела. Воды под ним нет, а за ним (что важнее!) нет открытых ворот в башне.

Из высокого окна я вижу, как между лесом и стеной двигаются по широкой тропе: крестьянская телега, группа пыльных стражников с понягами, пара дюжин местных без поклажи. На телеге лежат тремя стопками тележные колёса. Я с удовольствием смотрю на это проявление разделения труда. Кузова для телег делают здесь, в городе. Колёса, как видно, – в какой-то деревне. Почему, интересно? Что такого особенного смог придумать деревенский мастер, что позволило ему поставить производство колёс на поток по более выгодной цене?

Высокие стены из черных каменных глыб утратили военную ценность, но задачи обеспечения правопорядка продолжают выполнять. На входе в город, на всех пяти воротах выборочно досматривают. Ближайший проезд – в трёх башнях отсюда, и мне не видно и не слышно привратной сутолоки. Когда-то и в нашей башне был проход и дозор, но каменную кладку дополнили, оставив лишь низкую, не выше подбородка, железную дверь, которую на моей памяти ни разу никто не открывал.

* * *

Теперь здесь дормиторий, и я, аспирант Академии изысканий, тут живу. На верхнем, пятом этаже. Я разогнулся обратно в полутёмную комнату, потянув за собой деревянные ставни. Жалко перекрывать путь солнышку, но мне уходить, а облака в небе хоть и редкие, но слишком тёмные, чтобы совсем не опасаться за весь грядущий день сильного косого дождя. В соседней шестой башне в окнах витражи, защищающие от непогоды, но пропускающие свет. Это приятно, но даже если бы у меня были лишние десять тэллеров в селену за постой, я бы туда не переехал.

Дело в том, что наша Септумпорта сужается кверху и заканчивается высокой изящной крышей, напоминающей край резца краснодеревщика. Я черепицу непосредственно из комнаты могу потрогать. Соседняя же башня – цилиндрическая. Вместо крыши там наблюдательная платформа для стражи. Кроме того, верхний жилой этаж много шире нашего. Там у меня было бы больше соседей. А я соседей не люблю. Я вообще существо осторожное. На случай непрошеных гостей я хочу иметь брусок из лиственницы, в пару ладоней толщиной, чтобы запереть дверь и выкупить несколько минут, пока я достану верёвку из тайника. Или оружие; это от ситуации будет зависеть.

Обустройство тайника – большая проблема. Нельзя просто захотеть. Не в нашем мире. Такое намерение должно быть исключено. Если тайник сам образовался, в силу каких-то сторонних обстоятельств, то его использование может быть расценено как преступление, наказуемое не казнью. А при наличии золота на стряпчего, можно рассчитывать выскочить сухим из воды. Поэтому – черепица, до которой можно дотянуться рукой. Я два битых года птиц прикармливал, чтобы они там гнездо свили. Учитывая мои доходы, я недоедал из-за пернатых обжор. Но безопасность превыше всего. А сосед – вынужденное зло. Это первый кандидат на роль разорителя моей тайны.

* * *

Скрипучесть деревянных половиц во внешнем коридоре мне лояльна – предупреждает о визитах с пяток ударов сердца загодя. Я успеваю отойти от окна и взять в горсть орехов; лязгает замок; в комнату входит сосед, Бозейдо.

Он, как и я, аспирант и, я так полагаю, тоже неудачник: дешевле нашей каморки ещё поискать. Долговязый, плохо бритый индивид. Сутулится; ноги не до конца распрямляет в нужной фазе шага. Мышечный каркас крепкий. Талантлив. Мне до него далеко. На курсе голов в пятьсот, сложнейшие конкурсные задачи в полном объёме неизменно решает лишь он. При этом он неуспевающий, ведь лишь за конкурсные задачи платят звонкой монетой. С наставниками, рутинно ведущими курсы, Бозейдо не может сойтись характерами. Одарённый, ухабистый, вздорный. Вообще, подозрительный.
— Пришли дурные вести, в почте, — ворчит он и растягивается на тюфяке, молнией скинув чёрные сапоги и уперев пятки в приставленный к стене сундук. Увидев мою кислую физиономию: — Ох, Царица нитей небесных, поясничаю…[Перевод с языка, на котором говорят Жеушо и Бозейдо, сложен. В данном случае имеет место попытка перевода намёка, сделанного Бозейдо, дескать он шутит, конечно, но при этом он подготовлен, то есть подпоясан. Чем подпоясан? Нитью лжизни, конечно.] …Не знаю, что там.

В его фразу встроен тот смысл, что ему не жаль, что он сразу не посмотрел, что там. Хотя мог… [Он намекает, что для многошаговых задач нужна внутренняя модель мира. С другой стороны, сообщает мне его фраза, если индивид может успешно выполнять последовательности взаимосвязанных задач, то из его поведения можно алгоритмически извлечь модель того, как устроен мир. Чем лучше индивид справляется с долгосрочными целями, тем точнее его внутренняя модель реальности. Поэтому, говорит мне фраза соседа, он, сосед, долгосрочности целей достигает, в отличие от меня, отношением к жизни “спешить некуда”.] …Бозейдо картинно вкладывает ладони в разноимённые рукава, как в муфту, подчёркивая тот факт, что предаётся безделью совершенно осознанно.

Окраска личной оценки контекста произносящим во фразах Бозейдо такая, что я решаю не откладывать. Спешу вниз, к почтовым полкам. Пять этажей в бывшей боевой башне – это пропасть. Ииэх – слетаю я пролёты, шлёпая босыми ногами по прохладным камням. Люблю простые процедуры. Прыжок... слишком громкий. Каменные полы, в отличие от деревянных, ко мне никогда не были добры.

— Джей, — с наглой краткостью окликает меня, выглянув на шум из своей каморки кастелянша. В коварстве, правый глаз её скосился.

«Врань!» — поминаю лешего молча и, более того, мысле-молча, не позволяя проклятью прорасти в коммуникацию.
— Жеушо, вообще-то, — спокойно говорю я; и добавляю для корректной полноты фразы: — тётя Клаудо.

Я знаю, что ей от меня нужно, поэтому превентивно в этой моей реплике летит эстетическая концепция, восхваляющая простоту, непостоянство и естественные несовершенства. Я нахожу красоту в неоднородности течения времени. Но тётка, что стоит передо мной анфас – нет. Руки в боки, отёкшие ноги на ширине плеч.

Якорным выражением, моим прозвищем среди друзей, я поймался на диалог. Надо было входить в режим пренебрежения и идти мимо, а теперь придётся использовать саботаж. Она в скуке. Это неприятное состояние возникает, когда невозможно достичь оптимального уровня возбуждения сознания через взаимодействие с окружающей средой. Скука наступает, когда существо отказывается от деятельности, соответствующей его ценностям.

— Одевайся и выходи на уборку прибашенной территории; вы оба-трое с твоим соседом манкируете; это твоя прямая обязанность, в каждую новую селену. — Клаудо указывает пальцем вверх, в небо. В этом же направлении на миг блеснула из её головы бесконечно белым тончайшая струна лжизни.

«Смотри-ка, Джей, — Кузен отметила, — ей скучно без небес, завидует тебе, спустившемуся с выси». — «Что делать, Кузен, что делать. Пусть, тварь разумная, скучает». Забыл сказать: у меня нет карманов, но есть нычка. Между лопатками, изнутри камзола, на подкладке. Там у меня хвостатая норушка живёт. По кличке Кузен. Иногда я не прочь перекинуться с ней парой фраз, хотя она, надо признать, невежлива вплоть до несносности.

— При всём уважении, не Ваша ли обязанность менять нам каждую треть селены постельные покрывала? — огрызаюсь я… [Я добрый, но добра не сделал никому. Поэтому я добавляю в формальную окраску своей реплики тот неоспоримый факт, что я являюсь действительным аспирантом Академии изысканий. Я оставил во фразе ровную дыру под недосказанность. В нише оставалось место точно под тот факт, что Клаудо исполняла свои обязанности на пятёрку. По двадцатибальной шкале.] …раздражённый, разводя ладони шариком в решительном и негодующем, но искажённом инверсией индигноре.

— Ты – всего лишь пока-не-отчисленный аспирант-корреспондент, а вовсе не действительный аспирант. А вот твоя попытка подменить определение формальное функциональным, вкупе с твоим мотивом высказывания, тянет на десяток плетей. В мотиве твоём, кроме лукавого “научного стремления к изысканию”, есть иррациональное желание оскорбить меня, подготовленное намерение подорвать авторитет регламента...


Не находя на моей физиономии признаков раскаяния, оно спрашивает: «Продолжать?». Я начинаю было формировать фразу, что, дескать, хотя понятие «кастелян» действительно происходит исторически от почётной должности «заведующая кастлом», то есть замком-крепостью, а гарнизонные инструкции не переписывались уже добрый век, это вовсе не означает полное соответствие текущей действительности, и ныне – она лишь тётка, которая должна следить, чтобы жители дормитория были вовремя обстираны...

Но я передумал. И вот почему:

Если внимание индивида успешно задействовано, то малые усилия и низкая метакогнитивная осведомленность ассоциируются с ощущением растворения в процессе, а не скуки. А у неё определённо скука. Значит, внимание не задействовано. Поэтому действуем по-другому: страдальчески морщусь “не надо”.

И не прогадываю. Бинго: я получаю обещание! Индивид всегда имеет свободный выбор, какое именно включать в своё высказывание намерение. Чаще всего эти намерения касаются его самого. Но иногда намерение направлено на того, к кому обращаются. И самое простое, классическое намерение – это голое обусловленное обещание. Получив обещание, можно просто резать соответствующую нить лжизни и забирать себе. 

— Штраф влеплю, если до конца дня не сделаешь, — кивнула она своим обещанием на тачку с метлой и лопатой, стоявшую под лестничным пролётом. Я с облегчением запротоколировал реплику в качестве обязательства. Улыбаюсь себе в плечо: «заскучает ведь и забудет».

* * *

С нижнего этажа Седьмой башни выхода в город нет; мы делим его с богатеями из Шестой. Почтовые раскладки находятся в вестибюле. Я медленно перебираю босыми ногами по узкой потерне. Внутри крепостной стены пространство щедро освещено восковыми факелами. Я не спешу, от одного небульного пятна пламени к следующему, на ходу заторможенно сворачиваю в аккуратный грибок белую нить лжизни, так удачно подрезанную у кастелянши спровоцированным обещанием штрафа.

В общей зале никого. В том числе, за стойкой портье. Но камин уже растоплен, и по обширному помещению растекается уют. Слева от входа обустроена почтовая пирамида: берестяные туески под каждую комнату. Я дотягиваюсь до верхнего левого, символизирующего нашу с Бозейдо каморку, вытаскиваю кусок плотной бумаги, изготовленной из растворённой тряпичной ветоши.

Адресовано Жеушо ****, дата появления на свет жизни – такая-то, приписка при регистрации – такая-то, должность – такая-то; сообщение: «Любезный Жеушо! Вы обязано не полениться и явиться для прохождения внеочередной до-аттестации в Большую академическую аудиторию к часу пополудни первой фазы селены».

Не сбросил вовремя взгляд. С прямоугольника документа. Печать сменила цвет. С черного на иссиня-чёрный. Зафиксировала. Факт прочтения. Официального сообщения.

Это повестка, и это сегодня, и я уже слышал девять ударов с ратуши. «Клок-клок» — заклокотала воля мира. «Внеочередной до-аттестации». Внеочередной. Я питаю ненависть к внеочередным процедурам. Они всегда включают в себя насилие. Кто-то из вельмож вляпался в неприятность, и теперь ему нужны новые индивиды, чтобы залатать дыру. А может наоборот, сократить расходы. За счёт меня. Ощущение весны пропало. Но и бешеная гонка времени ушла вместе с ней.

Подхожу к огню. Падаю глубоко в кресло, грею ноги. И лежит я в рубахе с пышным воротом, на огня смотрит с доброи; укоризною, в правои; рученьке листочек белыи; с печаточкой, в левои; рученьке орешки неразгрызенные.

Я – “медленный на упаковку”, когда подрезаю чужие нити лжизни. Зато быстр в применении. Это потому, что я пропустил школу и в Академию попал по подложным документам.

* * *

Несмотря на проникновение в Высшее учебное заведение зайцем, я знаю, как происходит в школах: наставник на первом занятии ставит прямо на кафедру трехногую табуретку и приглашает кого-нибудь из аудитории на неё сесть. Всегда находится кто-то, кто не прочь повеселить себя или остальных; он взбирается на стол и усаживается выше всех, скромный или, наоборот, возбуждённый.

— Ну что, молодой воспитанник, крепко сидится? — спрашивает наставник, — не качается?

— Прочно, — малец пытается елозить на табуретке задницей, но та стоит плотно.

— А привстаньте-ка, — просит учитель, берёт стульчик за ногу, достает из-за кафедры ножовку, подпиливает эту ножку на пол перста и возвращает школяру, — а теперь?

— И теперь всё хорошо.

— Вот! — наставник отправляет ученика на место и поясняет…

— Каждое высказывание каждого индивида, каж-до-е ва-ше высказывание должно иметь минимум три ноги. Первое. Это собственно сообщение, что вы хотите сказать. Например, “тряпка для стирания с классной доски мокрая”. Второе. Это ваше намерение, то есть, зачем вы это хотите сказать: зачем это именно вам? Например, «я хочу очистить доску». И третье. Вы должно сообщить, насколько всё серьёзно. Например, «из “вымокший”, “мокрый”, “влажный”, “волглый”, “сырой”, “почти сухой”, “сухой” и “пересохший” я выбираю “мокрый”; из “я подумываю об этом”, “почему бы не сделать”, “если получится”, “сделаю обязательно”, “сделаю во что бы то ни стало” я выбираю “если получится”».

— Нет ничего страшного в том, если вы немного ошибётесь в любой из этих трёх категорий. Можно ножку подпилить, не страшно. Табуретка не закачается. Высказывание останется действенным. Более того: вы можете ошибиться несколько раз, «подпиливая ножки» последовательно. Главное, чтобы не возникло критического перекоса вашей табуретки, и вы бы не сверзнулись с неё. Все три основы взаимозависимы. Они не могут иметь слишком разную высоту. В общем, вы можете подпиливать ваши ножки вплоть до низведения реплики в абсурд, когда у табуретки просто вовсе не будет ног. Это называется высказывание математическое – оно устойчиво абсолютно. Но очень мало что можно выразить математически точно. А если быть точным, такого – бесконечно мало, то есть попросту нет. Это теоретический предел, асимптота.

— А почему сущность сказанного, намерение говорящего и его личная оценка сказанного принципиально неотделимы друг от друга? — кидает лектор хрестоматийный вопрос в аудиторию. Ясно, что никто из них ответа понимать не может: как же можно это понимать, если и ты, и все вокруг с самого твоего появления на свет жизни каждый раз, когда ты их слышал, высказывались только во всей полноте? Но наставник ожидает вовсе не понимания, он проверяет степень подготовленности аудитории. Сколько здесь детей состоятельных воспитателей? Кому оплатили подготовительные курсы и репетиторов?

— Вижу, вижу, знаете, — с довольной усмешкой отмахивается лектор. — Правильно. Ценность такого высказывания для слушателя в среднем будет ни-же ну-ля. Манипуляция и лжепослушесво – один из основных инструментов природы и главный метод эволюции. Сбивать с толку, мимикрировать, паразитировать, притворяться. Поэтому на одну потенциально взаимовыгодную реплику приходится с десяток тех, которые заведомо призваны весь акт взаимодействия свести к чистому выигрышу автора реплики. А иначе зачем её произносить? Из альтруизма что ли? И такое бывает, но не на уровне прямого общения индивидуумов. Это вторичные, третичные процессы. Теоретически, можно, конечно, предположить, что инструменты противодействия лжи сработают на уровне всего общества в условиях, когда все друг другу врут напропалую. Но то теоретически. На практике работоспособной является схема, когда способность недосказывать...

Лектор закашливается, потирая морщинистое лицо бывалого функционера.

— Врать-то в корне вредно, безусловно, — продолжает он. — Так вот, способность недосказывать является прерогативой тех, кому это положено по долгу службы. Положено. Всё ясно?

— Ясно! Ясно, — аудитория вновь делится на меньшинство, которое воодушевлено, и стремительно скучнеющее большинство. Нимало не смущаясь, наставник продолжает:

— А что будет без одной или двух табуреткиных ног? Появится неопределённость; табуретка не упадёт лишь некоторое время, да и то, если на ней будет сидеть искусный акробат. Колгун и есть такой акробат. Он подвешивает основание на упругую нить к небу, на нить лжизни. Ему нужна минимум одна нить, если нет одной ноги из трёх. И две нити – если нет двух ног. При некоторой сноровке можно обойтись и одной нитью. Для этого нить должна быть крепкой, а чувство баланса колгуна – развитым. Да что там: бывают гениальные колгуны, которые и вовсе обходятся без ног; их высказывания парят в воздухе безо всякой основы, только лишь на нитях лжизни. Таких, слава Предкам, почти не бывает. Колгунов вообще очень мало. Представьте, какой бы воцарился хаос, если бы каждый босяк мог привносить в мир неопределённость, вводить в заблуждение. Но колгуны, очевидно, нужны. Без них не будет ни коммерции, ни политики, а без этого не будет государства. А без государства не будет ничего, в том числе вас, бездарей!

* * *

В таком подходе есть иллюстративный смысл: следующая, четвёртая, категория обязательно лишает реплику гарантированной устойчивости. Например, конфигурация, то есть отношение к множеству, усиливает реплику, будучи «четвёртой ногой». Дерево – это и топливо, и ориентир, и беспорядочные джунгли, и рядная роща. Числительные и описания немощны в сравнении с умелым выбором типа конфигурации, зиждущейся на всей мощи теории множеств и алгебры. Но такая “табуретка” должна быть предельно точно сбита, чтобы не закачаться. Однако, иллюстрация с колченогой мебелью имеет свои пределы. Пол вовсе не обязан быть плоским, а табуретка – трёхмерной. Не адаптировав базовый шаблон в начале обучения, я не получил и навыка быстрой абсорбции нитей на входе. Я не могу их мгновенно... пусть и ошибочно, но мгновенно кодифицировать, группировать, правильно сматывать в клубки нужной формы и закладывать в свой арсенал. Но зато извлекать нужное со своего «склада колгуна» я могу быстрее и точнее, чем многие.

Под пляшущее пламя я разомлел. Кажутся лазурными сквозь полусомкнутые веки лепестки огня. Я стряхиваю с сознания ненужный зэнзухт и бегу мимо факельного ряда в свою башню, до третьего уровня, стучусь основанием ладони к Штиглицу, чтобы сообщить о его повестке. Тщетно. Поднимаюсь на пятый.

Я вернулся в нашу с соседом каморку под крышей. Бозейдо громко спит. Без опаски достаю из трёх разных углов своего сундука монеты. Пересчитываю. Не сочтя итоговую сумму верной, я проверяю все карманы, выскрёбываю недостающие по моей нехитрой бухгалтерии гроши. Откладываю четверть тэллера ‘на поесть’ сегодня, а с отдельным вздохом – ещё десятинку на мыльню. Прячу остатки, запираю сундук.

Меняю исподнее, натягиваю штаны тёмно-синего цвета с узкими петлями под ремень, заправляю в них чистую широкую, почти белую рубаху с хорошим пышным воротником (нельзя экономить на воротнике и шляпе), накидываю камзол, тоже цвета вечерней реки. Без единого кармана камзол. У такого есть плюс: отсутствие карманов оправдывает при обыске гвардейцами, почему это у меня вдруг рабочие принадлежности приторочены в обшлагах сапогов. Там у меня с десяток мелких штук от штеплера до блокноута, но по-настоящему мне в сапогах нужны всего две вещи: шило и перочинный нож.

Шило у меня особое, в сечении треугольное, как армейский подмушкетный штык, длинной всего на треть фаланги короче максимального положенного. Всё в рамках закона. А форму сечения ни один из подзаконных актов не регламентирует. Треугольник сечения меня не раз спасал: опасная получается рана, и упругость клинка не в пример выше, чем у обычного круглого шила. И ножик сделан на заказ – а так, по внешнему виду, и не скажешь. Никто ещё не сумел вовремя догадаться, что это вдруг вылетает молнией снизу вверх в моей руке, когда я присаживаюсь в ритуальном приветствии. А свидетелей я до сих пор не оставлял. Убивать – не врать! Много, много проще.

Есть у камзола и минус: никак не купить пользованный, подешевле; обязательно остаются выцветшие отметины накладных карманов. А коль отодрал – объясняй, зачем. А где объяснения, там неминуемо всплывают связанные неудобные или опасные факты. Приходится переплачивать, сдирать карманы аккуратно снова, а потом носить до совсем почти неприличного состояния – денег-то у меня едва-едва… на еду да на жильё.

Впрыгнув в сапоги, нахлобучив неплохую шляпу с жетоном аспиранта, я выкатываюсь в тёмный коридор. Теперь надо найти со-трапезника. В одиночку питаться так, чтобы не ныло полдня под ложечкой, никак не получается. Самый дешёвый вариант, и чтобы не отравиться при этом – покупать утренние комплексные трапезы в одной из трёх больших харчевен. Там тебе выставляют на одно деревянное прямоугольное блюдо суп, салат, что-нибудь небольшое мясное или рыбное, гарнир, большой напиток и какой-нибудь фрукт. Платишь четвертинку. На день хватает. Проблема в том, что дней в каждой селене слишком много. Поэтому приходится кооперироваться с кем-то доверенным.

Схема не такая сложная. Почти неопасная. Важное условие состоит в том, чтобы проштампованные кассиром чеки оплаты на выдаче блюд не накалывали на торчащий штырь, а сбрасывали в тарелку с водой, чтобы они тут же мокли и не разлетались. Напарник нужен, чтобы скинуться. Еда стоит четверть тэллера, то есть полсотни грошей. По двадцать пять грошей на брата. Подходим вдвоём, честно покупаем один набор, а на выдаче, в зависимости от везения, или умыкаем бумажку сухой, за счёт ловкости рук, или примечаем, куда именно она плюхается в блюде с грязной водой. Если второе, то отходим, а потом с дистанции высматриваем момент, когда баба с раздачи отходит или отвлекается. Забираем свой билет; если приходится, то и вместе с прилипшими чужими. Пока поедаем первую порцию, сушим свою бумажку над заранее припасённой оловянной кружкой с горячим угольком. Тим обещал усовершенствовать до походного фонаря на основе свечи. Подходим на раздачу второй раз. Тут важно, чтобы бумага была изначально наша: если зададут вопрос или даже взглянут вопросительно, нужно не соврать, что наша. Вернее, соврать невозможно, не такой я ещё колгун. А на двоих разнесённые семантические категории я обработать могу.

Обычно мы ‘замыливаем’ категорию времени, то есть “когда было оплачено”. Впрочем, необходимость в подстраховке возникает от силы один раз на обедов пятнадцать. Риск действовать в одиночку – гигантский. За воровство и ложь... хм, отчисление из Академии – это самое малое. Полгода каторги, если судья будет на заседании голоден или раздражён. А в работе дуплетом максимум пяток плетей отхватим за некорректно выстроенную совместную реплику. Дескать, "осмелимся доложить: бездари и бездельники", но никак не негодяи или правонарушители.

* * *

Фольмельфтейн – город большой, но тесноты в нём нет. Разве что каплю… в самом центре. Я живу на краю; ничего «крайнее» моей каморки во всём городе нет: она окном выходит за стену в самой дальней башне, да ещё и выше всех. Так что от формального центра, головы конной статуи воспитателя Его Величества, я, особенно если в окошко высунусь, геометрически дальше всех. Бессмысленно само по себе, но примечательно как факт.

Сейчас я буду выходить из убежища и начну движение в новый день, в полной экипировке. Каждое утро – стартуя с самого края.

Один из моих ежедневных ритуалов – это процедура касания всей правой ладонью внутренней стены башни в старом замковом генкане. Это тамбурное помещение с чудовищно высоким потолком, куда вошёл бы не только конный воин, но и конный воин с копьём, воздетым в небо. Сейчас здесь лишь очищают глину с сапог, но когда-то это место решало, жить тебе дальше внутри городской стены или умереть тут же. За попытку незаконного проникновения, например. 

Отдельные камни (кое-где камни, кое-где кирпичи) этой стены обладают примечательным свойством. Вся стена, если подойти к ней вплотную и посмотреть вверх, парит древностью, пахнет столетиями. Случайным образом повернутый кирпич, который не лег бы так по разному, если бы башню не протащила сквозь века воля мира. Другой случайный кирпич. Фрактальный узор трещины. Остойчивость на болотной изначально почве сделала стену чем-то живым, чего нет в современных красивых зданиях из ровных толстых деревянных балок с красивыми толстыми подушками соломенных крыш.

Учёные утверждают, что все мы есть механизмы. Механизмы, сделанные из мелкоскопических механизмов, которые тоже сделаны из ещё более мелкоскопических механизмов. На каждом этапе вмешивается слой непостижимости: получение откуда-то случайных чисел, великого беспорядка, который склеивает это всё в нечто живое. Глубину этого клея нам никак не представить. Я думаю, что эта стена жива ровно в той же мере, что и я сам. Я само.

* * *

Выйдя из-под грузных дверей башни номер шесть, оглянувшись через плечо на спокойно висящий фонарь (штиль), я попадаю на небольшую ровную мощеную площадку. Здесь массивный квадратный стенд в мой рост, на котором висит лиственничный декоративный щит ландскнехта с позолоченным государственным гербом. Да, недосмотр: внутреннее противоречие. Где наёмники, а где честь государя. Но у нас и Государя-то нет давно. Над треугольным солнцем, дугой, девиз державы «Просветление и скрытые смыслы», а под ним – простая надпись «Дормиторий Академии изысканий». Двери выходят почти по направлению устья Великой реки. У Седьмой – удачная башня – смотрели бы точно туда, будь они не замурованы. Я беру курс на улицу, продолжающую этот вектор и ведущую к дому Ордена.

На улице мощения нет. Оно и не нужно. Под ногами сотни лет плотно сбитого щебня буро-бордового цвета из местных каменоломен со множеством вкраплений светло-бежевой гальки, нападавшей из хилиад телег, привозивших её сюда с Нижнего речного форта на продажу. Несмотря на вековую утоптанность, по центру дороги, меж двух колей растёт, и довольно бодро, трава. Тут мало кто ходит; разве что такие же бедняки, как я. Больше всё на колах и телегах ездят. Ясность раннего утра ушла. Висит белая мгла. Туман. Оттого еще приятней запах темно-розовой опавшей хвои, обильно усыпавшей обе обочины. По сторонам – бараки мануфактур из керамического рыже-красного кирпича. Мокрые воробьи на всех выступах и тынах. Крыши – из плотной соломы. Кое-где терракотовые, черепичные. Огня перестали панически бояться после того, как по всему городу наставили водонапорных башень. Теперь в них ручными насосами поддерживают уровень воды, этажа в три-четыре. Так что в случае пожара горящий дом можно изолировать брандспойтами. Это раньше, если уж загоралось пара-тройка домов, то считай весь город, если деревянный и соломенный, обратится в пепелище. Поэтому и был запрет на горючие материалы.

На насосах и я в своё время пытался монет добыть, но выходит примерно то-на-то с моими текущими подработками. Но я нынче руки до кровяных мозолей не сбиваю, спину не гну. И по специальности, в каком-то смысле, работаю. Работу мне эту нашёл Бозейдо. Вода, говорит, не про тебя.

То, что нашёл мне сосед... с душком работёнка. Городские власти навтыкали по всему городу специальных кляузных почтовых ящиков. “Жалобы и комментарии – сообщи бургомистру”. Так на них написано. Какая-то умная голова в городской управе догадалась не указывать в выгравированных на каждом ящике правилах, что анонимки запрещены. Про всё есть: и про тип сургуча, и про межстрочное расстояние. А о недопустимости подмётных писем – ни фразы. Это не просто расширило поток информации, но и сделало её измеримой: по одному и тому же поводу добропорядочные и не очень горожане строчат изветы, сплетни и домыслы; и лично, и обезличенно. Что помогает делать выводы. Разбор этих кляуз и есть моя работа. Я жульничаю. Если суть дела по полученной анонимке не выглядит опасной, то есть, шансы на последующее разбирательство почти нулевые, я эту анонимку просто подписываю. Оплата зависит от доли анонимок. Чем ниже, тем лучше. Вот и накручиваю премиальные. Чьим именем подписываю? В простых делах это почти всегда очевидно после первого визита на место. А дальше просто: у меня выработан навык; мне достаточно дюжины строк, чтобы смоделировать почерк. Что касается подбора цвета чернил, то и тут моему арсеналу склянок равных нет. 

Ближе к центру улицы каменеют, вместе со своим запахом. Здания подрастают. Хоть этот город и нельзя обвинить за излишнее ко мне гостеприимство, я его люблю. Я выхожу на перекрёсток. Я думаю, это место было когда-то задумано как площадь, но лишилось этого статуса за какую-то провинность. То, что здесь произошло, старательно забыто новой толстой мостовой, которая заполнила пространство как озеро в каньоне. Геометрия зданий жила и живёт своей жизнью. Проезжая и проходная часть не обращает ни малейшего внимания на то, где проходит уровень окон первых этажей. Некоторые проёмы утоплены на десятую часть своей высоты, а иные – и на все семь десятых. Вторые и третьи этажи работают, в свою очередь, в одном оркестре: ни у кого не возникнет сомнений, что здесь очаг культуры древней, сильной, умеющей считывать аккорды власти, достатка и таланта. Великолепные в своём разнообразии тёмно-коричневые крыши круглые сутки работают богатой резной ореховой багетной рамой для величественных видов башень ратуши вдали. Я люблю этот город. Дерево, щепу и солому разрешили – стало чище! Весна, к тому же. Вообще хорошо.

* * *

А вот это плохо!

Такого я раньше не видел. Дурное знамение и красный флаг в сознании. Деревянный обелиск. На нём – символ веры. Древняя буква ; (фетт). Формальная тоса Создателям и надпись: «Чти Предков». Таких обелисков по всей стране – пруд пруди. Они любого из нас с самого детства сопровождают. Но этот обелиск лежит! Не ударенный молнией. Не вывороченный ураганом. Не сбитый телегой, которая в таком случае была бы всё ещё здесь, на месте происшествия, если её возница не хочет уже в эту семерицу попасть на виселицу. Определённо совершено взначай. Этот обелиск был подпилен. «И паразит, и его подручные искусители тут очень давно, со времён прошлой гибели культур. Чего ты удивляешься, что у них пришло время обеда?» – прогнусавила норушка. Я постоял, почмокал от удивления, но быстро сообразил, что меня тут быть не должно. Причём срочно. Я иду дальше, прилагая огромные усилия, чтобы не ускорить шаг. Иду себе и иду, ничего не знаю. В первом же проулке справа я вижу колу. И вновь меня обдаёт ощущением глубинной неправильности.

Кола двинулась. Я преодолел шок, и мысль моя лихорадочно заработала. По делам приехали? Сомневаюсь. Слишком чистая и блестящая повозка. В таком-то районе. В такое то время. Богатеи начнут просыпаться часа через два. Не могли спиленный обелиск не заметить; должны были уже в околоток поехать, заявлять. Чего ждут? Первичное предположение: меня ждут! Меня заметили, описание срисовали; его в околоток и передадут. Не конкретно я им был нужен. Им любой прохожий подошёл бы, из тех, что попроще. А по мне за версту видно, что я попроще. Приличной шляпой и воротником не всякого обманешь.

Зачем им это? А так шуму больше. Спиленный символ веры: жуть, конечно. Но что это в сравнении с комплектом: поруганная святыня плю;с подозреваемый надругатель? Казнь на площади, страсти в бульварных листках. Политика.

Бежать! Хватать эту колу любой ценой. Вскакивать на козлы. Без очной беседы с подлецами ничего потом не докажешь. Многого не нужно. Необходимо контактом с ними себя застраховать от использования моего образа втёмную. Бегу.
Пара ударов сердца всего прошла, а такое ощущение, что пинту эликсира бармен бы в таверне успел нацедить. Успел. Вскочил. Кола-то какая странная! Не приходилось никогда таких сложных рессор видеть. Стенки лакированные. Как черный рояль. Задымлённое слюдяное окошко. Искусно выкованный образ гарцующего коня. Богатый, величиной с ладонь. Приклеен вызывающе: прямо посредине задней стенки. Никаких гвоздей и шляпок болтов.

Мы не проехали и дюжины шагов, как в переднюю стенку застучали изнутри, возница тут же осадил пару лошадей, и после небольшой паузы левая дверь распахивается. Я тоже соскакиваю в пыль.

С высокой подножки, слегка пригнувшись, со шляпой в руке, спрыгивает крупный белобрысый парень, скорее даже молодой мужчина. На самом деле очень крупный, стало мне ясно, когда он выпрямился. Добротный камзол, кожаные коричневые штаны, туфли с серебряными пряжками. Белая накрахмаленная рубаха – ярче нитей лжизни. Он как бы невзначай замешкался со шляпой в руке, окидывая меня беглым взором. Но не успела шляпа скрыть его светлую шевелюру, как молодчик уже берёт инициативу:

— Светлого утра, Жеушо, — произносит он, глядя на мою обязательную именную нашивку на правой груди.

А я тяжело дышу, и у меня ещё нет стратегии диалога! Я ощутимо замялся.

— Почему же ты не поприветствуешь меня в ответ?

— Решил с сегодняшнего утра мат больше не употре. — Решаюсь я, кидаю дешёвый кабацкий каламбур и… деланно возхохотамше. У меня родился не план, но импульс. По спине течёт пара струек пота. Открывается правая дверь, из колы; выходят две девушки. Одна – обжигающе красивая, незнакомая. Вторая – с нашего курса. В разговор вступать не стали. Отслеживают с лёгкими улыбками. Каково, однако, самообладание.

— Вы... — исполняя необходимость закончить фразу осмысленно, продолжаю я после максимально допустимой паузы: — Вы разве не заняты будничным утром своей работой?.. [Я дополняю фразу абсурдным аккордом намерения, что, дескать, хочу сравнить с собой, который так жутко занят. А регистр степени достоверности подменяю жирным мазком удивления. Жалкая поделка, конечно, но что делать… Цейтнот!]

— И где же ты работаешь? — получаю я очевидный риторический хук в челюсть.

— Там, где можно заработать на одежду, — плыву я, теряя остатки самоконтроля.

— Похвально, — шутливая овация (всемирный знак «апплаудо») заставляет усомниться в истинности намерения произносящего. ‘Сокурсницы’ улыбаются пуще прежнего, зашептались. Нельзя сдать схему, нельзя говорить о работе. Выведет на пару реплик, уже не отвертеться.

И тут мне зло-повезл;.

— Что же такой ремень у тебя жыденькай, недоплачивают? — продолжает парень в явном наслаждении. Он торжествует. Поначалу я видел в его лице определённую неловкость. Конечно, к диалогу об идоле он должен был быть подготовлен. Наверняка, в его арсенале есть боевая церковная догматика, что-то крючкотворное. Не пошли бы они на дело без оружия. А я на колу вскочил, как бешеный. Не ожидали. Но теперь он чувствует превосходство. Сословное, в том числе. Расслабился. А зря!

— А я тебе обещаю, что ты узнаешь, зачем он такой тонкий. До полной селены ещё узнаешь.

И я бросаю в него подрезанной у Клаудо нитью лжизни. Лови! Поймал, куда он денется – я же взял на себя обязательство. Обязательство дать гарантию раскрытия сущности полученного запроса. Он запрашивал информацию по ремню? Запрашивал. Я его к этому не подталкивал. Не вынуждал, так уж точно. Далее: как в дуэльном кодексе. Мне брошен вызов, поэтому я выбираю оружие. Я же могу эту гарантию в принципе предоставить? Могу, почему нет. Разъяснения по ремню всеобъемлющие могу дать? Могу. Эти неоспоримые факты я и вбил в свою реплику. А искажения в смысловых категориях... если и есть – то впол-не-допустимые. И я просто ушёл, в тишине. Вернее, в тишину, в белый туман, который ещё не рассеялся.

«В последние дни быть собой – это целое дело. Прям-таки тяжелый труд, — ворчит норушка. — Чтобы самим собой остаться, все силы приходится тратить. Раньше такие сущности заговаривали с редкими невезунчиками раз в хилиадолетие. Сейчас вот до последнего нищего аспиранта добрались». — «Не дерзи, Кузен!»

Сути уловки лиходеи не поняли: нужно обладать очень редким, а потому почти бесполезным знанием. Память у всех хоть и гигантская, постоянно довлеющая и головную боль вызывающая, но для мусора там места всё же нет. Не поняли они, но, естественно, насторожились. Жди беды со всех сторон теперь. Но какое-то время я себе купил. А в поединке нападающий всегда может получить одноимённый удар вразрез. Надо лишь голову отклонить вовремя, не слишком рано и не слишком сильно, чтобы нападение осталось нападением вплоть до самого поражения.

<>



Глава весна2. Конфликт изыскателя с подозреваемым

Стоит ли заявить в околоток? Нет. Нет явной причины. И я не агглъ действовать без причины. Ощущение: воля мира против меня. Отогнал. Мир нейтрален принципиально. Вплоть до нечестной удачи слишком невезучим. И наоборот. Обоснованная обеспокоенность: поток событий. То есть, количество событий, делённое на единицу времени. Событий больше, чем прежде. Время идёт неравномерно. Нельзя делить на часы или дни. День дню рознь. Нет внятного вывода. Перескакиваю с мысли на мысль. Попытка самообмана. Фиксирую: выбило меня из колеи происшествие.

Кто это были такие? Что за ушлый жлычъ? Молодёжная группировка солнцевиков? Тех, которые «за прогресс!»? Ничего о них не знаю; был лишь один раз на собрании их соперников, лунников, которые «за свободу воли!». Случайность? Случайных чисел не существует. Меня караулили? Пока необъяснимо. Ни на повозке, ни на одежде – никаких признаков принадлежности к какой-то конкретной силе. Может, на моей одежде есть какой-то знак? Я осмотрелся и снял шляпу – не приколото ли что? Нет. Подумалось: так и не доживешь до конца мира, с моей удачей и любопытством. Сбежал телом, но не сбежал мыслями. Решено: не могу стать загонщиком, постараюсь стать траппером. И ещё: зачем девушки выходили из колы?

* * *

Время теряю из-за этих деятелей. Я шагаю быстрее и вскоре оказываюсь у дома адептов Ордена аллотеизма создателей. Здание состоит из трёхэтажного цилиндра с конической крышей, как колпак фокусника. На небольших полях этой «шляпы» обильно растёт трава. Есть несколько кустиков. Там же торчит прямоугольная печная труба. Сбоку к башне пристроен обычный двухэтажный дом; он ‘утонул’ частью ската в башне. Более вероятно: башню пристроили бок-о-бок к дому после несчастного случая, в результате которого зданию срезало бок. Оконные проёмы не ровны. Десятки квадратных стеклянных вставок в них отражают свет – их поверхности находятся в одной плоскости. Геометрическая диковинка. Каменная сфера на вершине конуса. Вероятно, вулканическая, с одного из крутых участков на склонах Великой горы. Балконы на обоих верхних этажах башни выполнены очень тонкой ковкой – подобно тем, что есть на гардах церемониальных фламбергов. Участки осыпавшейся внешней штукатурки заделаны мозаиками из смальты. Виноград, который цепляется по стенам, подстрижен. Уютно. Хюгге. Внимательному взору адепты сообщают, что они знают толк в процедурах.

Главным достоинством здания является библиотека. Там я познакомился с Тимотеусом. Я не религиозен. Теологическая литература меня не интересует. Однако, в Ордене считают нужным сеять просвещение и в других сферах. Нет сомнений: выбор авторов и тем подвергается цензуре. Итоговый результат меня устраивает. Культурный профиль обычной (Вселенской, бывшей «имперской») Церкви мне не  симпатичен. Догматические основы у Церкви и Ордена одни и те же. Наши священники повторяют, что Орден прежде был частью Церкви. Точнее, Церковь ‘родила’ те силы, что создали Орден. Я усматриваю здесь неточность. Я вижу достаточно убедительные свидетельства, что и сама Церковь ушла от своей изначальной формы не меньше, чем Орден отдалён от нынешней Церкви. Две организации не воюют. По крайней мере, публично. Я думаю, что и скрытного противостояния нет. Из-за разных весовых категорий: Орден был бы уже задавлен.

Отмечаю продолжающуюся инерцию заполошного утра. Она до сих пор меня подгоняет. Я энергично взбегаю на крыльцо и шумно вхожу в здание. Дежурный вежлив. Он скрыл лёгкое удивление моей одышкой, с приветливой улыбкой кивает мне и тут же, без звука, отправляется за Тимотеусом. Для гостей открыт лишь общий холл внизу и примыкающая к нему библиотека. В келье у приятеля я никогда не был. С наслаждением распластавшись в широком вельветовом кресле, я погружаюсь в прострацию. Такое состояние лишь ненадолго способно подарить удовольствие: довольно скоро сознание начинает бесцельно блуждать по бесконечным стеллажам памяти, что приводит к медленному, но неуклонному нарастанию когнитивного напряжения. У меня нет блаженной анендофазии. Недостаточно у меня и навыков колгуна. Я ловлю себя на отсутствии интереса к событиям. Это мне напоминает, что воля мира просто так никому не даётся.

На фронт сознания выходит мысль: кто-то очень вовремя уведомил преступников из чёрной колы о тумане. Выплеск гейзеров нагревает воды Великой реки, а ниже по течению образуется туман из-за соприкосновения со студёным воздухом. Если получать сообщения о прохождении тёплой воды из мест выше по течению, можно предсказать время тумана. Для этого должны быть подельники с доступом к быстрой связи. А это либо предатели, либо кто-то, кто смог предателей отыскать, чтобы им за доступ заплатить. Такая группа не будет спиливать лишь один обелиск. Нужно раздобыть бульварный листок: какие ещё были или будут события.

* * *

Тимотеус, щуплый невысокий порывистый парень в балахоне и «дикой косынке» послушника Ордена, уже спускается по лестнице. В лице – ни одной примечательной черты; эталонная медиана. Он скромен. Он уже адепт, но продолжает носить старую одежду. Точнее сказать, одежду прежнего покроя. Сама ткань вполне свежая. Есть, правда, вычурность – шляпа, несколько более нарядная, чем можно ожидать от будущего теолога. Орден, естественно, регламентирует цвет и фасон, но вот относительно навершия и окантовки текст документа, видимо, лишён необходимой аккуратности. Яркостью красок и дикостью танца, узор упомянутых частей головного убора ассоциируется лишь со сном при лихорадке. Дикая косынка, пережиток тех времён, когда члены Ордена отличились при освоении восточных прерий, сливается в одеянии адепта и с балахоном, и со шляпой. Косынки, вдруг вспоминаю я, не просто подчинены системе, они абсолютно и строго одинаковые у всех, от послушника первого дня до Главы Ордена. Их нельзя купить или заказать у портного. Их выдают интенданты Ордена. Я неожиданно прихожу к пониманию, что более дорогая ткань одежд адептов уже не может столь идеально сочетаться с косынкой. Имею теперь основания заподозрить, что предпочтение Тимотеусом покроя одежды, приличествующей более низкому рангу, не связано с экономией, аскетизмом или скромностью. Так что, возможно, я поспешил с своей характеристикой. Пока, судя по уже предъявленному, доказать смирение адепта я не могу.

Он не колгун. С ним удобно приворовывать в таверне, так как пассивных подозрений он вызывает меньше, чем мастер Гадешо Штиглиц. Прелесть общения с Тимотеусом состоит в том, что можно опускать целые пласты в риторике, а аффиксы и инфиксы намерений инкрустировать в случайном порядке; формировать взаимное представление о чем-либо на концептуальном уровне это нам почти не мешает. Причина комплементарности заключается в... А я не знаю, в чём она заключается. Адепт на ходу бросает мне вскинутой рукой салют и сразу идёт к выходу, не сомневаясь, что я тут же присоединюсь. Что я и делаю.

— Зри! Махина! — с блеском в глазах он высвобождает из-под балахона правую руку и показывает мне: — Арганорская, — ожидая от меня восхищения, продолжает он. — Смотри, как персты сжимаются!

Действительно. Поддерживая невидимую чашу, мои ладони выражают удивление. Настоящее предплечье Тимотеуса как лапа крупного индюка. А показывает он мне руку портового грузчика. Он с легкостью стягивает с руки макет предплечья с кистью и передаёт мне.

— Она и силу тебе даёт? — спрашиваю, покачивая в руке необычно лёгкую, видимо очень пористую, подложную десницу.

— Нет, конечно, то лишь личина. Муляж, морочащий даже на ощупь – тепло с тела берёт. Мелкую моторику, неоспоримо, губит, но топору или, скажем, кинжалу в деснице не помеха.

— Кинжал? — делаю брови домиком. — Ты что задумал, Тим?

Тимотеус делает сложный жест глазами. Я угадываю: „Музыки моих сфер не понимаешь“. Сам говорит, улыбаясь:

— Разорение веры и закона буду наказывать. Пусть ненавидят, лишь бы боялись.

Мы перестраиваемся в быстром шаге из шеренги в колонну, чтобы я мог идти впереди тараном – улица к центру сузилась, а народу существенно прибавилось. Подумалось: много стало арганорских вещей.

— А как же твой фонарик из свечки? — вспоминаю предыдущее увлечение адепта.

— Воз­вещаю: сделал. Убедись: пружинка всегда поддавливает огарок к верхней части. Терплю труды ради света истины. Пока просто света. — Тимотеус не только всегда честен. Все неколгуны честны. Он ещё и источник негэнтропии, противоположности хаосу и меры организованности. Мы идём к таверне молча, вдыхая возле кондитерских и булочных и задерживая дыхание возле кожевенных и конюшен.   

* * *

Таверна номер три, названия немудрёного и точного, стоит посредине овальной площади в полсотенки шагов в поперечнике. Здание из новых, не мрачное. Не из камня, фахверковое, с толстой улежной соломенной крышей. В таверне два обычных этажа и два чердачных, под высокой крышей с шестью мансардными окнами, каждое – под своей крохой-крышей. Второй этаж шире первого, а чердачный – шире второго. Под окнами закреплены кашпо с незабудками, обёрнутые в чистую мешковину. Нарядно. Это каждый раз обостряет стыд от предстоящего воровства.

— На грошики не разменяете, мастер Жеушо? — подскакивает ко мне мальчишка, протягивая монетку в десятину тэллера. Другая ладошка, лодочкой кверху, попрошайничала.

Мы уже стоим на обширном крыльце-террасе, которое имеет проекцией сверху трапецию: стена фасада перпендикулярна направлению на вершину Великой горы, поэтому ориентацию выхода пришлось сменить типичным в данной ситуации «костылём».

— Нет, — говорю, нащупывая за лентой на шляпе те две монеты, что выделил себе сегодня на день, четвертачок и десятик. Я улыбаюсь, избегая зрительного контакта. Тимотеус, поколдовав со своим мешочком-кошелём, удовлетворяет просьбу пацана:

— Помоги и направь сердце своё, — накидывает лишний грошик.

Мы входим. Внутри глухой шум, ворчание, переругивание. У стойки кассира – сюрприз.

— Полсотни два гроша, любезные, — тускло говорит кассир.

— Полсотни что? — хором не понимаем мы в ответ. Кассир поддельно вздыхает, протягивая ладонь.

— Так... у нас нету, — вру я.

— Без сдачи, — тут же дополняет Тим, не позволив лжи ожить. Это было правдой; малец действительно выгреб нашу мелочь. Стало понятно, зачем.

— Завтра отдадите, — берёт он в руки штуку, проворачивает на ней шестерёнку, штампует, и механика хитро крутится, как акробат на перекладине. Он сделал отсылающее прочь «димитто» – лёгкий толчок воздуха спокойной ладонью, от груди, пальцами вверх.

Отдаёт нам свежий чек:

— Идите.

— Благодарности корзина! — заворожённый аппаратом, послушник указывает на него пальцем: — из Арганора?

Почему-то с недовольством, кассир кивает.

— Подскажите, у кого и где приобрели? — присоединяюсь. Получив ответ и без приключений обманув заведение на пятьдесят два гроша, мы вскоре располагаемся у окна на четвёртом этаже. Подавали уху из окуня и кровяную колбасу с тушёной капустой. Плохое сочетание. Ещё свежий салат из капусты же, с вкраплением яблок. Кроме того – по цельному яблоку и по пинте морса. Плюс хлебная тарелка бесплатно. Остатки хлеба мы по карманам никогда не распихиваем. У меня нет карманов. У Тимотеуса в балахоне – тоже. Он при этом утверждает, что и не стал бы брать, по религиозным соображениям. За кассовые махинации грех я на себя беру, в рамках нашей с ним договорённости. Сегодня кроме хлеба в тарелке финансье – миндальные кексы в форме слитков золота. Намёк?

— Тревожные новости, Тим. — Я делаю кошкину лапку и царапаю ладонью воздух, требуя внимания.

— Тревожные-тревожные, — ещё раз сосредотачиваю я жующего приятеля и рассказываю всё, что подметил и осмыслил относительно инцидента с обелиском.

— Вот это крысина... Как дожжь на голову. Если бы Орден имел традицию, а главное, разьрешение от городских властей ставить свои Символы Веры, над ними бы случались надругательства чаще, — в волненьи у Тима проскальзывает акцент с его родных мест.

А дальше конская доза сарказма:

— Вот дожжик кончится, и сразу в нашей канцелярии всё пойдёт на лад.

Я изогнул в вопросе левую бровь.

— Ты знаешь, что мы в Ордене считаем Предков не только Предками, но и Создателями?

Я кивнул. Я уважаю отражение Веры в зеркале души моего друга. А ещё меня беспокоит ощущение, что к нашему разговору начинают прислушиваться. Но кто? Кошки за мансардным окном? Тим пространно рассказывает, что Церковь, Отьство неверящих в нерушимость эфира, а также Орден, к которому принадлежит Тим, исповедуют одну религиозную догму, но её толкования оказываются несовместимыми. Тим ругается:

— Поддельная витрина.

Он имеет в виду, что религиозным деятелям дарован над-территориальный режим. Их преследование запрещено. Однако в политическую независимость клириков от стран-колыбелей верить перестали.

— Не понял, — сознаюсь в итоге я. Чужую речь нельзя понять точно. И переспросить некого: для того, чтобы услышать точно то, что слышал я, нужно оказаться в том же месте в тот же миг при тех же обстоятельствах и в том же контексте. Быть мной. Адепт поясняет:

— Сладка былина, но теперь у нас ангина.

Многочисленные его аффиксы дают мне понять, что нашу страну раскачивают, потому что она ведёт себя как сильно сдавшая, сумасшедшая старуха. С точки зрения остальных государств, безопасней всего её добить. Орден – родом из Волкариума. И это как раз та страна, из граничащих с Иллюмиросом, у которой есть сильная армия, и с которой граница изобилует равнинными и безболотистыми участками.

— А, — говорю, — понятно. А почему наша страна сумасшедшая?

— Бывшая империя, поработившая, в значительной степени, всех... Выбилася из сил, вшпотела, и грабли не служат. Ждёт нас пучина.

Имеется в виду, что сгинувший центр власти имел в свои лучшие времена прихоть управлять миром не из нашей столицы, а из трёх городов Маристеи. Это, по транслируемым Тимотеусом смыслам, до сих пор создаёт множество проблем с элитами Маристеи, а также недопонимание по всему миру. В стране сейчас проживают остатки родов, в прошлом очень влиятельных, но сейчас вынужденных оставаться в Иллюмиросе безвылазно после бегства из потерянных колоний. И это единственная страна, не являющаяся обычной авторитарной монархией. У нас – теневой кабинет.

— Думаешь, лишние два гроша сегодня – часть той же беды? Я с таким не сталкивался прежде, — спрашиваю я.

— Не знаю. — Тимотеус поскучнел, — скажи-тко, братец, лучше, что про краго-десницу мою мыслишь? Думаю шаг-за-шагом всё тело собрать. Полное облачение. Вот будет махина!

— А оно сразу всё не продаётся? Или тебе денег накопить надо?

— И этоть тоже.

Я прошу пояснить, как и где адепт собирается настраивать сочленения. Кроме того: зачем? Норушка мне шепчет: «Махина, ага. Думает, что это просто предмет, механизм. Он к ней привыкнет, сам болваном станет, и с ней сравняется. В итоге тот, кто эту машину создал, обоих оседлает. Этически нейтральной технологии не бывает, скажи этому дураку за меня, пожалуйста».

Адепт пояснил, что в его планы входит освоение парадоксального психологического воздействия. Губы Тимотеуса растягиваются в улыбке:

— Видел поди на ярмарках, как вялы мордовороты-силачи? И многие видели. Масса-то какая! А эта штука – ты сам бдел – пушинко! Буду я ‘грузной молнией’ с толку сбивать. И ещё: избежать утопления проще.

— Ты в дорогу собрался? Что тебе до плавания здесь, в Фольмельфтейне?

Адепт признаёт, что хотел бы открыть многие двери и попутешествовать. Я соглашаюсь, что запертых дверей много, и это расстраивает. Тимотеус говорит, что его уже обескураживает, а не расстраивает. Я сам с собой обсуждаю, что двери, в буквальном смысле, тоже вещь не из приятных. Навигационный меш сбивается. Направление открывания не всегда очевидно. С другой стороны, любой риск несёт возможность, а принятая на себя ответственность – признание за вами власти. Я вспоминаю о двери в основании Септумпорты. По ассоциации: о кастелянше. Тьфу ты, мысли запутались. Я делаю Тимотеусу знак, что не ожидаю ответа и, жестом же, приглашаю за собой на выход. Тим всё же отвечает:

— Ну ты и осина.

* * *

Расставшись с другом, я иду на мыльню, опасаясь по дороге, что и там взвинтили цену. Но нет: за монетку в десятую часть тэллера кастелян выдаёт мне две простыни, кусок мыла и таз с ручками, а привратник пропускает на территорию, предупредив, что через два часа найдёт и выгонит, если сам не выйду.

Говорят, что мыльни построили Предки. Не воспитатели наших воспитателей, а именно те самые, мифические. Может быть. Я сомневаюсь, что кто-то может в наше время подобное сооружение возвести. Огромная ванна характерной формы: набор широченных цилиндров, вставленных друг в друга, чем глубже под воду, тем уже. Вода греется сама, из-под земли. Внизу, под чашей, куда можно спуститься, множество водопадов. Вода проточная, поступает подземным давлением. Насосов в мыльнях нет. Ходят слухи, что раньше возле чаш были ещё и ледники, но они работали от механизмов, которые давно разрушились. Как они работали, никто не знает. Не удивительно, что их разрушили. Ледник – это источник заработка. Можно товар хранить. Передрались, видимо, и сломали. Но почему, если известно, что они как-то работали, никому не хватило упорства выяснить, как?

На ратуше бьют часы. Использовав лишь половину купленного времени, я подхожу к привратнику и пытаюсь договориться, что приду ещё, позднее. Мне отказывают, я пью из фонтанчика, одеваюсь, выхожу на улицу и отправляюсь к Академии. Течение времени ускоряется.

Держу курс на деканат – собираюсь отложить до-аттестацию под предлогом поздно полученного уведомления. Улицы в центре узкие, без зелёных посадок. Тротуары то и дело перегорожены вынесенными из заведений столиками. Стало жарко. Вспрев, вскакиваю на подножку конки. Вступаю в утомительный внутренний диалог по поводу оплаты, намеренно затягивая его вплоть до нужного мне поворота у сквера вблизи главного здания Академии. Сквер является частью большой единой парковой зоны, на которую приходится чуть ли не четверть всей площади города. Основатель был, видимо, лунником, поэтому и увековечил характерные лунные пятна на карте города. Я захватываю оставленный кем-то бульварный листок и спрыгиваю. Прохожу вдоль длинной тени главной водонапорной башни, отвлекаюсь на перепалку у ворот регламентного порохового схрона, расположенного в основании башни. Иду в тени дубов и клёнов.

— Рано ещё, — окликает меня со скамейки Штиглиц, набивающий камору курительной трубки с самоотдачей и любовью, вкладывая в результат часть души, несмотря на то, что следует поспешать. Вовсе не «рано ещё».

Спокойно приказывает:

— Присаживайся, — он загрёб воздух полусогнутой ладонью, пальцы вверх.

Он всегда делает вещи в режиме мераки, если здоров. Гадешо Штиглиц, аспирант-корреспондент Академии изысканий, образец собранности и целеустремлённости. Единственное существо на свете, кроме моих воспитателей, кто в курсе печальных дел моего рода. У него есть умение быстро додумываться о потребностях собеседника и его намерениях, разбираться на глаз и понимать по глазам. Продолжает, применяя это нунчи:

— Аттестация несущественная, я выяснил. Во-первых, материал несложный, во-вторых, будет длинная вспомогательная лекция в начале, в-третьих, дам списать. Так что, не бери в голову. — Штиглиц со скучным видом продолжает специфицировать наши обстоятельства; я несколько расслабляюсь.

Я не держу новости в себе: излагаю мнение, теперь уже совокупно моё и Тимотеуса, прошу прокомментировать.

— Мнение Тима, что надругательство над святыней есть запоздалый артефакт распавшейся империи, достойно критики. — Штиглиц всё ещё упаковывает смесь в стаммель. — Чьё-то желание раскачать обстановку в стране трудно отрицать. Важно отметить, что такая ситуация – везде, включая Предками забытый Солартис. На курево тоже цена на той семерице чуток поднялась. Тогда я счёл это следствием неурожая в Маристее. Сейчас, однако, считаю, что мы имеем дело с мировым кризисом.

«Случайность, которая не случайность» — подумалось. Замечаю, что повысилась частота появления самопроизвольных мыслей. Вслух выражаю доверие догадкам Штига… [В регистре намерения показываю, что я допускаю наличие лёгкой издёвки над его мнительностью в своих репликах, однако при этом всецело признаю его финальный вердикт.] …Между делом, по ходу беседы, я пишу поддельные анонимки по поводу разных поставщиков арганорской продукции, пользуясь названиями из полосы объявлений в бульварном листке. Они нужны мне во входном журнале регистрации канцелярии, где я подрабатываю, в качестве закладок для моих потенциальных ударов вразрез – я продолжаю опасаться агрессии со стороны ‘разрушителей обелисков’.

— Под ковром склоки идут уже несколько селен, но почему выводят скандал в публичную плоскость именно на теме Предков. Это мне непонятно. 

— Чтобы задеть религиозные чувства? — предполагаю я.

Штиглиц морщится. Я продолжаю писать. Выдохнув клуб дыма, товарищ выводит левую руку вперёд и успокаивающе касается моего плеча: «наберись терпения, сейчас попробую объяснить». Гадешо всегда заботится обо мне. Беспокоится даже. Возможно, я ему небезразличен. Возможно, он считает, что я толком не ориентируюсь в окружающей действительности. Я нередко обращаюсь к нему за советом; это так. Но неверно думать, что это вызвано моей неспособностью сообразить. Мне просто лень думать на такие приземлённые темы. Это даже не лень, это мендокусай. А Штиглиц приземлён в самом хорошем смысле. Он фундаментален.

— Что ты знаешь о Предках? — с фундаментального он и начинает. Это мудро. Предками я не интересуюсь, как и подавляющее большинство индивидов. Я бессчётное количество раз слышал и читал, благодаря различным официальным источникам, что их надо чтить. На этом – всё.

— Ни гроша, — честно признаюсь я.

— Я до последнего времени знал немного, — начинает Штиглиц, холодно засвидетельствовав моё невежество. — Недавно попалась информация (или дезинформация, но об этом позже), что якобы Предки запрещали нам переселяться с нашей земли. Мне показалось это новым, потусторонним, и я решил проверить первоисточники. В переводах на наш язык таких требований точно нет. Что касается оригинальных документов, то задача оказалась невыполнимой.

— ? — удивляюсь я. Не потенциальному наличию ограничений на чтение, а абсурдности запрета на переселение. Куда? Вокруг земли – льды. Затем океан. И зачем?

— Невозможно перевести, в принципе.

— ??

— Именно так, — Гадешо продолжает: — Их язык вообще не был языком, в нашем понимании. Тебе вот сколько знаков понадобится, чтобы сформировать фразу «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства»? Или, например, «ощущение, когда два человека хотят друг от друга одного и того же, но при этом ни один из них не решается начать первым»?

— Четырнадцать и шестнадцать при обращении к тебе и сейчас, плюс пять-семь символов в ином контексте, — не моргнув, отвечаю я.

— Так. А у Предков – от шести до примерно двухсот в зависимости от страны, при этом, по сравнению с твоими пятнадцатью символами будет утеряна информация, зачем ты это сказал, и как ты к этому относишься.

Я снимаю шляпу, кладу её на скамью. Прекращаю писать, отвечаю Штигу на его вопрос, что пишу. Реку в этот раз с заполнением реплики максимально возможной неопределённостью. Замечаю:

— Для чудовищной дисперсии, от шести до двухсот, ещё можно поискать объяснений, но удивителен сам минимум! Шесть… Нас учили, что наш язык лаконизирован до теоретически предельного уровня. Как же так?

— Слово. — Ответ Штиглица оказывается непонятным.

— Что такое «слово»?

* * *

Штиглиц объясняет:

— Естественный подход, тот единственный, к которому мы привыкли – это рассматривать всю ситуацию, которая привела к необходимости сказать реплику, целиком. Учитывая всё. Кто, зачем, почему, в каких связях и так далее. Проще говоря, требуется просто узреть интегрированные комплементарные аспекты единственной целостной сущности. Собственно и «узревать» их не нужно, так как они либо уже «узреты», что и привело к необходимости реплики, либо необходимости в реплике нет. Далее, отбросив несущественное, что является простейшим действием, если строго задать своё намерение и свою оценку степени и вероятности, автор реплики выбирает подходящий центральный корень, коих хилиады. Наша практика показывает, что примерно тридцать шесть сотен достаточно в девяносто восьми ситуациях из ста. Но, для учёного сообщества, есть еще столько же. Остаётся нанизать с обоих концов корня аффиксы и инфиксы. Всё, реплика готова. В языке Предков выбор того, какие мысленные концепты и категории будут публично отражены через корни и основы, абсолютно произволен. Принципиально бессистемен. Результатом является изобилие отдельных, особых корней, слов, которые не несут ни морфофонологической, ни морфосемантической связи друг с другом.

— Примеры? — прошу я.

— Пожалуйста: “Мужчина, который представляется девушкам серьезным и интеллигентным, только для того, чтобы оказаться наедине и начать приставать” – это слово. А такие часто встречающиеся явления как “следы от чернил”, “случайно надетая наизнанку рубаха”, “тупая сторона ножа”, “пыль в недоступных местах”, “вытертости на стенах от ручки хлопающей двери”, “часть карандаша, не являющаяся грифелем”, “одичавшее домашнее животное”, “соседи в гостинице”, “мерный повторяющийся звук” – словами не являются.

— Некоторые наши мысле-корни тоже имеют лишь историческое происхождение, — пытаюсь возразить я. — А структурно кратких формулировок нет вообще ни для чего. Фонетическая краткость есть лишь результат продуманной работы с чередованием звуков. Комбинаторика, не семантика.

— Ты пока просто не понял масштаба явления, я так понимаю, — Гадешо продолжает. — Еще слова: “люди, склонные к радости от несчастья других”, “промежуток времени, за который человек съедает один банан”, “человек, который присоединятся к группе скорбящих на похоронах, чтобы бесплатно поесть”, “мужчина, живущий за счёт развития поддельных отношений с женщинами”, “вкус загнанного животного”, “проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”, “ожидание достижения взаимовыгодных деловых отношений между людьми, связанными семейными узами”.

— Если дело в художественных аллюзиях, наш язык их тоже не лишен. В чём всё-таки принципиальная разница? — спрашиваю я.

— Наши метафоры всегда имеют ясный смысл. Мы можем намеренно, из чувства юмора, подменить сферическую топологию обсуждаемого объекта тороидальной. Но мы не будем говорить «перестать думать о бессмертии майского жука» в качестве требования «заплатить толикой внимания». — Гадешо спрашивает меня глазами: «Будем разве?».

— При чём тут бессмертие жука? — я подаю голос, вначале беззвучно, осторожно поднятой расслабленной ладонью.

— Вот именно, — Штиглиц кивает. — А вот ещё важные понятия, словами не являющиеся: “заранее тебе известный якобы сюрприз”, “тот, кто только что опоздал буквально на несколько минут на дилижанс”, “плавное ползучее наступление”, “работа без договора”, “симуляция здоровья, желание выглядеть здоровым, в рамках преследования определённых целей, когда таковым не являешься”, “неоднократно повторенное намерение”, “вес собственного тела”, “боязнь продолжительных отношений”, “минимальный суверенитет”, “действие, стимулирующее принятие решения”.

Я спрашиваю: «Как же они справлялись?». Штиглиц отвечает:

— ‘Если бы двери восприятия были очищены, всё предстало бы перед человеком таким, каково оно есть на самом деле – бесконечным. Но человек замкнулся в себе, и теперь видит всё лишь сквозь узкие щели своей пещеры’. Это почти цитата, насколько возможно. Так и справлялись – отговорками. Условностями. Например, «очень умный?», «умный очень?» и «слишком умный?» являются не вопросами, а утверждениями, означающими, соответственно, дружескую обиду, издёвку и угрозу. Примечательное следствие: все до одного в обществе Предков были колгунами. Причём высокого уровня, не чета нам с тобой. Все и каждый.

Проскочила мысль: «может и поделом, что обелиск спилили?». Я издаю звук, указывающий на то, что не совсем согласен с тем, что говорит собеседник.

— Только лишь за счёт слов? — спрашиваю я.

— Нет уверенности, — отвечает Штиглиц. Он уже шагает своей размеренной походкой. Я поспеваю. — Могу дать иллюстрацию: у Предков были свои религиозные движения. Ключевой документ самого крупного из них начинается словами «В начале было Слово». 

* * *
 
Здание Академии представляет собой длинную стену из подобных вертикальных сегментов, каждый из которых кажется отдельным пятиэтажным домом в одно громадное окно шириной. За счёт того, что все сегменты выступают в сторону проезжей части на разное расстояние, здание в целом на давит своей громадностью, подсовывая иллюзию квартала, сплошь заселённого дисциплинированными домовладельцами, разместившими заказ у одного архитектора. Первые три этажа дышат старой эпохой мрачного гладкого камня, верхние два и чердаки – новыми веяниями деревянных балок и деревенских деталей экстерьера. Над входом трепещет маркиза из золотой ткани. За изящество окон, качество отделки углов и нарочито заметных сочленений этажей строители наверняка получили отдельные премии. Здание внушает любопытство, а любопытство мотивирует жить.

В Большую академическую аудиторию есть два входа, один со второго этажа, второй – с четвёртого. Ряды парт выстроены как в амфитеатре. Я решаю зайти вокруг, сверху, чтобы избежать встречи с начальством.
Штиглиц – со мной. Я усаживаюсь во втором сверху ряду, товарищ ровно за мной, на последнем. Народ собирается, в большинстве своём припозднившись. Видимо, за лектором водится не приходить вовремя, и это известно. Пока аспирантов двести. Я их рассматриваю. Примечаю ту девицу, что была с негодяем из чёрной блестящей колы. Она меня не видит. Входит тот самый белобрысый ухарь. О, так он заезжий лектор из столицы. Решившись утром на оскорбление, я лишил себя возможности зафиксировать его жетон и имя. А он, в свою очередь, знает, что здесь меня найдёт – меня должна была узнать девушка.

Лекция скучная, местами – бредовая. Час назад, когда мы беседовали с другом, я наслаждался потоком несшегося стремглав время...Теперь оно еле тянулось, вязло в загустевшем воздухе в ожидании ударов часов ратуши. Неприкаянное томление, сизая тоска, зудящее раздражение, летаргическое оцепенение. Белобрысый ухарь вещает о заимодавцах и лишевниках, о том, как можно и как нельзя гешефтмахерам обустраивать с ними дела. Деньги в рост. Если я получу должность по специальности, изыскателем младшего чина, мне это может понадобиться, чтобы сжимать рамки возможностей хитрых душегубов и воров. Но я сильно сомневаюсь, что получу должность, поэтому внимание моё ограничено. Кроме того, меня отвлекают посторонние вопросы: кто он такой? кто его подельники? кто та красивая девица? не арганорские ли они шпионы? как мне разрешить ситуацию с ремнём?

Как и любой лектор Академии, ухарь пользуется в своей речи множеством нитей лжизни. Без этого никак. Тщетно описывать обман, полностью оставаясь в рамках безобманья. Помимо обычного беззвучного звона натянутых вертикально к небу струн лжизни, мне чудится что-то ещё. Фон. Как будто за нитями висит плотное, но почти прозрачное плоское полотно. Полотно из хилиад нитей, пусть и предельно тонких. Почему я это вижу? Почему другие этого не видят? 

Многие в аудитории глядят на меня, несмотря на неудобство их поз, снизу с вывертом вверх. А, это лектор обращается ко мне.

— Я повторяю свой вопрос, мастер Жеушо, — спрашивает жлычъ: — Какие факторы повышают эффективную процентную ставку?

— Разрешите начать свой ответ с уточняющего вопроса, господин наставник, — чётко и громко говорю я.

— Валяй, — намеренно контрастируя с моим казённым тоном отвечает он.

— Если у меня было до того, как я вложил деньги, сто монет, а по завершению периода стало восемьдесят, сколько я потерял процентов?

— Двадцать, — чувствуя, несомненно, потенциальный подвох, но не находя причины не ответить или серьёзного повода отшутиться, отвечает лектор.

— А сколько мне теперь нужно заработать, в процентах, чтобы вернуться в исходное состояние? — задаю я следующий вопрос. Я прошуршал неплотным кулачком по висящей ладошке, дескать, невиновен-с.

— Двадцать пять, — с отчетливой хрипотцой говорит он, в данный момент уже вовсе не имея возможности не ответить, сменить тему или даже канву диалога.

— Следовательно, исчисление в процентах является в данном применении обычной неинерциальной системой отсчёта, что запрещено при рассмотрении задач о замкнутых системах без определения краевых условий. Что означает следующее: здесь и сейчас Вы совершило публичный категорийный обман. Я имею честь немедленно инкриминировать Вам это.

Треснул воздух. Шаденфройде! С характерными, отдающимися прямо внутри голов каждого присутствующего звуками, порвались, одна за другой, все нити лжизни, соединявшие белобрысого с небом. Взорвалось клочками почти невидимое полотно. От каждого из присутствующих вихрями полетели в моё нутро частички строительной паутины, сверкающие чудесной белой материей – все сопричастные обязаны меня возблагодарить за разрушение обмана. Мой жетон изменил характер свечения. Я теперь действительный аспирант. Я молча потёр руки, радуясь выгоде.

Время для меня потекло по-другому.

<>

Глава весна3. Попытка убийства изыскателя

Я предложил Гадешо рассмотреть возможность зайти по пути к адептам, оставить для Тимотеуса записку, а к восьми часам приходить к “Добросовестной пятнице”, заведению у башни №1. Там недорого, хороший эликсир и минимальный шанс огрести неприятностей. Возражений не получил. Я также прошу у него три тэллера взаймы, на селену. С новым статусом найду новую работу, делаю я правдоподобное предположение. Штиглиц зажиточный. Вновь соглашается. Я отправляюсь в канцелярию, а по пути скидываю в разные приёмные ящики поддельные анонимки.

* * *

На работе меня не ждало ничего хорошего, но и ничего плохого. Я достаю из лотка «входящие» очередное дело и бегло его просматриваю. Кто-то, анонимно, жалуется на холопа тележной мастерской при монастыре. Мастерская обслуживает не только клириков, но и обычных горожан. Один из таких горожан выдвигает запоздалое обвинение, что его повозке скрытно навредили. Полгода назад он подправлял там обода колёс. При этом слегка повздорил с одним из работников, который сделал ему не относящееся к делу замечание. Ссора ни во что не вылилась, но, по утверждению горожанина, трудник затаил обиду и, злостно и с умыслом, подпилил запорные механизмы оси так, чтобы при следующем обслуживании, уже, вероятно, в другой мастерской, они бы обязательно сломались. Я решаю наведаться в мастерскую. Зачем писать кляузу такого рода анонимно? Из боязни мести послушника? Наши церковники в кровожадности замечены не были.

Я выхожу из канцелярии, ничем не примечательного одноэтажного барака неподалёку от башни № 12, и двигаю к мастерской. Треть версты топать, не дальше. Жара спала, и прогулка в удовольствие. Немного хочется есть, но я давно привык к этому ощущению. “Лишние” три тэллера я не собираюсь тратить до вечера. Жетон действительного аспиранта греет душу. Какое там “слово” Предков приводил в пример Гадешо? “Проверка свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”. Вот-вот. Я стальными шагами иду проверять свой новый жетон.

Предприятие действительно находится на территории монастыря, однако с нюансом. Напротив – въезд на ипподром. Видимо, основная клиентура оттуда. Ворота мастерской распахнуты. Трудники на месте. Я за несколько минут выясняю, что смены состава за последние семь селен не было. А за следующие полчаса выуживаю, что да, имел место такой случай. Сознался бедолага. А куда он денется, если правильно поставить диалог. Имя автора подмётного письма выяснил, на кляузе подпись обидчика получил. Жертва моего изыскания – индивид в средних летах. Некрупный, но очень крепкий мужичок с прямыми редеющими волосами, зачёсанными на правый бок. Его движения по охотничьи уверенны, но общая осанка несёт в себе печать долголетнего осознания своей подчинённости. Глубоко в глазах виден ум, возможно подкреплённый неплохим начальным образованием, но его блеск лишь на мгновения прорывается из-за пелены напускной босяцкой хитрецы. Тёртый калач.

Не знаю, что меня кольнуло – может, вновь прорезавшиеся способности, может, старые какие инстинкты. Спрашиваю у тележника, а не в их ли мастерской выковали такой приметный знак на задник колы, в виде гарцующего коня.

— Да что Вы! — снисходительно улыбается слесарь, — это тавро одной из самых престижных арганорских мануфактур.

— Вот как, — удивляюсь я. — А что, любезный, видел ли ты у нас в городе такую?

— Видел, как не видеть. Делали ей даже замену колёс.

— Зачем ей замена колёс? Она же совсем новая. Я её видел. — В недоверии, я скривил брови закладывающей вираж чайкой.

— А Вы сами посмотрите, — потянул меня на внутренний двор трудник. Через несколько шагов он опомнился и спросил, — Вы, надеюсь, имеете право; в рамках изыскания?

— Всенепременно.

Под навесом стоят четыре треугольных монстра из потустороннего мира. Я присел на лавочку, благо прямо тут и подвернулась. Снял шляпу. Тут же был столик и жаровня с углями для подогрева блюд и напитков.

— Может, эликсирчика? — участливо спрашивает работник.

— Наливай!

К напитку монахи принесли горячие мясные пироги, обильно сдобренные маслом.

— Поясняй, — велю я, откусывая уже от второго пирога.

— Вот эти сосиски, которые припутаны с внешней стороны, они на дорогу опираются. Ну, Вы и сами видите. Всего сорок восемь штук, если по треугольному кругу посчитать, простите мне безграмотную мою дефиницию. Это рыбный пузырь, от рыбы какой-то из южного моря. Не проткнуть. Шилом, если постараться, то можно. А гвоздём ржавым – нет. Но запасные всё равно есть, целая сотня. Треугольник из тонких стальных членов сработан, словно гусеница. Три колеса в основаниях треугольника подрессорены, каждое по отдельности. На таких штуках и по дороге можно, и по снегу. Даже по глубокому, если лошади пройдут, конечно.

— Шик. Зачем владелец их снял? — покрутил я подбородком. — Что за кола без колёс?

— Не могу знать, — начинает было слесарь, но после моего молчаливого прикосновения к жетону говорит, — «светиться» не хотели. Так и выразились. Хотя какой уж тут свет, тьма чёрная. 

— А чего же они тогда тавро не свинтили?

— Это была бы манипуляция, с явным изнароком ввести в заблуждение. Сами кодекс посмотрите.

— Надо же, — не в первый раз я пожалел о своей низкой успеваемости. Тут трудник явственно засуетился глазами, заёрзал как-то и предложил:

— Новая сделка?

Я, конечно, понимаю что он хочет продать какую-то информацию, причем вне протокола и в отрыве от всего предыдущего контекста. Денег от меня он не может ожидать, не тот у меня костюм. Значит хочет кляузу спалить. Выпить, опять же, предложил. Олух я, спору нет. Но, с другой стороны, я не только в служебный журнал свою инспекцию сюда не внёс (это, учитывая специфику моей работы, обычная практика, не говорить гоп, пока не перепрыгнем), я даже не сказал никому, куда пошёл.

— Принято, — говорю.   

— Кола та – пуленепробиваемая. — Трудник сказал именно то, что сказал. Я всё-таки переспрашиваю:

— То есть, если в мушкет или штуцер насыпать пороху, забить свинцовую пулю, выстрелить в упор в стенку коляски, то фрагменты свинца не попадут во внутреннее пространство?

— С десяти шагов и далее – нет. — И он для убедительности пару раз кивает, увидев мои округлившиеся глаза.

— У вас эти гады что делают? — киваю я на четыре огромных треугольника.

— На сохранении. Под сенью Предков.

Я поднимаюсь, водружаю шляпу, бросаю подписанную кляузу в жаровню, жму труднику руку формальным «рекоцилео» и иду восвояси.

* * *

Вечерняя наша пирушка мало чем отличается от подобных и предыдущих. Празднуем. Беседуем. В связи с недавними происшествиями, меня интересует, возможно ли с надёжностью предупреждать о тумане. Штиг поясняет:

— Достижимо. Источники подземного тепла, гейзеры хорошо изучены. Их «поведение» хоть и не циклично, но предсказуемо. Конвекция тоже ожидаемая, так как вся земля – это склоны Великой горы. Есть главные факторы: направление склона, уклон, позиции ближайших источников; они и формируют модель. Всем остальным можно пренебречь. Распределением растительности, изгибами реки, даже активностью Солнца.

— Мысль существует только через полное воплощение. — Тимотеус не видит причин для правомочности упрощений. Он знает, что в жизни просто ничто не получается. Он считает ненадёжным подходом выделение главных факторов для того, чтобы безнаказанно игнорировать остальное.

— Правильно. Но Гора всё меняет, — защищается Штиг. — Предки, ко фразе, жили на нескольких континентах, среди хилиад гор, долин, пустынь, рек и болот. Там, у них в мире, главных факторов выделить было нельзя.

— Наша гора настолько уникальна?

— Да. В древней литературе упоминается лишь красный Олимп. Но он на какой-то из планет, где никто не был. Там сухо и холодно.

— Получается, жить на плавных склонах спокойного вулкана – это выигрышная позиция?

Мне никогда прежде не приходило в голову рассматривать альтернативы нашей геофизике, поэтому у меня плохо получается содрать с языка правильные, уместные вопросы.

— Определённо так, — уверяет Штиглиц. — Главное, пожалуй, преимущество в том, что земля поделена на зоны естественно, бассейнами рек. Воевать почти бессмысленно. А ещё, до меня доходил слух, что южнее океанская рыба несъедобна. И на крупных птиц по южным побережьям, если они существуют, охотиться не получится.

Уверившись, что моя догадка относительно предупреждения о времени нашествия тумана верна, я сделал выводы и перевожу разговор в шутливые изыскания. Мы рассуждаем, кому на нашей земле проще и приятней жить, птицам, насекомым, зверям или нам. Получается, что крупным и крепким жукам: полно еды и места, забот никаких.   

После церковного эликсира я пью осторожно. Но и скромные две пинты позвали меня в отхожее место. Я проталкиваюсь через толпу, но не судьба. Очередь. Да ещё пирожки церковные... Подталкивают к серьёзной оккупации кабинки. Ну что за монастырь такой! То осевые механизмы подпиливают, то масло для фритюрницы приворовывают. Наверняка, в позавчерашнем жарили. Башня – рукой подать. Ночную окклюзию ворот протрубят ещё только через полчаса. Доскочу до леса за стеной.

Доскочил. Но обратный путь по длинному мосту через бывший ров не преодолел. Десять! Я насчитал десять индивидов. Камни моста образуют монументальный прут. Шириной в типичное городское здание он выгнулся на сотни шагов, прижимая пустоты давно высохшего рва десятком мощных опор. Плюс ещё одну. На каждой из них – по паре монументов героев прошлого в четыре моих роста. Кто-то воздел десницу, у кого-то застывшим ветром распахнуло фалды гранитного плаща, чьи-то мечи обозначили полу-изготовкой острый угол с туловищем статуи. Двадцать два исполина сверлят меня в сорок четыре каменных глаза – как же я буду проживать следующие несколько минут?

В этой немой сцене вдвое больше зрителей, чем актёров. Неужели такой поздний час? Ни одного прохожего на всём сооружении? В центральной позиции – белобрысый верзила. У меня материала сейчас на сотню нитей, не меньше. И забвение от эликсира не фатальное. Отриторюсь. Но мой уникальный жизненный опыт таков, что я всегда знаю, когда меня хотят просто унизить, когда избить до полусмерти, а когда – убить. Десять – это про ‘убить’. Сто из ста, в категории намерения. Фактор оружия почти исключён; они явно из города вышли только что. Напрасно они это. Я субъект права. Придётся применять репрессалии.

— Ты гарцующего коня на колу прилепил для напоминания себе, чтобы утром с дурману ненароком не запрячь ишака? — харкаю я фразой, формально окрашенной инфиксом публичной издёвки. Не дожидаясь ответной реплики я выпаливаю: — Прошу разрешения на официальное раскаяние и аппологацию!

Вспотел я под шляпой в эти шесть ударов сердца, пока он решал. Он, однако, кивнул: ему что до аппологации убивать, что после. Разницы нет. Почему не принять. Не для извинений он сюда с толпой подельников явился. Я плотно закольцевал обе руки, подняв их на уровень плеч, в формальном «оноро», зафиксировав факт почитания, затем подошёл на положенную дистанцию и преклонил колено.

Три мига. Три мига продлилось замешательство девятерых, после того, как шило вспороло путь от подбородка в мозг и вырезало в голове белобрысого широкий внутренний конус с вершиной в коренном зубе. А мне нужно два мига. За два мига я ежедневно по несколько раз, пока Бозейдо нет дома, расстегиваю пряжку ремня, вынимаю его, хватаю с обеих сторон широким хватом, резко натягиваю и замыкаю выкручиванием замок, превращая ремень в составную саблю из брусков-мусатов, чья тыльная сторона, та самая, для которой не нашлось слова в языках Предков, остра как бритва.

Три минус две равно одна. Один миг – это минус семь голеней. Или четыре злодея, которые не ходят. Ещё миг – это замешательство пятерых, ведущих подсчёт. И ещё пять ног. А сабля в умелых руках против двух бугаёв, пусть и с дубинками, пусть и восстановивших самообладание – это преимущество. Не люблю процесс добивания. Но куда деваться. Кошельки срезать – тоже дело не из приятных, но сбор лута – неписаный закон. И золотое правило: главаря обшарить до ниточки, до шва. Оказались при нём документики, оказались. Сквозь меня проносится тонкое осознание преходящей природы всего сущего: грусть и одновременно красота момента, когда понимаешь, что всё временно.

* * *

Я двигаю к кромке леса. Прошлое для меня перевернулось с будущим. Как перспектива в рисовании: параллельные линии на бумаге кажутся сходящимися в удаленной точке схода. Все направления исходят из этой точки, далеко впереди меня. Я – наблюдатель. Если это – начало всего, то получается, что я, наблюдатель, нахожусь в будущем? Сейчас я сам становлюсь началом, от которого расходятся все линии. Я оказываюсь в точке отсчета времени, заглядывая, по желанию, то в прошлое, то в будущее. Я стою ногами на качающихся весах, огромных и ржавых. Никто их, кроме меня, не использует. Хотя я говорю, говорю – меня не слышат. Как только я позволяю себе почувствовать себя в прошлом, чтобы что-то толкало меня в спину вперёд, мой выбор сужается, и мне не остаётся ничего, кроме как прыгать в воронку сжимающих обстоятельств.

Я захожу в лес. Время растянулось вдесятеро. Вся воля мира, что шла на обслуживание тех, кто только что стал трупами, ушла ко мне. Обычно так не бывает. Стечение обстоятельств какое-то. Я слышал о таком. Не удивляюсь. Я знаю, что это временно. Я отдаю себе отчёт, что частично это галлюцинация, но мне негде искать опору, чтобы её избежать. Я бреду по большой дуге вокруг города, от первой башни к седьмой, по кочкам, среди деревьев, продираясь через кустарник. Пахнет ягодой. Хвоёй.   
Моя вневременность достаточно зыбка, птицы меня замечают. Мне хочется совета. Я думаю, почему бы мне не спросить его у самого большого организма, у грибницы. Я начинаю искать самый красивый гриб. Долго ли, скоро ли, и я его нахожу. Он говорит, что его зовут Клготь. Я прилёг на мох. Прямо правым костяным ухом. Прекрасный гриб не дальше моего носа. Он предлагает мне ползти вокруг него прямо на щеке, отталкиваясь сапогами по кругу. Я соглашаюсь. Я упрекаю себя в присутствии Клогтя, что не чувствую вины и сокрушения, убив многих, что не знаю тугой печали.
— Ты помышляешь прочувствовать скорбь? — спрашивает меня громадный мицелий, протянувшийся в корнях леса от башни до башни, от берега до кручи.
— Помышляю.
— Предупреждаю, что дам тебе утрату во всей полноте, от бешенства до ностальгии, утрату по тем, кого будет тебе недоставать немыслимо более, чем сейчас. Я помещу тебя в то мироощущение себя и в то время, где это действительно будет существенно. Совсем не как сейчас. Совсем не как ты.
— Дай.
На каждом новом шажке спирали я вижу новые одеяния гриба. Вот он клюв ворона. А вот коготь кошки. А вот кольчуга на статуе древнего льва. Я вижу железное острие, оскаленные зубы гиены, расцарапанную кожу. На обратной стороне я вижу пролом-парац, трещины. Парац-пэрец. Я чувствую буйство, сцепление, затем что-то твёрдое, но разломанное, как мостовая во время ремонта. Клюй туда, клюй! Скорбь, рвущая нутро подлой страстью превратить все ощущения в жалость к себе. Разъярение от вопиющей несправедливости царапает мне лёгкие изнутри. Коли её!
Я пошарил в карманах, в поисках чего-нибудь режущего. Понял, что у меня нет карманов. Тогда я просто сжал гриб руками. Лес был до краёв наполнен вечером, и я стал бояться ночи. Зазвенели вдруг мириады насекомых. А, может быть, просто слух вернулся по мере нормализации течения времени. Лежа на земле, я ощутил холод правым боком. Я попытался встать, но упал на четвереньки. Так и пополз. Мох. Везде мох. Клготь попрощался и на миг явил свою суть: объект, заполненнее, полнее, чем всё, что бывает в наших измерениях. Он свёрнут сам в себя и вовне одновременно.   
Я добежал, частью по лесу, частью вдоль стены, до своей башни. Стою внизу, вижу низкую дверь, плохо соображаю. Ткань стен, почвы, двери – едина. Она колеблется вместе с моим дыханием. Она пропитана смолой. Дверь не может открыться, не порвав всю ткань. Чтобы сместить дверь, нужно притянуть стены к себе. Я не тяну и не качаю. Я вращаюсь, как дервиш. Нет, я стою. Я кручу мир с Луной вокруг себя. Поворачиваю. Смоляная ткань не сминается там, где стоим мы. Я и я. На стене башни забугрилось. Низкая дверь выщёлкивает, как мышеловка, с неподходящим звуком, тихим треском. Я идёт внутрь и скрывается. Дверь закрывается. А я – равнодушен.

Я свищу. Через пару ударов сердца из гнезда вспархивает тяжелая птица и взлетает на несколько саженей, удерживая край веревочной лестницы. Когда когти расцепляются, и лестница расправляется под собственной тяжестью вниз, я взбираюсь по ней вверх к окну и самодовольно думаю: «сотрудничество предпочитаю долгосрочное и симбиотическое».

<>

Глава весна4. Начало формального изыскания

Просыпаюсь в динамичном настроении. Лучшая оборона – нападение. Факт. Тётя Клаудо, как и ожидалось, проспала срок наложения штрафа, и счётчик в моём арсенале нитей перевалил за хилиаду небесных унций. Немыслимое прежде число. Денежный штраф она, конечно, вернувшись по своим пятам, наложила, пол-тэллера, но у меня оставался излишек со вчерашнего вечера: прерванная нападением вечеринка сэкономила мне средства. Деньги же из срезанных у горе-убийц кошелей, всего пятьдесят три тэллера и двадцать четыре гроша, я накануне спрятал в гнездо. Бозейдо уже ушёл. Тоже ожидаемо: вчера вечером, взобравшись на наш глубокий подоконник по лестнице, мне не пришлось дожидаться на нём, пока сосед отключится. Тот уже похрапывал в третьей фазе сна. Великий баланс: нельзя же не подкинуть индивиду хоть толику удачи после попытки убыть из миру посредством десятка дубинок с торчащими гвоздьми.

* * *

Достаю из сапога изъятые у белобрысого жлычя документы. Три инвентарные позиции. С первым просто – купчая на колу. Действительно арганорского производства, на индивидуальный заказ сделанная. Мысль, пока плохо оформленная: снова посетить Пансо Плата, вчерашнего трудника-тележника из монастыря. Дальше: карточка необычного содержания. «Взаимонаправленное сосредоточение предложений о покупке и продаже информации и активных действий, применимых в области сдерживания или провоцирования каменного кораблестроения. Адрес: весна 2037». Это я просто выучил, на всякий случай, а потом сжёг, от искушения подальше. Третья инкунабула – на языке Предков. С ней я, прихватив несколько монет, отправляюсь к товарищу на третий этаж, как был, босиком и в одной рубахе до колен. Гадешо открыл сразу:

— Прохватило вчера, я так понимаю? — не стал он меня распекать за то, что я негласно ретировался.

— Ага, — киваю. Рассчитываюсь за вечеринку, подтверждаю дату возврата займа. Прошу занести по пути в Академию два гроша моего долга таверне. У меня  на сегодняшний день грандиозные, но не вполне определённые планы, так что в ‘Третью’ я, возможно, не попаду. На предоставленный взору Штиглица документ он, немного поизучав обе стороны довольно объемной бумаги, выдаёт:

— Это наша вчерашняя лекция о финансах. Соответственно, лектор – плагиатор. Это уже не важно: сорвана вся до-аттестация. Характерно, что переведено и использовано в выступлении лишь фрагментарно. Налей себе навара, он тёплый, я посмотрю пока.

Окно в комнате Гадешо выходит в город. Я наблюдаю за поведением тех, кто управляет подводами на перекрёстке. Я не слышу реплик, но всё читается по жестам. Все недовольны всеми. И никто этого не скрывает. Это было бы затруднительно – иногда репликами обменяться необходимо, а когда узлы диалогов схватываются, взаимно перетекает то, что каждый имеет сказать друг о друге. Во всей своей полноте. Получается, индивид всю жизнь платит за то, чтобы сократить пересечения с другими, а дистанцию вынужденного сближения при этом увеличить. Но без себе подобных сходит с ума. Кто за год, а кто к концу семерицы, особенно если приналечь на забвение. Нуждаясь в ком-то, этим же и тяготится. Отмечаю: интересная двойственность. Вопрос самому себе: а достаточно ли для уравновешивания этого псевдо-противоречия наших стандартных категорий в языке?.. [Имеются в виду две комплементарные, дополняющие друг друга половины. Как, например, ‘прыжок, вспышка, дуга, взмах, качание, стежок, дыхание’, влекущие за собой идею двойственного состояния ‘вниз-вверх, туда-обратно, вперед-назад, внутрь-наружу, полный-пустой’.] …Интересно, может ли существовать слово, в терминах Предков, подходящее для этой двойственности?
Фиксирую: нет полного удовлетворения от применения стандартной категории… [Как вариант: ‘взаимная бесцельная принадлежность’, где роль двух членов набора не является субъективно определенной чьим-то замыслом, как «ветви деревьев, роща, насыпь камней, несколько индивидов, облака». Но есть противоречие. Когда я стою перед зданием, перед тем, как в него войти, особенно, если это случается в первый раз, я ‘впитываю’ в себя его экстерьер. Это прямым образом влияет на то, как быстро я реагирую на механические воздействия внутри здания. В данном случае ситуация обратная: чем интенсивней я погружаюсь мыслью в ‘вечную ситуацию’ этого перекрёстка, тем более зыбкой я ощущаю почву, на которой стою для её описания. Эта наслоенная, производная, деривативная двойственность отражает отношения между чем-то и чем-то, вновь предполагая, что они могут функционировать как две стороны игры с нулевой суммой. Несомненный характер двойственности дериватива скрывает то, что изначальная ‘двойственность’ двойственностью не является; это скорее проекции цилиндра – круг и квадрат. ‘Цилиндр’, буде он найден, и есть ‘слово’.]   

— Этот документ посвящён квантованию времени, — вытаскивает меня в реальность Штиглиц. — Авторы-предки описывают время как последовательность приставленных друг к другу, в одну прямую линию, кирпичиков, манипулируя при этом их длиной. Меры стоимости, деньги, использованы лишь как пример. Ирония в том, что основной посыл состоит как раз в проблеме корректного перехода из одной системы отсчёта времени в другую. Приведённая в иную систему отсчёта стоимость – один из объектов изучения. На этом ты его и подловил вчера.

— Значит ложь белобрысого имеет в своей основе его неверное толкование сути этого документа? Неправильно перевёл? — уточняю я.

— Перевёл правильно. Нельзя также сказать, что вырвано из контекста с ущербом для корректности вычислений. Возможно, весь, более широкий по сравнению с лекцией, документ также является мета-ложью. Я пока не успеваю сообразить, так ли это и, тем более, в чём первопричина обмана. Возможно, корень лжи – в пренебрежении нерушимости направления течения времени. Рассуждаю на ходу...

Дальнейшее я отложил в память поаккуратнее, протоколом.

//[Штиглиц]: Мы определяем вектор самого Времени направлением эволюции, так как всё, вообще всё, построено на эволюции манипуляций и ‘жадности’, то есть встроенном желании всего, в том числе нас, сэкономить силы, энергию, волю мира. Это направление лежит в основе существования. Нельзя даже гипотетически, даже для обоснования умозрительных рассуждений, вставать задом наперёд, спиной к будущему. Время – это не точная тонкая стрела, не вектор. Это конус, пучок разлетающихся из кишки под высоким давлением песчинок.//

— Если это конус, причём без конкретных краёв, — говорю я, — значит правдоподобие предсказаний в конструкции «сначала вот это, следовательно потом вот это» и так далее – принципиально недостижимо.

— Достижимо, я так понимаю. Оглядываясь назад, всегда можно сказать, что в событиях была неоспоримая логика. Однако, угадать именно ту последовательность, которая имеет максимальные... неверная формулировка... нужные шансы – нереально.

— А как же уведомление о туманах? — спрашиваю.

— Так ведь нет другой такой горы: сеттингу можно приписывать атрибуты искусственности. Вообще, нет смысла предсказывать, восклицая: «Смотрите, это основной сценарий. Это наша странная асимптота!». Надо подходить к вопросу по-другому: Что должно произойти, чтобы то, что я хочу увидеть в конце, действительно сбылось? Какие ключевые вехи должна пройти система, чтобы сохранить  или приобрести целевые атрибуты?

— Разумно, — я благодарю товарища и бегу одеваться. У меня родился план. Лучшая оборона – это нападение.

* * *

Пансо не рад моему вторичному визиту и скрывать этого не стал. На этот раз я подготовился. В архиве мне удалось сопоставить несколько разрозненных фактов, так что вехи жизненного пути трудника я представлял. Свет жизни он увидел в знаковом году распада Империи. Был с матерью в эвакуации пару лет. Голодал, хотя мог бы жить дома, вместе с братом, в занятом офицером войск Волкариума тёткином доме. Недоедание, уже в мирное время, послужило толчком к женитьбе. К супруге своей он прибился на мясо. Буквально. Хронически голодал и увидел в ней избавление. Прямых воспитанников не было, из-за стерильности, но внучатого племянника воспитать успел. Много лет занимался трапперством, поставлял пушнину и камасьи для снегоступов в церковные мастерские. Когда стала ломить спина от походов в холодные края вниз по реке, пошёл в трудники. Супруга его к тому времени умерла, а племянник растворился где-то в Маристее. С братом не общается.

— Доброе утро, мастер... — тут он внимательнее смотрит на жетон, — магистр Жеушо.

‘Неплохое начало’, — отмечаю я про себя и стараюсь развить успех:

— Я по делу, дорогой Пансо, надолго тебя не отвлеку. Может, присядем, — увлекаю я его во внутренний двор и занимаю место так, чтобы устроившемуся напротив труднику солнце светило в спину. В важной процедуре нет второстепенных деталей, а я люблю свои процедуры.

Я кладу на стол монету в пять тэллеров, которую предварительно выбрал из самых незатертых, а после этого отполировал об войлок моего зимнего унта. По лицу Пансо я убеждаюсь, что ярко сверкнувшая в выгодном освещении монета произвела нужное мне впечатление. Он не умеет читать воздух, и это хорошо.

— Тут оплата тебе подоспела по договору долгосрочного обслуживания той чёрной арганорской колы, с оплатой в конце каждой селены, — говорю я, выкладывая на стол формальную бумагу и изъятую у белобрысого купчую. Почерк в договоре и в купчей совпадал – мастерство не потерять и в забытьи. Датировка: селену назад.

— А как же господин... — начал было Пансо, но я прерываю его.

— Умер, — говорю. — Веду вот изыскание, закрываю его долги.

Я нагло вру, но полученный вчера шквал сверкающего небесно-нитного материала позволяет мне перестраховаться за счёт непомерного перерасхода драгоценного сырья. Я продолжаю:

— Договор подпиши, будь любезен, а то в прошлый раз недоработали. И колу перегони на вашу скрытую стоянку, пока изыскание идёт. Вот поручение.

Он отвёл взгляд вправо-вниз и потрогал ладонью заднюю часть своей шеи, выражая спокойное попустительство.

Тут я высыпаю на стол ещё шесть монет по пол-тэллера, тоже заблаговременно прошедших предпродажную подготовку валенком: «И катки обратно переставь на изначальные, будь добр. Это уже по соглашению с моей канцелярией. Бумагу по факту выполнения работ принесу».

Пока трудник ошалело пересчитывает деньги, я театрально в полуобороте махнул ему шляпой «счастливо оставаться», сделал вид, что ухожу, не забрав подписанного им договора, но к тому моменту, когда Пансо ссыпал монеты себе в кошель, я оборачиваюсь:

— Да, кстати. Чуть не забыл. Жалобы тут поступали на тебя.   

Я выкладываю две кляузы. Они написаны в том духе, что мол негоже держать на монастырском дворе какие-то бесовские штуки. Чёрные, непонятного назначения. Хуже того – треугольные. А всем известно, что глаз в треугольнике – символ нечестивого. Анонимные, конечно. А почерк – пансовских сослуживцев, имена которых я заприметил на нагрудных нашивках ещё вчера; благо в канцелярии, куда я уже успел утром метнуться, архив за много лет, с удобным классификатором, в том числе по именам.

Он поджал крайние фаланги пальцев правой руки в выражении раскаяния.

— Туда же их? — указую перстом на жаровню, хоть она сейчас и без накалённых углей. Смотрю на него в упор. Кисть второй руки положил на договор. И указательным... по месту подписи легонько постукиваю.   

* * *

Остаётся последний штрих. Я вкладываю в него всю душу. Пишу прошение вышестоящему начальству. Дескать, в некоторых языках Предков понятие «вынужденное усиление стараний при появлении нового человека в коллективе, чтобы не потерять статуса в глазах начальства» умещалось всего в шесть символов. Но и это много. А я, как новый в коллективе действительный аспират, сам готов свети его к нулю, взявшись за дело, первое своё дело, пахнущее откровенным «белым», то есть делом с пустой папкой. Прикладываю утреннюю сводку о десятерном убийстве за крепостной стеной. Тем более, что я по одной из жертв уже веду изыскание, хоть и незначительное. Даю копию задним числом сделанной записи в журнале и подкрепляю тончайшей паутиной намёко-лжи, позволяющей, при желании проверить моё утверждение, быстро натолкнуться на показания свидетелей, что да, дело какое-то брал, в мастерскую ходил. Шлифую всё это наново кроткой, благоверной эрудицией о “проверке свежеприобретённого меча в деле посредством убийства первого попавшегося на перекрестке человека”. Проставляю намерение в классе «деньги нужны, очень сильно». Для честности. Сдаю в процедурный кабинет. Всё. Теперь ждать.

Ждать приходится и Тимотеуса. Господа вчера вечером, видимо, долго моей отлучке не предавали значения, продолжая отмечать мой успех, за всех, включая отсутствующих виновников торжества. Пока Тимотеус продирает в своей келье глаза и приводит себя в порядок, я прохожу в библиотеку и первый раз в жизни прошу что-то из прямых переводов Предков, а также словарь ёмких слов, если таковые бывают. Библиотекарь, тоже в первый раз за все эти годы, удостаивает меня личного внимания:

— Вы же приятель Тимотеуса? — спрашивает, внимательно глядя карими глазами из-под серых бровей.

— Друг, — говорю, — лучший.

— Оу. Примечательно, молодой магистр, примечательно. Позвольте, я подберу Вам нечто особенное, по такому случаю.

Я вежливо киваю и усаживаюсь за стол возле окна с солнечной в данный час стороны. Через несколько минут старик приносит мне две брошюры и отмахивает правой ладонью благославляющее «бенедицо». Одна книжка обычная, а другая – древняя, без обложки, форзаца и авантитула, вся сплошь в лисьих пятнах. Я начинаю со второй, раскрыв её, аккуратно придерживая остатки отстава.

//[Материал из библиотеки дома Ордена] «Хорошо изучено, что обман – это катализатор эволюционного усложнения. Речь есть именно такое усложнение, результат желания манипулировать. Общаются между собой многие животные. У грибниц есть системы связи. У некоторых растений. Уникальность человеческого языка состоит в наличии правил связи сигналов. Для охоты и собирательства, в целом для жизни человеческого племени, грамматика не нужна. Обезьяны тоже умеют вести совместную деятельность, но при этом они обходятся без структурного языка. Да и современные люди в сложных, «первобытных» ситуациях не прибегают к грамматике. На охоте – жесты. Повторить узел? Не надо слов, возьми пеньку и покажи. Итак, что же, сложность человеческого языка нужна лишь для аргументированных споров? Да. Можно сделать ещё более сильное утверждение: грамматика есть дитя конфликта. Хуже того: так как разум, возможно, тождественен грамматике (большие языковые модели вполне разумны), то сам разум, получается, есть порождение лукавого, результат какой-то важной мутации. Но какой?»//

Мне с трудом даётся этот текст. За парой абзацев я просидел те минут пятнадцать, что Тимотеус собирался. Я хочу попросить брошюру с собой, но бывший послушник делает страшное лицо: не думай, де, даже. С благодарностью и обещанием продолжить чтение в следующий раз я возвращаю книжицу, забираю под роспись словарик, и мы выходим наружу.

* * *

— Отчего умерли Предки? — спрашиваю я Тимотеуса. Мы идём по направлению к таверне несколько минут. Я всё ещё под впечатлением текста.

— Дурацькими мнениями нужно интересоваться, чтобы знать, как там дела у дураков. Так-то... Церковь не считает, что Предки ушли. Мой Орден призван работать над установлением взаимовыгодного сотрудничества с ними, следуя букве установлений Сьвятых наших.

— Да понятно, — отмахиваюсь я, — но все же знают, что они вымерли. Так, от чего?

— Это ересь, и я в это не верю, ясно? — фиксирует моё согласие, а затем продолжает в том духе, что существует лишь версия: якобы, из-за глубокой связи между вычислениями и биологией Предки восприняли интеллект как «социальный фрактал», а не как единую монолитную сущность.

— Суть?

— Не постигаю, — признаёт Тимотеус. — И прельстительное неверие с гневом отвергаю.

Через несколько минут я стояло перед кассиром, протягивая ему полсотни два гроша. Предварительно, на пути сюда, я расторгнуло сделку с Тимотеусом о разделении функций и ответственности при полу-воровстве, мотивировав фразой «действительному аспиранту – изжило». Соглашаетсо безо всякого переживания, подтвердив мою готовность дать ему в долг при надобности.

— Ещё за вчера с меня два гроша, — напоминаю я кассиру.

— Отдали уже, — кивает доброй лыбой.

Я спрашиваю, чтобы не обидеть – с иронияком:

— Это не Ваш почин был цену поднять??

— Какой! — нисколько не обидевшись, отмахивается он. — Куратор из муниципалитета настойчиво рекомендовал. Сказал, что денег у народа будет больше этим летом, имеет смысл повысить маржу.   

Я жду, пока Тимотеус тоже заплатит и заберёт свои блюда. Мы наверху. Штиглиц тут. Мы двигаем свои тарелки, как шашки, и рассаживаемся с комфортом.

Едим. Говорим о планах на лето. Я просматриваю словарик. Книга оказалась огромной подборкой групп моно-основных слов. У Предков потрясающей глубины история, в дебрях которой слова бродили и видоизменялись мириады лет, обрастая смыслами, теряя смыслы. Словарик выплетает канатные дорожки, протянутые между стволами деревьев-великанов. Умелый балансёр может по этим нитям бегать, превращаясь постепенно в бога колгунов. В их мире, конечно. Не у нас. У нас нити рвут, а там – хотят их крепости.

Тимотеус, оказывается, уже подписал каникулярные; теперь ветер на всё лето. Я говорю, что буду отрабатывать долги, но на каждые выходные можно на меня рассчитывать.

— Про каменное судостроение слышамши? — вкидываю я в расчёте на слухи из внутренней среды Ордена.

— В бульварных листках столицы Волкариума время от времени упоминается такая конспирологическая теория, — подхватывает Штиглиц. — Но это хвост собаки Алкивиада. Каменные баржи якобы должны стать ледоколами на пути через океан. Но барж таких точно нет. Иначе просочились бы какие-то достоверные свидетельства. Выдумки. Впрочем, официальных данных нет и о землях за океаном. Хотя тут скорее да, чем нет. Слухов о корсаирах великое множество плодится, уже много лет.

— Ты про тех, у кого свой град на острове Луна? — уточняет Тим.

— Точнее сказать, про тех, кто принадлежит династиям, посвятивших себя экспедиционной деятельности. Лишь в последние пару поколений стало нормой, что экспедиции вооружены. Тому должны быть причины. А остров, а вместе с ним и город, если он там был, уже нерелевантен: покрыт льдами, координаты неизвестны.

У Тимотеуса мнения на сей счёт нет, и мы переключаемся на обсуждение роста цен. С каждым днём явление приобретает признаки повсеместного. По поводу участия муниципалитета, в котором сознался кассир, Гадешо говорит:

— До определённой степени, и временно, городским властям может быть выгодно спровоцировать повышение цен. Больше налогов, я так понимаю. Сама Ратуша платит за услуги, на которые цены так сразу не повысишь; контракты длинные. По многим статьям платит в столицу. Последствия, когда они проявятся, сначала станут заботой властей в центре державы. Уже потом будут здесь меры приниматься. Нашей управе, возможно, только того и надо.   

— Почему это?

— Потому что бурчание местных босяков никого не трогает. Их жалобы из стен города не могут просочиться в заметном объёме. Беднейшие слои населения, чьё мнение уже таки имеет значение – это общегосударственные служащие, состоящие на довольствии центрального государственного аппарата. И глухая буза в их среде может оказаться инструментом многогранным.

Добавляет с обелюсом: «Но это не точно».

— Ты изучал вопрос в последние дни? — я засомневался. Колгун, всё-таки.

Тим:

— Я, сам на то не охочась, кое-что узнал, — говорит. — Мерзкая, скажу вам, свинина.

Адепт поведал, что старшие адепты переполошились вчера утром после мерзости с обелиском, поэтому отправили почтовых голубей в Волкариум, в ближайший замок Ордена. И уже получили ответ.

//[Паскхаль] Первопричина повышения цен находится в Маристее. Общеизвестный девиз их государства: «Прогресс любой ценой». Золота у тамошнего монарха полно; больше, чем у кого бы то ни было, но все шахты недавно затопило гейзерами – перспективы добычи в будущем нет. Королевский двор в отчаянии. Добавьте сюда, что держава относительно молодая, а границы почти неприступны. Армия сильнейшая, если не брать в расчёт Волкариум, с которым нет границы. Разведка плохая. В итоге – коллективное безрассудство и попытки нарушить золотой стандарт.//

— Теперича Отьство неверящих в нерушимость эфира погрязло в жуткой ереси: проповедует, что Предки Предками, ан прогресс – прогрессом. Не надо, доказуют, подшивать одно другому, — негодует Тимотеус.

— И через кого же они действуют в нашем городе? — удивляюсь я. Мне не верится, что белобрысый плагиатор мог быть координатором Маристейской разведки. Впрочем, какая разведка, такие и координаторы.

— Я бы предположил, что через отьев, прежде всего. Послушников и членов Отьства. У нас есть их Приют, — продолжает Штиглиц, — да и обычные клирики Церкви могут пойти против воли почитателей Предков. В Ордене аллотеизма такое немыслимо, судя по рассказам Тима, а в Церкви кого только нет; организация гигантская и рыхлая. Могли подкупить обычных прагматиков из правящей партии, я так понимаю.

— Не подкупить. Воспитать, — поправляет Тимотеус. — На еретиков греши. Чернознатца. Язычника идейного. Кто не имати веры честной.

Адепт резонно считает, что в таких начинаниях ни отдельные выплаты, ни угрозы не работают. Нужно индивиду предложить целую новую жизнь. Мировоззрение. Например такое: «Верить по-настоящему мы не хотим. Мы хотим морали, но без источника морали. Мы же серьезные люди». Если на разовые преступления можно ухаря подкупить, служителя Узы мытниц или бекетчика, то на преступное проведение в жизнь длинной программы нужны иные кадры, требующие длительного предварительного воспитания.

Извиняюсь за стремление сменить тему и спрашиваю, что можно предположить о возможности соорудить пуленепробиваемую колу для пары лошадей. В качестве намерения своей реплики отъегориваюсь материалами своего первого официального изыскания, с коим, кстати, предлагаю друзьям меня поздравить. В приметы не верю. Вернее, использую их с обратным знаком. Нередко срабатывает. В любом случае, они не поздравляют.

— Металл исключён – слишком тяжело получится, — отрезает Штиглиц. — Я не слышал о лёгком материале, способном на такое.

Тим слышал:

— Кольчуги плетут из паутины особого паука. Водятся в Солартисе.

Тим поясняет, что отдельные куски такой ткани не сшить. Если сделать отверстия под нить, ткань расползается. Надо целиком ткать. Поэтому, либо кто-то сделал гигантский ткацкий станок под такую паутину, либо такой повозки не существует. Скорее второе.

Мы заканчиваем трапезу. Я раскланиваюсь и иду на службу.

* * *

В канцелярии меня ожидает две новости. Заявление моё рассмотрели с положительным результатом. Я веду изыскание! Более того: согласно договору, я тут же отправляюсь к казначею и получаю десять тэллеров задатка. Гордый собой, я решаю удивить Гадешо: отправляю ему посыльным в дормиторий, за двадцать грошей, досрочную выплату моего займа и записку, что буду уже сегодня заниматься новым изысканием. На предмет убийства! После отправки фанфаронского письма, я узнаю;, что буду на побегушках у какого-то столичного хлыща, который ведёт это дело. Как они вообще могли успеть прислать кого-то? До столицы езды не меньше десяти часов, даже почтовыми. И что, первый раз десять оболдуев с дубинками зарезали, что ли? Пол-погоста в могилах лихих; к чему тут столичный изыскатель?!

Прибыло не изыскатель, а целый дознаватель-лиценсиат. Хуже того – из особой Роты безликих. Таких на всю страну – индивидов двести, не больше. Я испытываю многослойное чувство глубокой грусти, тоски, переживаемое как томление и внутреннюю пустоту.

Отстранить от дела без конкретной причины дознаватель меня не может; мне и задаток уже выдали. Но отчитываюсь я теперь перед ним, поэтому обязан ему уже сегодня сделать ежедневный устный отчёт по итогу изысканий. При этом ответственность за то, смогу я начальника отыскать, чтобы доклад сделать, или нет, лежит на мне.

Я выясняю в секретариате, на каком постоялом дворе его искать, и отправляюсь в путь. У меня скудные знания о безликих. Если изыскатели не удостаивались права действовать анонимно, без именной нашивки на одежде, то дознаватели с определённого ранга могли, по желанию, этой важной особенностью нашей культуры пренебрегать. А некоторые дослуживались и до права носить особые маски. Такие деятели, в большинстве случаев, соблюдали инкогнито тотально: никто и никогда их лица не видел вовсе, включая сослуживцев. Точнее сказать, как раз от сослуживцев-то они себя по большей части и скрывали, чтобы снизить риски при выполнении заданий по выявлению «кротов».

Искомый «постоялый двор» оказался небольшим дворцом. Я не раз проходил мимо, но мне и в голову не могло прийти, что тут останавливаются на постой. Особенно поражают высокие скаты крыши с мозаично выложенной черепицей, узорами нашего национального мотива. Навершия крыш отлиты из металла и тщательно обработаны до блеска. Ровные белые стены тонко и артистично инкрустированы цветной керамикой. Флюгеров множество, и венчают они окрышия многочисленных мансардных окон, а не главные скаты. Каждый из них представляет собой кованый рисунок, изображающий сценку из известных мифов. В каждом оконном проёме закреплена тонкая резная рамка из морёного дерева. Балкон над главным входом удерживают два мраморных атланта. Великолепие буквально придавливает.

У стойки портье я получаю отлуп, в том духе, что если каждый встречный будет представляться подчинённым одного из наших постояльцев, нашей гостинице придётся переквалифицироваться в секретариат. Я ищу в реплике признаки сарказма, но безуспешно.~

Признав облокуцию портье адекватной, я прошу его узнать, где обитают подручные моего патрона. Тот ответил, что безликий путешествует без подручных и даже без слуги. Это не просто странно, но подозрительно. У дознавателя такого ранга должно быть минимум два порученца, приставленные по штату или вольнонаёмные, по желанию самого дознавателя. Стандартная практика такова, что одни и те же подручные работают на дознавателя годами, получая таким образом необходимый опыт. Кроме того, у любого чиновника с таким заметным статусом должен быть личный слуга, который мог иметь или не иметь доступа к рабочим материалам, в зависимости от предпочтений дознавателя. А тут – одиночка.

Приходится идти на подкуп. Я прошу портье отнести дознавателю записку, приложив монету в целый тэллер. Сработало. Тот сходил наверх, быстро вернулся и самолично провёл меня в палаты на третьем этаже, под крышей. Такое ощущение, что мы оставались на месте, а само здание подставляло нам нужные этажи и палаты. Портье спросило даже, не принести ли мне чего-нибудь выпить. Я отказался. Помещение как минимум двухкомнатное; я сижу в первой комнате и жду, пока безликий выйдет. Он заставляет себя ждать не более трёх минут.

Типичный служивый; моей, крепкой, комплекции. На удивление, без маски. В служебном тёмно-бархатном балахоне с глубоким капюшоном, но с открытой головой. Балахон не скрывает носков сапогов, кожа которых показалась мне посредственной для индивида такого достоинства. Я отнёс это на счёт потенциального явления, о котором не имел личных свидетельств, но которое казалось правдоподобным: нечто вроде театрального этикета, когда глубина выреза дамы зависит от яруса, то есть цены билета и, соответственно, статуса. Возможно, индивиды в таком высоком служебном положении могут безнаказанно для эго экономить на одежде. Я ожидал встретить эдакого члена сосьете, а тут нормальный профи. Лицо тоже обычное, глаза карие. Череп лысый. Либо по состоянию организма, либо совсем недавно бритый. Уши небольшие, аккуратные. Нос прямой, тоже некрупный. Совсем молодой, максимум лет тридцать. Выражения лица нет. Единственная заметная особенность – движения ничьей челюстью, внутрь-наружу, внутрь-наружу. Как будто он хочет казаться волевым, потом забывает об этом, возвращается в естественное состояние, снова вспоминает. И так по кругу. Но я вижу в его лице умение идти дальше, даже когда силы на исходе.

— Магистр Жеушо, приветствую Вас официально, — произносит он, чтобы столкнуть беседу в строго формальное русло. — Я предлагаю следующие замены в категориях наших бесед: вместо намерения – конфигурация; вместо оценки – перспектива. Также предлагаю обязательные дополнения в набор столпов взаимной коммуникации: принадлежность и протяжённость.

‘Ого, нешуточный врач, лихо будет врать ему пытаться’, — прикидываю я, — ‘залечит первой же лекцией.’ Вместо того, чтобы освещать мои грамма-намерения, все сущности сказанного нужно теперь относить либо к единичному, либо к двойственному, либо к разрозненному, либо к скученному, либо к сегментному, либо к компонентному, либо к целостному, либо к составному, либо к разнородному. А вместо того чтобы давать личную оценку степени наполненности описываемого явления, я должен теперь относить его к ограниченной, неограниченной, обобщающей или абстрактной перспективе. Принадлежность и протяженность – усугубляют.

Дознаватель просто ждёт, пока я переварю его реплику. Он не сверлит взглядом, не пялится на какой-нибудь объект в комнате; он, кажется, вовсе не тяготится вынужденным ничегонеделанием.

Решаю: вчера, в ситуации с белобрысым гадом, я не сделал ничего, чего не сделал бы любой другой, будучи в адекватном уме и в своём личном праве, праве на самосознание и существование; а дознаватель производит впечатление достаточного мудрого индивида, чтобы это принять, и он точно обладает правомочиями, чтобы не вплетать в ситуацию дешевых и ограниченных местных бдителей, волокитчиков и подъячих. Кроме того, выдвинутая им реконфигурация наших диалогов подразумевала отсутствие у него интереса к моим мотивам. Ему нужна абстрактная суть. Он не боится интриг, с моей стороны уж точно.

— Понял, — просто отвечаю я.

— У Вас есть, что доложить в качестве рапорта по делу?

— Так точно.

— Излагайте.

— Я изъял у одной из жертв методичку по финансам на языке Предков, адрес явки на предмет ледоколов, пуленепробиваемый вездеход арганорского производства под двух лошадей с купчей, — не стал я тянуть кота за хвост.

— При каких обстоятельствах? — спокойно спрашивает дознаватель, хотя мне показалось, что на понятии «ледокол» его зрачки слегка сдвинулись влево и вниз.

— Он хотел меня убить и привлёк девять сообщников, — просто отвечаю я.

— Похвально, — сказал дознаватель через пять ударов сердца, — маэстро Хотценплоц к Вашим услугам.

Он протягивает мне руку. Я с удовлетворением отвечаю на рукопожатие и приношу Клятву строгой, сжатой в струнку ладонью к небу – «урар».

<>


Глава весна5. Изыскание переквалифицировано в дознание

— Ну что, исследуем вездеход? — не дожидаясь моей реакции, он надевает шляпу и двигает к выходу. — Хотя, погодите.

Хотценплоц снимает шляпу, а также свой служебный балахон, через голову. Под ним – добротные, но обычные черные гачи и белая рубаха, которые контрастируют с роскошью палат, в которых мы находимся, так же, как и его сапоги. Он достаёт из саквояжа тонкостенную изящную маску безликих и протягивает мне.

— Надевайте маску и балахон, магистр. И жетон свой перецепите мне на шляпу, пожалуйста. И камзол Ваш, будьте любезны. Надеюсь, это Вас не обременит. Немного профессиональной вавилонщины не повредит. Говорить буду я, Вы просто будьте рядом. Хотя, я вижу, с арсеналом нитей у Вас полный порядок. Тем не менее, сегодня поработаю я. Тем более, что Вы ещё не в курсе дела. По пути расскажу. Жертва ваша – вовсе не жертва. Это подозреваемый. В моих глазах – преступник, хотя он уже определённо обессужен.

* * *
 
Мы выходим на улицу и шагаем к монастырю. В торговых рядах, мимо которых мы двигаемся, творится что-то неладное. Вместо спокойных наветов и торга слышен гул недовольных голосов. Кто-то выкрикивает: «Хельфетическая Конфедерация Иллюмироса». Полное формальное название государства. С неясной целью. На площади – ветер перемен. Гвалт. Спех. Некоторые скрывают лица. Я гляжу на толпу, мы ускоряем шаг. Пикой посещает меня предчувствие. Годами осторожности взращенное подсознание увидело в толпе чьё-то поползновение. Я встаю как вкопанный, удерживаю Хотценплоца. Камень пролетает мимо. Не подобные ли сложности решил мой начальник циркумвентировать переодеванием? Мы поспешно сворачиваем в первый же проулок, выходим на параллельную улицу, высматриваем извозчика. Несколько минут едем молча в закрытой повозке, созерцая каждый в своё окошко, из-за шторок.

 — Плащей-то сколько, плащей, — маэстро использует для обозначения служителей правопорядка просторечное определение. Нелицеприятное. Душа нараспашку, врань святая; а вдруг я стукач.

— Маэстро Хотценплоц, как Вы думаете, кто-то провоцирует инфляцию и беспорядки? — спрашиваю.

— Можно просто Хотц. Да, так и думаю. Давайте я Вам вкратце изложу суть дознания, с которым я прибыл в Фольмельфтейн.

Он курсивом рассказывает, что белобрысый замечен уже в трёх кантонах, каждый раз на краже, один раз с разбоем, документов о Предках и инкунабул. Несмотря на улики, задержать не удалось ввиду неоспоримых алиби.

— Недавно моему ведомству… [Тут стоит пояснить, что маэстро Хотценплоц не зря изначально задал ре-модуляцию наших диалогов. Поток его мысли плотнее, чем то, что я слышу в привычной жизни. Скажем, в простом «моём ведомстве» много больше, чем обычное чиновничье чванство. Это не просто выражение самодовольства, рекламирующее никак не меньше, чем взаимозависимость между данным конкретным индивидом и цельным государственным репрессивным аппаратом. Тут – предикат, который указывает на субъекта модального состояния, которого надо [якобы] нейтрально и объективно интерпретировать. Вместо людей в учреждении у Хотца фигурирует непосредственно само учреждение. Причём указано, что оно реально, единично, ограничено, а также контекстно целостно. При этом предопределено, что учреждение изначально нерелевантно в рамках любых рассмотрений, связанных с выгодой или иной нецелеориентированной деятельностью. Бюро статично, имеет статус государственной собственности. Сам Хотц фигурирует в реплике как нейтральный референт ситуации. Для этого, в частности, Хотц вознес аффикс до уровня корня, иначе говоря создал специализированный аффиксальный корень и взял вместо основы восьмую степень аффикса «государственное учреждение/бюро/офис/департамент». В оригинале реплика звучит как «;i;do’l;i;dai liu w;;t;kt ;zjo a’addraub;u;kei;boz;ig;orttru’em;e;da».] …стало известно о, назовём это так, тайном маркетплаце, где продаются и покупаются сведения, позволяющие вести политические интриги вокруг вопроса с каменным кораблестроением. — Хотц смотрит на меня.

— Так это не утка? — я наклонил голову вбок, чуть приподняв подбородок.

— Нет, судя по многому. По всему миру есть силы, которые «за», и те, которые «против». Через доверенных коллег проходило еще несколько дознаний, сопряжённых с ‘маркетплацом’. И там тоже шлейфом тянулись вторичные инциденты. Именно в этом аспекте дело вашей жертвы – особенное. Обычно быстро становится очевидным, на чью из двух противодействующих мельниц льётся вода в каждом конкретном случае.

— Такие простецкие интриги? — сомневаюсь я.

— Первичные интриги замысловаты; маркетплац на то и нужен, чтобы отфильтровать профанов и неумех. Но вот плоды – простые. Кто-то обязательно пытается противодействовать после того, как тетива спущена. И этот кто-то уже не может скрыть свою политическую принадлежность. В каждом деле преследователи, воздаятели, репрессоры всех мастей – из одного лагеря. В нашем дознании – враги у исполнителей заказа обнаружились с обеих сторон.

— Как же он тогда осмелился публичную лекцию провести вчера?

— Вопрос... — мы уже подъезжаем, но он высовывается в переднее окошко и подаёт мелкую монету вознице с просьбой сделать три круга по близлежащему кварталу. — Хотя относительно самой лекции сомнений капля. Это следующий заказ, с того же маркетплаца. И на простую отвагу я и гроша не поставлю.   

— Какие силы за, какие против, по Вашим наблюдениям? — спрашиваю я.

— Зависит от принадлежности к кланам и тайным обществам. Государства, ведомства, религиозные организации не имеют позиции, за исключением, пожалуй, Ордена. Там твёрдо против. Номенклатура Волкариума, в основном, против. А в остальном – кто в лес, кто по дрова. Надо знать, кто в каких родах и клубах состоит, кто куда вхож – тогда можно вывод сделать предварительный. Предварительный! Потому как есть и отщепенцы. Уж больно щепетильный вопрос.

— И как же так получилось, что при такой всеобщей заинтересованности до сих пор непонятно, в чем суть раздора?

— На начальство все ориентируются. А начальство само не знает. Все реплики на тему – без сущностной табурет-ноги проходят, выражаясь по-школярски. Куча нитей уходит, чтобы просто разговор начать. Большинство экономит и плывёт по течению. Да и случилось всё... яко тать в нощи.

— Вам зачем в такое тухло... — не успеваю я закончить вопрос, как в обеих дверях повозки появилось по дырке диаметром в двухтэллеровую монету. В них яростно брызнул свет.

Я попытался припомнить, какая из дырок появилась первой, но не смог. Это объяснимо. Хотя свет распространяется быстрее звука, но мозг обрабатывает звуки в сотню раз быстрее, чем видения. Звук проникает в сознание так быстро, что изменяет восприятие всех остальных сигналов. Когда мозг осмысливает увиденное, он уже обработал звуки за мельчайшие фракции времени до этого. Видимо, в силу конструкции слоёв стенок, выходное отверстие было создано с более мощным звуком, что повлекло путаницу. «С другой стороны, — рассудил я, — какая разница. Всё одно: вываливаться нужно со своего борта».

Страха нет. Если стреляли – значит не уверены в себе в ближнем бою. А уворачиваться от пуль не так и сложно на бегу, если стрелков не больше двух. Два выстрела до перезарядки, по пистоли в руке. От четырёх пулевых атак вполне срабатывает уклон, прыжок и перекат. В четыре удара сердца я оказываюсь на подножке кэба атакующих, на шестом – заканчиваю уколы шилом в основания обоих черепов. Дилетанты: преследуя нас от гостиницы, занервничали на втором круге вокруг квартала у монастыря и решили, что смогут прострелить на повороте двоих одним выстрелом. Пулей, притом, не картечью. Никогда не уважал огнестрелы. Толку от них – чуть. Шум, копоть, вонь, да неподкреплённые эспуары.

— С какого адреса начали слежку? — тычком в подбородок снизу встряхиваю застрявшие в голове возницы врагов сведения, чтобы они выскочили наружу через рот. Ну, хоть не за мной охота, удовлетворяюсь я ответом. От палат, тривиально. Возница – в замешательстве, и я убеждаюсь, что он, сидя спиной к пассажирам, не видел, ни как я достаю шило, ни как прячу. Пусть живёт.

Оба возницы побежали было, боком-боком, но маэстро гаркнул: «Ниц!». Они и присели. Пока я обшариваю сброшенные с кэба прямо в грязь трупы, срезаю кошели и расплющиваю камнем головы для сокрытия следов трёхгранника, Хотц что-то внушает кучерам. В итоге они относительно спокойно взбираются каждый на свои козлы и разъезжаются. Одно из обезображенных лиц меня смутило. Всё в крови, но светлая волосявость проглядывает. Я подзываю дознавателя:

— Это он, вроде. Ожил, — шучу.

— Хах, близнец, — не смутился Хотц. — Вот откуда алиби. Как он его скрывал все годы в Академии, только Предкам известно.

— А как они скрывались до этого, Вас не смущает? — удивляюсь я.

— Нисколько. Циркачи ради престижа в фокусах такое, бывает, проворачивают. Среди кочевников любых это сплошь и рядом – детей регистрируют небрежно. То на двоих один раз, то несколько раз на одного. Хуже, если мы с чернознатцами спутались.

— Как это трактовать? Мертвецов оживляют? — не рассчитываю я на серьезный ответ. Но Хотц всецело сосредоточенно говорит:

— С оживлением сталкиваться не приходилось. Видимо, крайне накладно. А вот изначально поддельные живые встречаются. — Открытая ладонь в жесте «мунеро» подтверждает и его добровольный отказ от оплаты за ценную информацию, и нежелание продолжать беседу на эту тему.

Появляются редкие прохожие, но при виде служебного балахона безликого они спешат скрыться. Ну и мы пошли вокруг монастыря к мастерской. Прочь с этой площади! Какое фальшивое место! Слабые струи воды опадают бесшумно в резную каменную чашу фонтана. Их почти вертикальная импотенция контрастирует с коварностью зданий. Те тянут ко мне несуществующие руки, не сумев скрыть отсутствие своей субъектности погнувшейся меш-сеткой вертикали. Они опозорились, не к месту отсвечивая нежно розовым, не в силах предъявить свой настоящий белый. Они слепы задёрнутыми занавесками в своей нелепой позиции кладбищенского упыря, тщетно надеявшегося пожабать моей крови. Тоже мне, плацца Розовой надежды с зелёными прыщами окисленной меди на крышах куполов. Экая мерзость.

— Спасибо, кстати. — Хотц кивает мне, — Блаженные сподвижники! Есть-то как хочется.

— В монастыре перекусим, — уверяю его я.
 
* * *

Пансо не удивился, когда я на мгновение показался ему из-под маски. Но на требование накрыть на стол вытягивает физиономию.

— Заплатим, — успокаивает его Хотц.

Нам подали крупную курицу с вертела и варёные земляные яблоки с квашеной капустой. Пока ждали еду, нещадно накачивались монастырским. Не каждый день переживаешь второе покушение за три дня.

— Ваша служебная форма становится в Фольмельфтейне обременительной, — замечаю я Хотцу, имея в виду запущенный в нас булыжник. Я снимаю балахон и передаю труднику с просьбой застирать свежие пятна. Маску прячу в сапоге. Маэстро меня понял правильно:

— Действительно, в высшей степени необычно, что простецы демонстрируют предтечи открытого бунта. — Хотц не стал развивать свою мысль, уплетая за обе щёки, и спрашивает вдруг у вернувшегося Пансо: — Семья есть?

— Тутока ни у кого нету, — зачем-то переключается в режим лихой придурковатости трудник.

— Игрок? — маэстро кивает в сторону ипподрома. В озарении, брови его сбежали под то место, где должна была быть чёлка.

— Апирия, барин, — жмёт плечами Пансо.

— Отлично. С нами поедешь. Десять тэллеров в селену жалованья. Веди к наставнику, выкуплю тебя, — не предполагающим возражения тоном говорит Хотц. Потом, мне:

— Хотя... это под Вас поручение, коллега. Узнайте, пожалуйста, сумму и возвращайтесь, — имея, очевидно, в виду, что с безликим Пансо отпустят много проще. 

— Наоборот дешевле выйдет, — предполагаю я, — да и балахон унесли только что.

— И то верно, — соглашается маэстро. Они с трудником исчезают в основном здании монастыря. Я доедаю и отправляюсь исследовать колу.

Пока служка побежал за ключами от нужных ворот, я обдумываю природу необыкновенной проницательности Хотца. Это я знал, что Пансо должен был получить в нос от двух сослуживцев, по меньшей мере. За необоснованное обвинение на почве моих поддельных кляуз. За пахнущие доверительностью отношения с органами изысканий и дознания. Обыватели отнюдь не симпатизируют ни обычным «плащам» с околоточных управлений, ни аспирантам Академии. Но как мог Хотц так живо угадать, что житья тут труднику нет и не будет? Другая странность: с чего вдруг такое доверие ко мне? И вновь: где его слуга и подручные? Про пренебрежение служебными процедурами я его точно спрашивать не собираюсь, а вот про остальное... Пожалуй, промолчу пока. Есть множество сказанных мной реплик, о которых я сожалел, и нет ни одного случая, когда бы я промолчал, а потом сокрушался.

В коле я ничего не нашел. Ни сумок, ни документов, ни скрытых полостей. На три раза всё облазал. На крышу сверху посмотрел, под днище заполз – тщетно. Подошёл Хотц и тоже обстучал весь корпус. Впрочем, без усердия.

— Слишком просто было бы, — приступает он к осмотру треугольных шасси. — Вот это лепо! Что внутри этих цилиндров, брат Плата?

Внимание дознавателя привлекли восемь одинаковых толстых труб, запаянных с обоих концов и прикрепленных враспор между соосиями и основанием рессор.

— Воздух тама, господин, — отвечает Пансо, окончательно включив подобострастного дурака. — Когда рессора разгибается апосля ухаба, эти штукенции не дают откату ударить чрез меру. Посему оси восполняют высоту понемножечку. Вот дырдочки видите, махонькие? Воздух асквозя ихь сочится, тягуче-тягуче.

— Ага, — дознаватель стучит по одному из цилиндров костяшкой пальца, — вот эту разбирай.

Через час перед нами лежит ворох скрученных в рулоны документов, выуженных из всех восьми механизмов.

— Смело брошенные якоря... — Пансо расширил свой жизненный опыт.

Я снял мерку куском линя и отправил одного из послушников в лавку за небольшим сундуком. Закрыв покамест бумаги и пергаменты в коле, мы вернулись к столу во дворе, чтобы пропустить по чашечке.

— Там почти всё на языке Предков, маэстро. Вы в столицу повезёте переводить?

— Здесь просмотрю. Следующая зацепка нужна, и быстро. Сам же видишь, всё вразнос пошло, — неожиданно перешёл он на ты в одностороннем порядке.

— Вы знаете языки Предков?

— Нет. Но у меня есть механический вычислитель, — говорит дознаватель как нечто само собой разумеющееся.

— А при чём здесь арифметика? — выставляю себя неучем я.

— «Предки» не есть фигура речи, наша цивилизация наследует их наработки.

Дознаватель поясняет, а я, на всякий случай протоколирую.

//[Хотценплоц] Наш язык не есть непосредственное, естественное развитие их языка. Их язык не есть основа нашего, но он каким-то образом фигурировал в начале. Одно из следствий этого факта: каждому часто употребляемому слову Предков сопоставляется двусотмерный числовой вектор; чем чаще слова встречаются в текстах близко друг к другу, тем меньше разность векторов. Такое представление слов обнаруживает тончайшие нюансы во взаимосвязях. Оперируя словами как векторами, можно получить равенства, например «король» минус «мужчина» плюс «женщина» равно «королева». Или, скажем, семантический переход «спортивный снаряд ; попадание этим снарядом в требуемое для изменения счёта пространство» у слов Предков, например, мяч или волан, наблюдается регулярно. Примерно так и работает вычислитель: на входе слова, на выходе понятный нам вектор.//

— У вычислителя, правда, всего шестнадцать сотен сочетаний кнопок под слова. Если слова нет, нажимаешь специальную клавишу, оно пустышку вставляет, — дополняет он.

 — Не лучше ли осознанный переводчик? У меня вот товарищ может, например, — рекламирую я соратника.

— Лучше. И не только по той причине, которую ты, скорее всего, имеешь в виду. Многие знания о мире можно получать не напрямую с помощью чувств, а посредством языка. У незрячих индивидов ассоциации с цветами – красный как тёплый, синий как холодный, жёлтый как зрелый и подобное – примерно такие же, как у зрячих. Но ведь они же могли получить их только понаслышке! Похожие результаты можно получить и семантическими векторами, особенно по художественным текстам, но осознающий переводчик обеспечит доступ в дополнительные измерения смыслов.

— И?

— Что «и»?

— Наймите его, — говорю. Дознаватель задумался.

Мы еще немного говорим об особенностях речи Предков. Я хвастаюсь своими недавно приобретёнными познаниями. Приносят сундук, я аккуратно складываю в него всё добытое при обыске колы; – поиграем в сундоку, усмехаюсь. Вернули и балахон.

— Друг твой, говоришь? Контракт три селены. Сумму обговорю с ним без посредников. Завтра приводи с утра... Ну что, по домам? Автомедон у нас теперь есть, кстати. Выкупил я Пансо, в качестве слуги на неопределённый срок. И пару лошадей у настоятеля купил.

— А повозка? — я порадовался такой расторопности дознавателя.

— Реквизирую пулестойкую. То есть, получается, ты; реквизируешь, в рамках изыскания. Лошадей тоже ты купил, если по бумагам. Всё, едем! Сначала завозим меня с документами, потом тебя. Поможешь мне сундук занести, не хочу портье просить. Да и переодеться нужно. Пансо ко мне в гостиницу вернётся потом, я там стойло пока арендую. А, подожди, Пансо пошёл за своими вещами, я ему дал полчаса. Наливай пока.

— Мы по месту жительства белобрысого обыск не будем делать? Что с подельницами при подпиливании?

— Нет. Там всё постыло уже, к бабке не ходи. Да и ордер оформлять – не хухра-мухра. Коли б здесь ничего не нашли, я б озаботился. А теперь уже конец мороке. Подельницы... Завтра решим.

Мы неплохо посидели в вечерней прохладе. Хотц не в настроении обсуждать, какие именно документы Предков заставили белобрысого пойти на грабёж в других кантонах Конфедерации. Пообещал ввести в курс дела прямо с утра. Пансо вернулся с небольшим опозданием, и мы, уже прилично подзабытые, грузимся в колу. Попытавшемуся было преградить нам дорогу сослуживцу он грубо кинул «больше никогда не переживай; просто доедай и домывай». Мы выехали за ворота.

 * * *

Предки добросовестные! Как же мягко она едет. Как тихо внутри. Хотц задремал. Я в тишине смотрю в открытый ставень окошка, немного отодвинув изящную чёрную шторку. Небо у горизонта радует предвечерними цветами, а над городом собрались низкие, но белые облака. Сочетание лучей и теней празднуют вместе со мной чувство роскоши. Фру-фру.

Вот я еду, вчерашний без пяти минут нищий, на лучшей, пожалуй, повозке в городе. Я испытываю новые ощущения. Уже ощущенное тут же уходит в небытие, оставляя мне толики радости. Радости, но не счастья. А счастье рождается от предвосхищения ещё более нового. Того, что будет ещё шире и неожиданней. Того, что намекнёт на громадность мира. Но счастье прозрачно, невесомо, нематериально. А вот радость прочна. Я потребляю эту радость. И обязательно за чей-то счёт. Откуда-то взялось золото, из которого взялась моя еда. Откуда-то взялась кола, которая позволяет мне сейчас вносить изменения в мир. На каждый шаг в мироздании нужна энергия. Самому мирозданию на каждый его шаг тоже нужна энергия. Ученые говорят, что однажды приданная вещи скорость, останется с ним навечно, если её не отбирать трением, тяготением, излучением. Но я не могу в это поверить. Ничто не происходит просто так. Каждый удар сердца мира съедает у мира его золото, его волю. Можно ли обратиться к изначальному источнику вообще всей энергии? У него нет, наверное, разума, в нашем понимании, но точно есть процедуры. И у нас, у каждого из нас есть процедуры. И все мы в них плещемся, с желанием, невзирая на их, порой, убогость. Самоубийц мало. Процедурами могли бы с истоком всего сущего побеседовать, даже если нет совместимых тем для разговора. Да и слов нет. Но как обратиться? А я бы поспрашивал. Откуда столько силы, что может крутиться небесный свод? А он правда крутится? Почему магнит притягивает, и притягивает, и притягивает? Когда он устанет? Как в случайной среде может возникнуть, а тем более сохраниться, такое хитросплетение жизни? Неужели всё живое, что самовосстанавливается или воспроизводится, более «динамически стабильно», чем инертное или неживое, потому что живое существо или его потомство будет существовать и в будущем, в то время как все неживое деградирует со временем, поддаваясь случайности. Но если всё зависит от наступления будущего, то кто сдвигает гигантскую стрелку вселенских часов? Зачем, ради чего, под чьим воздействием ей вообще двигаться? Почему жизнь числелюбива? Почему её стабильность зависит от роста, выздоровления или размножения, а шаги времени должны случаться, чтобы поддерживать эти важнейшие функции? Соображение: вселенная – это относительно краткий миг слома, перехода между фазовыми состояниями. От естественного к естественному. Проездом через не вполне естественное, без остановки на уборную. Поэтому у нас так много странных, несимметричных, неравновесных явлений. Должно ли так быть? Может и нет, но в момент «слома, длинно увиденного изнутри самого слома» – вполне. Как именно мне отказаться от причитающегося мне прогресса? Как мне зафиксировать этот момент триумфа, в этой чудесной коле, не соскользнув опять в утомительную динамику завсегдашнего?

Без приключений доехать опять не удалось. Слышится колокольный звон. Затем он не прекращается. Пару раз доносится глас геральдических горнов, в форме военного кода, сигнала гражданской обороны. Как-то сразу стало много лишней пыли на улице. А, шары. Воздушная оборона. Я видел такое в детстве: посланник рода является известить, что род отказывается от меня. Черный шар в окне. Неприятно, конечно, но я давно вырос из малолетних травм.

Пикеты стражников. На первых двух, что попали нам по пути, на нас просто подозрительно посмотрели, но пропустили, решив не связываться с важными, судя по шикарной коле, индивидами. На третьем же кордоне оказался достаточно высокий чин, судя по нарядным петлицам, и он решил продемонстрировать авторитет или проявить должностное рвение, не ясно; в этой узкой части жизнедеятельности все такие чиновники – колгуны жилистые и опасные.

— Выходите для досмотра, — требует он, загородив мне весь вид из окна. Чинуша приподнялся на цыпочки, пытаясь казаться выше, и заложил оба больших пальца за пояс.

— Шторку приоткрой да маску покажи, — шепчет мне Хотц.

Увидев маску, маститый «плащ» уточняет: «досмотр одного индивида и подтверждение полномочий второго индивида». Хотц с досадой выдыхает, губами в трубочку. Шторки открыты, меняться одеждой уже не умно. Хотц стягивает с правой руки краго-перчатку, подобную той, что демонстрировал мне Тимотеус, только очень тонкую. «Надевай быстро» — шипит он. Я натягиваю десницу, расправляю кое-как, накидываю капюшон, и мы неуклюже выходим из колы. Меня штормит.

— Сюда, маэстро, — один из младших чинов показывает мне направление к караульной избушке, которая стоит в ближайшем дворе.

Стены во дворе испещрены граффитто. Где углём, где мелом, где краской. «Плащей на пику» и подобное. Удивительно, как быстро изменился город. Может быть, я просто не обращал должного внимания, погрязнув в ежедневной рутине? Ведь ещё осенью всё было нормально. Как обычно. Как всегда. Как год назад, как три года назад. Я уверен, что и как десять лет назад. Как же так скоро всё сломалось? Я шагаю в дежурку, не понимая, чего ожидать. Последняя пара суток вскружила мне голову обилием нитей лжизни в арсенале. Я общаюсь на равных с крутым чином, обманываю простецов направо и налево. Не напрягаясь ни на миг, укокошил посреди города двух индивидов, наворочал с десяток должностных преступлений, потопив их во лжи без тремора. Что будет дальше? Я не представлял себе процедуру «подтверждения полномочий». Я не знал ничего о межведомственных трениях. Да что там, врань, я даже «имени своего» не знал.

И тут бахнуло!

Избушку разнесло. В близкой облачной каше прямо над нами вспыхнуло и погасло розовое пятно. Полетели ошмётки тел. Крики умножились в количестве, но сильно стихли. Контусио? Мой конвойный упал с осколком в горле. Хлещет и пахнет кровь. Я, как механическая кукла, пячусь от растекающейся липкой на вид багровой лужи. Потом – на корточки. Пыль застит глаза. Дурман, вместо того, чтобы улетучиться, сковал волю. Меня схватили сзади, просунув сильные руки под мышки, буквально вздёрнули в стоячее положение. Хотц! Это он. Повесил меня у себя на плече, трёхпудовой хваткой удерживая мою правую кисть и сжимая талию.

— Артиллерия! — кричит он мне прямо в ухо, заталкивая в колу. — Напомни мне потом настоятелю подарок отрядить. Лошади не испугались. Бывалых продал. Сейчас укатим!

Мы молча гоним к шестой башне, а не в палаты, и я не понимаю почему.

— Десницу отдай, — кричит дознаватель, — правицу! И балахон. Вот твой жетон.

Тут я понял и стянул перчатку.

— Мы куда? — спрашиваю, начиная приходить в себя.

— Я на Нижний речной форт, пока еще можно из города выехать. Ты на ночь сховайся, утром бери своего переводчика и выдвигайся пешком по лесу туда же. Возьми все ценные вещи. Городу конец.

Мы проезжаем громадную площадь, одну из основных в городе. Зрелище нервное. В облаках – разрыв. Искренний лазоревый свет обдувает белые и бежевые здания с одной стороны, оставляя остальные в грязи плотной тени. Здание оперы. Косая линия терминатора меж затенённым и освещённым разрезает стену пополам, заранее показывая где пройдёт слом заброшенной послевоенной руины. Фонарный столб тщетно ждёт. Фонарщика. Регулярного вечернего обслуживания. А тот сбежал, убит или рекрутирован в войска. Здания крупных кредитных контор напротив Оперы. Стоят в ряд тупыми часовыми, безмозгло и бесполезно выпятив грудь пустых балконов с трепыхающимися маркизами.

С десяток ещё живых гвардейцев, обычных индивидов, слоняются по площади, поджавши руки под плащи. Но не холодно же! Это они инстинктивно хотят выглядеть неопасными, пряча голову в песок от непонятной им угрозы.

В том куске неба, где бьёт синь, я вижу тёмно-фиолетовую крошку взвившегося над городом смога. Площадь выглядит испуганной мордой жвачного животного. Расширившимися от ужаса глазами служат два огромных воздушных шара цвета маслин, запущенных подразделениями воздушной обороны.

— У меня ж специалист по Предкам, из Ордена, — не мог я не вспомнить в такой час о Тимотеусе. — У Вас подручные должны быть по регламенту, а дело, получается так, не терпит отлагательств.

— Ладно, — махнул он рукой, — веди его.

«Ага, веди, — озадачиваюсь я, — я не трус, но боюс. Как я дойду туда и обратно. Расстояние! И место назначения спорное». Плащи везде. Воздушная тревога.

— Библиотеку Ордена разграбят, — говорю вслух, — коль артиллерия, значит без Волкариума не обошлось. Дом Ордена наверняка один из первых в списке на зачистку у нашей охранки.

— Весьма вероятно, — соглашается Хотц. — Ты; что хочешь?

— Там библиотекарь зело сведущий. Надо у него книги забрать. Про ледоколы.

Дознаватель сжал губы, смесь его эмоций трудно опознать.

— Так. Прекращай темнить. Я – весь внимание. Что ты знаешь?

Я рассказываю про немотивированный, с первого взгляда, интерес библиотекаря ко мне, а также цитирую тот отрывок, что успел прочесть.

— Ну и что за мутация? — спрашивает маэстро.

— Давайте книжки заберём, и всё узнаем, — я действительно мотивирован изъять литературу.

— И как мы это провернём?

— Начнём с предложения временного хранения, ввиду экстраординарных сложностей с организацией безопасности. Упрётся – тогда силой или тырью. Хотя нет, разбой или грабёж не сработают; мы не сможем подобрать нужные документы, — излагаю я очевидные варианты.

— Нужно его личный интерес учесть, — веско говорит Хотц, — ладно, видно будет. Друг твой напрямую с Волкариумом связан?

— Нет. Он из смешанного рода, но они не поддерживают связей с исторической родиной.

Он даёт инструкцию Пансо и мы встаём на курс с учётом петли в сторону дома адептов Ордена аллотеизма Создателей. Он также предупреждает слугу о необходимости остановиться в соседнем с Орденом дворе, скрытно.
 
* * *

Библиотекарь у себя. Он представился безликому как адепт Отанасий и Хранитель коллегии благой смерти. Дознаватель называет свои должность и имя, но насчёт родового имени вновь умалчивает. Ковка с первой фразы:

— Сделка?

— Слушаю, — кивает Отанасий.

— Я формально нанимаю Вас в качестве подручного, положенного по регламенту, на три селены, с указанием того рекомендующего органа, какой Вы предложите. Выдаю контракт, Вы его храните. Вы оформляете под-контракт на Тимотеуса... как его родовое имя, магистр?

— Паскхаль.

— На адепта Тимотеуса Паскхаля. Он работает со мной. Вы делаете то, что хотите, предъявляете контракт на своё усмотрение. Это Вас частично обезопасит во время беспорядков. Вы сейчас подбираете нам книги, которые могут иметь хотя бы косвенное отношение к каменному кораблестроению. Я беру их на ответственное хранение в течение трёх селен, по взаимно подписанному реестру. С обязательством вернуть либо Вам, либо в одну из библиотек Ордена, включая зарубежные.

Библиотекарь молча выходит, через пару минут приносит нам гидрию с горячей водой, две чашки и плошку с заваркой.

— Мне потребуется четверть часа, — с ледяным спокойствием говорит он, — вы мне не одолжите в частном порядке тэллеров сто-двести, на случай непредвиденных мытарств? А рекомендующий орган не надо указывать, если есть такая возможность. Совершенно не ясно, сколько раз будет переходить власть в городе из рук в руки.

Хотц отсыпает старику пять огромных сорокатэллеровых монет. Отанасий услужливо проводит безликого к выходу, удерживая за крайние фаланги пальцев его направленную вниз ладонь.
 
* * *

— Всё; твоя башня, — тычет меня в бок локтем Хотц, когда спустя часа два, после оформления бумаг, упаковки и загрузки сундука книг Ордена… [Недочитанная брошюра о важной мутации – там же.] …, после неудачной попытки отыскать Тима в доме адептов, мы докатываем до Шестой.

Товарищу же я оставил записку у дежурного адепта. Авось срастётся – чабудо.

— Какое у Вас родовое имя? — решилось спросить я. — На всякий случай. Случай-случай.

— Бозейдо.

<>

Глава весна6. Передислокация дознавателей в Нижний форт

Вселенная воспитана на волнах и неустойчивостях. Неустойчивость рождается, когда две разные толпы движутся одна относительно другой. Это могут быть массы корпускул воды и воздуха, табуны лошадей или сонмы плебса – суть явления одна и та же. Граница между ними, даже если изначально была ровной, станет зыбкой. Любое же перпендикулярное к границе возмущение не затухает, а наоборот нарастает по амплитуде. Чем строже поперечность воздействия, тем эффективнее расходует свои силы возмутитель спокойствия. На начальном этапе развития неустойчивости происходит модуляция поверхности или линии раздела, и образовавшаяся рябь перерастает в вихревую структуру. Волны, накатывая, начинают испытывать голод недостаточности глубины под своей массой, возникает гребень, который опрокидывается в катастрофической манере. Подобным же образом неустойчивость действует и на границы стран, особенно в тех местах, где они проведены линейкой по карте. Скорости исторического движения по разные стороны линии разные, поэтому развивается размывание. Но у нас в мире большая часть границ проходит по водоразделам: если вода из местных ручьёв вливается в конце концов в одну великую реку – то одна принадлежность земли. В другую реку – и принадлежность иная. Вопрос решается сам собой. Ну а если таки война с нарушением границ, то значит первопричина конфликта – из ряда вон! Разобраться с этим бесовским каменным кораблестроением перерастает в ранг личных задач.

* * *

К началу ночи я отрефлексировал, что обелиск с оскверненной тосой да взвинченные цены были финальными штрихами. Готовая картина измены, заговора и последующего бунта уже подсыхала свежим маслом. А спиленный символ веры – лишь подпись злодея в нижнем правом углу. Десвеладо запоздалого осознания не давало мне уснуть; я лежал без сна, погружённый не в мысли, но в беспокойство. Впервые я пожалел, что окна комнаты не выходят в город: тогда бы я смог высовываться из окна время от времени и проверять, не блеснёт ли свет свечи сквозь ставни Штиглица. Я сразу по приезду засунул в щель под его притолокой записку, чтобы он, не откладывая, шёл ко мне. Я очень надеялся, что в городе его задержала лишь хозяйственность, что он собирает долги и закупает припасы. Но хватку икцуарпока это не ослабило.

— Оборона провалена, фронт проходит по восточной части города, — наконец-то вваливается в комнату Гадешо. — А где Бозейдо?

— Мародёрствует, — предполагаю я.

— Ну прям, — не соглашается Штиглиц. — Выкладывай: что надумал?

— Мы выдвигаемся в Нижний форт, под моей эгидой, — заявляю я, без тени лишнего пафоса.

Товарищ раскурил трубку, лёгким умелым прыжком спиной вперёд сел в оконный проём и задымил в щель меж деревянными створками. Я излагаю ему квинтэссенцию прошедших двух дней, умолчав пока о некоторых излишне криминальных деталях, вроде убийств и съёмной десницы.

— И как же мы заберём Паскхаля? — Штиглиц не потерял в хаосе дня свою сноровку метить с ходу в суть: — Там, ближе к центру города, форменное запределье. Я и трети долгов не собрал, пришлось включить благоразумие. Хоть закупиться успел. Вяленого мяса взял, сухарей, кураги, овощей, яблок, орехов.

Адепт сам ответил на этот вопрос, заявив с порога: «Еле уговорил вашу тётку Клаудо впустить; религиозна, но тупая древесина».

— Подожгли дом Ордена, — продолжает он. — Вот, только и спас что «костюм громилы». И шестьдесят тэллеров. На том всё. Со здания вся выгода – сейчас погреться, чтобы зимой не мерзнуть.

— Записку мою не получил? — спрашиваю я.

— Что за громила?

— Не получимши. — Адепт самодовольно раскладывает на полу фрагменты толстенной искусственной кожи: — Ну я и лосина~

— Дела-а, — присвистнул Штиглиц, когда через несколько минут Тимотеус полностью облачился. — Удобно?

— А то. Я рулю эпохою, — обхлопывает себя Тимотеус и так, и сяк. Улыбается: — Бью себя и охаю.

Встал вопрос с одеждой: такого размера не найти. «Голый» он был скорее комичен, нежели страшен. Расставить пустотами из постельных полотен? Страх некоторых иррационален для других, а для третьих стал бы лишь источником дополнительной агрессии. Как нам сработать универсально страшную форму? Как обращаться напрямую к страху, минуя его носителя?

— Пончо, — выдал гениальное Штиглиц. — Просто дыра под голову в полотне. Тепло дополнительное не нужно. И ручищи на виду, что и требовалось. Относительно малая голова усугубляет эффект. Ещё бы впопад: серный порошок и фтор, да бычий пузырь за спину.

Штиглиц поясняет, что, вдыхая газ, получающийся при нагревании серы в присутствии фтора, можно получить замогильный голос. На несколько сказанных мыслей с каждого вздоха, но если выпестовать театральный образ лапидарности, может сработать. Особенно вкупе с неестественной для такого грузного на вид тела стремительностью.

Закусывая тем, чем удалось разжиться Штиглицу, мы сооружаем пончо, вводим попутно адепта в курс дел. Оппонирую затее Тима нанести на спину и грудь по крупному символу веры, знаку «фетт». Тот непреклонен. Начертали, свекольным соком. Денег у нас на троих, с учётом моих недавних трофеев, 356 тэллеров. Из оружия – только моё. Три единицы на мне плюс пять ручных пороховых бомб из тайника в гнезде. Еда, разные бытовые и походные принадлежности, одежда. На три поняги разместится, но у нас одна – моя.

Явился Бозейдо, в безмятежном для такого дня состоянии духа. Он в позитивном ключе присоединяется к мозговому штурму насчёт поняг и высказывает предположение, что у тёти Клаудо припрятаны десятки стандартных аспирантских ранцев. Их выдавали бесплатно в рамках мутных правил, которые никто не пытался прояснить, так как ходить с такими ранцами не престижно. Ранец небольшой, но если сбить батареей штук по шесть, получится что-то вроде экспедиционного рюкзака. Гадешо с Тимотеусом решают опробовать на тётке действенность костюма. По сценарию, адепт лаконично требует дюжину ранцев, на нужды Ордена, а Гадешо поддерживает нитью-другой лжизни. Гадешо вызвался для такого случая нагреть в подвале немного серы в присутствии фтора, чтобы надуть в бурдюк говорильного газа. Я спросил, не ерундой ли они занимаются, на что Штиглиц сказал, что всё остальное в нашей жизни ровно того же качества бессмыслица. Вопрос: зачем Бозейдо до этого момента хранил у себя серу и фтор? Когда к кому-то накапливается много вопросов, проще не задавать ни одного.

Через некоторое время, адепт с Гадешо, зарядившись серо-фтором, уходят за ранцами. Мы с соседом остаёмся вдвоём. Сидим в ставших родными стенах красного кирпича в самодельных креслах. Бозейдо достал из сундука бутылку, наливает, не спрашивая, на три перста. Сделав друг другу салют стаканами, мы неспешно пьём. Главным действующим лицом в этой сцене стало время. Мы не противимся.

— Рекрутом не загребут? — спрашиваю. Он неоднозначно кивнул, не отрывая взгляда от стакана. Отвечает, что сомневается насчёт призыва в армию, и что ему идти некуда, в любом случае. Если б он был не Бозейдо, я б может и взял его с собой, наобум. А так – неясно, на какую реакцию Хотца можно нарваться, если они родственники. Да и не симпатизирую я соседу настолько – порыв мимолетен, сожаления вечны.

— Через окно будете уходить? — спрашивает он утвердительно. — В ворота не пройдёте уже, даже утром, после часа отворения. В Маристею вам надо. Там каменные баржи заливать настропалились.

 — Про ворона тоже знаешь? — я не сомневаюсь, что пара воронов отправится со мной. Я люблю засыпать под пустые мечтания, что научусь видеть их глазами. Я и бомбы то купил на чёрном рынке в эдаком беспочвенном угаре, что смогу научить воронов скидывать их по моему приказу. Ничего не получилось, конечно.

— Это относительно несложно устроить, — неожиданно говорит Бозейдо. — Дай мне к ворону прикоснуться, так я смогу инструкцию сделать.

Почему нет? Да ещё в такой вечер. Я оборачиваю руку полотенцем, всползаю на окно, свищу, тянусь к гнезду и даю ворону время ответить на приглашение. После этого осторожно вношу птицу внутрь комнаты, охранительно прикрывая его голову второй рукой. Бозейдо изловчился и прикоснулся к лапке. Этого хватило, чтобы птица вспорхнула и вылетела в окно. Но и соседу этого тоже оказалось достаточно. Он довольно споро пишет на листке символов сто-двести и передаёт мне:

— Это код связи. Его с тобой. Теперь нужно предоставить ворону совместимый с тобой источник автономности в мире. Ты не можешь общаться с птицей, ей нужен «переходник». Для этого используется так называемая синекдоха. Надо убить кого-нибудь, подобного нам индивида; а с помощью кода замкнуть связи.

— Как замкнуть связи? — избегаю я понятия «убить».

— Окружи труп жертвы линией, без разрывов, замкнутой.

— Дай угадаю: пентаграммой?

Он сделал три рубящих движения ладонью, тыльной стороной вверх, на уровне пояса: «отвергаю!».

— Избежим пошлости, ради Предков. Любой линией. Важно лишь, чтобы в терминах топологического пространства связность была равна единице.

— Ты чернознатец, что ли? — начинаю я приходить в себя.

— Скорее, судья. Чернознатец теперь ты. Я тебе кусок кода дал? Дал. Ну вот, — отвечает Бозейдо.

— И как, кровью писать? — пилюлей сарказма оставляю себе лазейку на случай, если сосед затеял розыгрыш.

— Чем угодно; разборчиво, гарантируя однозначность символов. Пишут, бывает, кровью, не без этого, но лишь потому, что под рукой ничего другого не оказывается. Как закончишь, скинь внутрь фигуры одну линию лжизни, можно самую тонкую, завалящую. И всё. Надо лишь успеть, пока дух отходит. — Нет, он не шутит.

— Спасибо.

— За что?

— За помощь, — говорю.

— А, — кривится, — помогаю, но без сострадания.

Он прикрыл глаза ладонью в жесте «пудет». Ага, стыдно ему, так я и поверил.

— Понятно. Я тоже когда наказываю, — говорю, — то без ненависти.

— Но это ложь!

— Лгу, но без желания обмануть, — парирую я.

Он отмахивается:

— Да, и ещё имей в виду: постепенно автономный узел жертвы развеется, когда резерв, выделенный на неё при жизни, сольётся. Нужна будет новая жертва. Какой расход тел во времени – не спрашивай. Я теоретически твёрдо знаю, что нужно. Не практик.

Гадешо с Тимотеусом триумфально вернулись с охапкой ранцев, пока мы с Бозейдо деловито обсуждали, кого грохнуть, не выходя из башни. По всему выходило, что нужно опять идти к кастелянше.

Решили отдыхать до предрассветного часа. Оставался один трёхчасовой цикл забытья. Адепт трижды произнёс молитву: — «Аще не будет Предков, не постигнем ни хождения, ни движения, аки должно. Без святой памяти и живыя веры, не изречём и фразы без сердечной печали. Яко же без Создателей – пределы дозволенного потщим и смертию от скуки погибнем». — И мы отошли ко сну.
 
* * *
 
Когда спим, с кем мы разговариваем во сне? Кто говорит от нашего имени? Что есть источник вальд;йнзамкайта, чувства спокойного уединения в лесу, осознание связи с природой и умиротворения вдали от суеты? Как мой сосед-малефик смог быть в яви, как во сне? Какой нитью лжизни и на чьём удиле сменили сияние моего жетона? В репликах, которые мы видим в снах, есть симуляция интенциональности: когда мы проживаем сквозь такую потустороннюю фразу, нам кажется, что намерение в ней есть, но на самом деле фраза не определена никаким индивидуальным опытом, о ней нельзя сказать, что она сказана “о чем-то”, в ней нет этого свойства. Но наша интенциональность спящего слушателя всегда есть. Это диалог с языком как таковым, помимо личности. Там никого нет! Но есть что-то, что с нами разговаривает. Обычно, через один-два удара сердца после пробуждения, сны испаряются бесследно. Но сегодня, покидая забытье со скандалом, под толчками будившего меня Бозейдо, я почему-то всё запомнил в постоянной своей памяти, несмотря на крайнюю сумбурность и безинтенциональность фраз.

Я встаю, одеваюсь, иду торопить Гадешо. Адепт раздвигает два кресла, на которых спал калачиком. А Бозейдо, похоже, и не ложился вовсе. Все вещи, включая штиглицовские, уже у нас в комнате, так что, вернувшись, я спускаю лестницу и приматываю линь для спуска поняги и двух составных мульти-ранцев. Уже через треть часа мы внизу, я свищу чете воронов, машу рукой стоящему в окне соседу, который скинул нам вниз концы лестницы и линя. Упаковываю их на понягу, и мы по кратчайшему расстоянию пересекаем открытое пространство перед лесом. Заходим под сень деревьев, останавливаемся на дорожку. Солнце еще не взошло, даже из-за горизонта, не говоря о крепостных стенах. Седьмая и шестая башни хищно следят за лесом светом немногочисленных свечей.

Мы радостно идём и обсуждаем детали того, как тётка Клаудо вчера отреагировала на громилу-Тимотеуса. Есть термин – лапотная миля. Она равняется расстоянию, которое можно было пройти в одной паре лаптей. Это примерно семерица пути, если делать минимум остановок, но при этом без фанатизма. Наша земля поперёк – не более десятка-двух лапотных миль, но никто точно не мерил. Напрямую пройти нереально. Все страны находятся на склонах Великой горы, каждая в долине своей реки. Между частью долин множество относительно пологих участков, как, например, между нами и Волкариумом, который, видимо, и напал вчера. Но некоторые границы для войск непреодолимы. Там даже проходимых для мулов троп нет. В конечном итоге, нам следовало отправиться именно к такой границе с Маристеей и спастись от войны там. Но прежде мы, конечно, должны были как-то решить дела с маэстро Хотценплоцем. А пока... лес чудесен. Мы двигаемся безо всякой тропы, и даже так, не страдаем от цепляющейся травы или необходимости слишком часто обходить буреломы. Вороны мои летают спиралями над деревьями, не упуская нас из виду. Адепт любуется стремительными движениями белок, то и дело делая резкие махи руками. Он пытается дергаться и всем корпусом, но тут же получает по затылку надстроенным ранцем. Мы с Гадешо, не скрывая улыбок, перемигиваемся.

— Почто зубы изощрени на агньця Создателя? — задаёт вопрос Тимотеус. — Не для меня белка фамильяр?

— В жизни белок свободы больше, чем разума. А у тебя – наоборот. Сработаетесь на дополнениях.

— Свободы или разума. Вкупе не дают, — согласен адепт. — Предки пишут, свободы себя лишили люди, прогнав с работы эволюцию.

Тимотеус пояснил, что люди, а затем и мы зажали себя в рамки культуры. Культура, довольно зловонная смесь традиций, оказалась безальтернативным кандидатом на освободившуюся после эволюции вакансию. Культура, мол, действенна лишь тогда, когда она скрыта от своих творцов. Парадоксальность культуры в том, что когда ее существование осознается подопытными индивидами, она рушится.

— Не есть яблок, чтобы яблоня в кишках не выросла, так получается? — Штиглиц не оценил тезиса. — Спорное мыслепостроение. Кроме того, пусть зловонная. Работает, однако.

— Работает. Коль отрёкся от авторства, — Тим упорствует в том духе, что проявления культуры изначально приписывали демонам, духам, стихиям, силам земли и неба... только бы не самим себе. Чтобы пропетлять и не принять на себя авторства.

— Я, например, задавался нынче во сне вопросом, кто именно и как поменял сияние моего жетона, когда я стал действительным аспирантом, — говорю я. — Кто автор этой «культуры»?

— Приснился вопрос? И ты запомнил? И помнишь вплоть до текущего момента?! — Гадешо покачал головой, — ну и ну. Механизм, между тем, таков. Нить лжизни есть вероятностный объект. Пара нитей может обладать совместным свойством спутанности, если их в какой-то момент поставить в зависимость друг от друга. Как не разнеси нити в пространстве, а в некоторых случаях – даже и во времени, они останутся парой до первого изменения одной из нитей. Тогда мгновенно изменится и вторая. В каждый жетон изначально заложены «половинки» нитей под каждый возможный ранг. В твоём жетоне их три: аспирант-корреспондент, действительный аспирант, статс-аспирант.

— И кто конкретно и где порвал нужную «половинку», когда я обезглавил лживые построения белобрысого лектора, царство ему небесное?

— Региональное управление Всемирного комитета колгунов, конечно, кто ещё, — отвечает Штиглиц.

— Их можно где-то найти, физически, поговорить с ними?

— Не знаю, — Гадешо пожимает плечами, — не попадалась информация. Не нашего полёта птицы. И не тех, с кем я мог в принципе оказаться лицом к лицу.

— А название ты откуда знаешь? — указываю я на неувязку.

Штиглиц призадумался: «А действительно, откуда?». Но быстро сообразил.

— Так Бозейдо мне сказал, несколько лет назад.

= При каких обстоятельствах, не припомнишь? — вертится у меня на языке, но я не продолжаю допрос: хватаю почти высказанную ‘****’ за ноги и опрокидываю. Адепт богат интуицией такта: вернул беседу на шаг назад.

— Поди-тко так же господская связь работает?

— У них есть матрицы, куда ввинчено множество ‘условных жетонов’, под символы языка. Очень дорого получается. Я слышал, что отправитель всегда оплачивает половину, а получатель – вторую. Правительство не платит. Только доступ даёт. Дюжина символов даётся на заголовок, чтобы заинтересовать получателя. Если он не проявит интереса и откажется платить, то плакали монеты отправителя.

— Жетоны-то сняли бы, — говорит Тим, натягивая повыше дикую косынку, — всякому в нынешнее время подобает с опасеньем жить.

— Разумно, — киваем мы и отцепляем жетоны. — Легенда нужна.

Тимотеус предположил, что мы можем представляться помощниками викария, который, например, погиб при пожаре. Дабы избежать саморазоблачения на простейшем теологическом диалоге, ссылаться нужно на правило, в рамках которого Орден допускает найм светских специалистов. Советников, референтов или асессоров. Мы должны быть, однако, приписаны к какой-то теме исследований. Оставаясь формально при Академии изысканий, не покидаем академическую стезю, но удаляем силовую компоненту. В таком случае, вопросы относительно дел епархии и, тем более, теологии к нам возникать не должны.

— Подходит, — резюмируем. — Тема?

Адепт чешет голову, благо она под шляпой, а не под громилой. Далее, как он выразился – с готовностью пружины – принялся наполнять нас цитатами. Он предупредил, что на одну ознакомительную беседу нам хватит. Если же мы окажемся в плену и будем переведены в расположение основного полевого гарнизона, нам не сдобровать. Нам хватит поддельной экспертизы отолгаться на уровне взвода или роты.

Я даю крайне низкий шанс тому, что мы попадём в плен в качестве гражданских лиц. До Нижнего форта недалеко, а там – либо нет войны, и мы будем в статусе дознавателей, либо война на подступах, и уже сформировано ополчение, в которое мы и попадём. Однако же, эта ситуация – хороший предлог послушать Тима и дать ему выговориться. Наши академические интересы почти никогда не пересекались. Вот, пожалуй, первый раз.

— Дай минутку, — прошу я, — поверку направления только сделаю. И продолжим со всем вниманием.

Останавливаюсь. Предлагаю товарищам снять поклажу и расправить плечи. Достаю компас. У каждого из нас с детства запечатлена в памяти карта мира. Направление я примерно выдерживал с помощью азимута, взятого в начале пути. Но компас не мог помочь в отсутствие новых ориентиров, указанных на карте. Сейчас наше местонахождение на карте ожидаемо превратилось из точки во внушительный ареал. Я, тем не менее, излишне не беспокоюсь: мимо Великой реки Иллюмироса мы не пройдём никак, а как выйдем к берегу, найдём способ понять, вверх по течению форт или вниз. Мы двинулись дальше.
 
* * *

Адепт предложил нам временно стать суррогат-экспертами в дисциплине “проприоцепция”. Дисциплина изучает ощущения положения частей собственного тела относительно друг друга и в пространстве. По сути, это «осознание тела» и понимание, где находятся части тела, даже если их не чувствуешь и не видишь. Закройте глаза и покачайте ногой в воздухе. Почувствуете, где ступня относительно других частей? Насколько хорошо? Как это связано с тактильными ощущениями и координацией? Дисциплина изучает те условия и случаи, когда проприоцепция отключается. Этого можно достигнуть искусственным путём, но бывают и нормальные обстоятельства, вызывающие такую «внутреннюю дезориентацию». Дополнительные компоненты аппарата теории телесного опыта – это кинестезия, термоцепция, ноцицепция, то есть чувство боли, а также эквибриоцепция, чувство равновесия.

— Скажи, Тимотеус, ты зачем это знаешь?

— Завет нашего Ордена таков: без Создателей нельзя обучаться движениям тела. Чтить Создателей нужно знанием сфер их.

— А мы как шагаем сейчас? — отмечаю про себя укрепление силы моего вранья за последние несколько суток. Ни малейшей издёвки в реплике, с одной стороны. Ни капли доверия, с другой.

— По догме, мы не вполне живём, пока не слились с Создателями.

— Аа, — понимающе протянул я, — ну тогда ладно.

Мы увидели просвет среди деревьев впереди, шагах в полусотне, и, повинуясь порыву стремления к новизне, припустили почти бегом к поляне. Нам эта поляна не нужна ни в качестве места для привала, ни для ориентира. Поляна и поляна. Зачем побежали? С треском веток под ногами мы выскакиваем на елань. Ничего. Просто кусты.

Хотя нет, не просто. С шести сторон на нас смотрят шесть болтов, заряженных в шесть арбалетов. Двое – со стороны леса, откуда мы только что явились. Надо думать, наша топотня достаточно заблаговременно предупредила стрелков, чтобы они успели перегруппироваться из своего лагеря в центре поляны к месту нашего выхода из леса. Маски звериного безразличия. Внимательные длинные переносицы. Полёт листвы и лепестков в косых лучах света, рассечённого листвой леса. Собранность иссиня-чёрных, до-пят хитонов. Злодеи почти статичны. Едва заметно покачиваются, как крепкие деревья на слабом ветру. Округлости плотных платков, скрывающих все шесть лихих голов, кроме малых овалов вокруг носов и глаз. Вставшее на паузу жужжание шмелей. Если выпутаемся сейчас, успеем ли мы научиться уму-разуму, прежде чем нас снова попытаются продырявить?

— Разрешите представиться, — хорошо поставленным голосом объявляет одна из стрелков, — Берта, Сарра, Ревекка, Адель, Анна и Ида. Простите великодушно, средств на грудные нашивки не имеем. Но я готова заполнить пробел: мы — лесные разбойники. Слышали о такой профессии?

Говорит Берта. Ответа от нас не ждут. Монолог продолжается:

— Да и вы, смотрю, не фельдъегери, —  подозрительно щурится Берта.

— Мы... — начинаю я, но Берта резко меня прерывает:

— Тью-тью-тью, — грозит указательным перстом правой руки, — тут я выбираю темы для диалогов.

«Простецы, — решаю я, — колгунов среди них нет. И не факт, что Берта главная; чрезмерно театральна для реального руководителя. А вот эта, самая дёрганая, значит – самая опасная. На Клаудо похожа». Я продолжаю наблюдение и крохотными, редкими шажками смещаюсь к Адели, которая вызывала у меня наибольшую тревогу.

— Давайте так, — продолжает Берта, — будем считать, что реплики ваши ушли на цыпочках и не оставили следов, и вы нам просто молча выложите все ваши монетки. Мы вам оставим подъёмные и отпустим.

Я успеваю приметить, кто по привычке усмехнулся, подчиняясь синдрому обязательного смеха над шутками начальства. Улыбнулись трое. Челядь. Адель продолжала быть вся на нервах, её арбалет явственно поматывало, ей было не до юмора. А у Иды не дрогнула ни одна мышца. Значит, к ней надо обращаться.

— Клириков не обижайте, Ида, — сказал я отчётливо, глядя ей в глаза.

— Атдахнешь сейчас! —  рёвом реагирует Адель.

Ида, однако, натренированным движением вжимает арбалет прикладом ещё сильнее в плечо, чуть приподнимает кивер, и рукой, которая на цевье, подаёт стопорящий жест дерганой. Такую с панталыку не сбить.

— Признаю, мы не очень религиозные, мы просто любители старины, — говорит Ида спокойно, низким голосом. Она красива. На ней блузка без бретелек. Я решил, что не стоит растрачивать запас надежды на то, что та упадёт.

Она смотрит на меня. С ожиданием более конкретным. Продолжает:

— Когда-то рожь и овёс были сорняками на полях пшеницы. Но времена изменились. Война. Теперь и наша профессия стала вполне легитимной. Почему мы должны отказываться от законного заработка. Вас трое, нас шестеро. Бухгалтерия в нашу пользу.

«Почему не стреляют? — думаю, — чего ждут? Очевидно, считают, что не той силы перевес, в чистую не положат, а жертв со своей стороны не хотят». Я не знал статистики по арбалетным ранам, но был уверен, что если начнут стрелять, одну или двух мы покалечим. Ида, видимо, разделяла мою уверенность.

— Чек выпишу, — сказал я, — на предъявителя.

И медленно-медленно снимаю понягу. Фуух! Меня не стали одёргивать, приоткрыв ворота следующей моей реплике. Видимо, опешили от ситуации, с какой ни разу не сталкивались. Хоть какая-то польза от лекции белобрысого. Я так же медленно прикасаюсь к пеналу с письменными принадлежностями, который приторочен к поняге. Он слишком мал, чтобы скрыть пистоль или кинжал – нервозность дам повысилась незначительно. Достаю перо, походную чернильницу. Вынимаю из блокноута лист. Пишу. Бросая то и дело взгляд на члениц банды, я выбрал, как мне показалось, момент апогея их терпения, вернее, нетерпения, и негромко свистнул. Ворон спикировал ко мне, взял у меня бумажку когтями правой лапы и был таков. Сказать, что дамы переполошились – ничего не сказать. Но стрелять сразу не стали.

— Мы адепты Ордена аллотеизма Создателей и референты викария. Являемся авангардом походной колонны Ордена, идущей на соединение с частями армии Волкариума. Ворон доставит наши координаты через три... нет, уже две минуты. Ещё через десять минут на вас будет организована форменная травля по всем законам воинского искусства. — Всё это я отчеканил на двойной скорости, подвесив мысль на нитях лжизни так жестко, что реплика стала гранитным монументом истины.

Тут нервы Адели не выдержали, и она выстрелила в грудь Тимотеусу. Ну, естественно: он выглядит самым опасным соперником. Мне стало немного обидно. К этому времени я своими мелкими перемещениями – уже у Адели. Адепт слегка сбоку. Я ринулся к нему, делая вид, что удерживаю его от резкого падения, сам опрокидываю его с ног, прижимаюсь к его уху. Вдул туда команду: «лежать как труп!». И уложил его на землю. Что такое скорость? Это течение времени в головах тех, кто наблюдает движущийся объект. Я быстр. Но не настолько, чтобы быть в одном месте, а потом сразу – в пяти шагах. Совсем сразу. А вот если тренироваться использованию нитей лжизни не только на обман восприятия речи, но и на манипуляцию восприятия времени, то настолько. Надавить пришлось на мозги лишь трёх валькирий. Адель была без заряженного болта, Сарра и Ревекка не имели на меня огневой линии. Я, уже спокойно, вытаскиваю трёхгранник из основания черепа Адели:

— Жизнь за жизнь. Идите. Быстро. Мы их похороним и отпоём, это наша профессия. — Уговаривать не пришлось. Через десять ударов сердца мы остались на поляне одни.

— Радости лавина. Не иначе как в таверне номер три что-то в еду подсыпают, — сказал Тимотеус. Я посмотрел на Штиглица, Штиглиц – на меня.

— Никто из нас троих, никто, — продолжает адепт, — не догадался о главном свойстве «громилы». Ты дубина. И ты дубина. И я дубина.

И действительно, арбалетный болт не смог прошить костюма, завязнув в поддельной мышце. Друзья поблагодарили меня за прыть, а затем поинтересовались, какого пса я пошёл на эскалацию.

— Труп, — говорю, — нужен. Сам думаю, кто ж подослал? Попугать хотели. Просто член банды сбой дал. Иной должен был быть сценарий.

— Быстро давайте. Есть чем писать на земле? Нету? Тогда набирайте кровь в кружку и подносите мне. Быстро-быстро.

«Стоит ли подписывать кровью сделку, — спрашиваю норушку, — ради влияния на себе подобных?» — «А не подпишешь, на тебя нашлют големов». — «Каких таких големов?» — «Голем выполняет задачи. И всё. У него запаян сосуд для самости, вообще нисколько не входит».

Я вскрыл горло бедной Адели, набрал первую кружку и стал тугим пучком стеблей травы делать начертания по инструкции Бозейдо. На всю формулу ушла не одна кружка. Так себе времяпрепровождение. Если б не предварительный шок, друзья бы мне, наверное, не смогли помочь. Я кинул в законченный круг письмен нитку лжизни и вновь подозвал ворона. Тот прилетел незамедлительно. Я очень надеялся, что прилетит именно тот, кого касался Бозейдо. Я до сих пор не знал, прилетают они ко мне по очереди, или это один и тот же. В общем, либо один и тот же, либо повезло, либо формула срабатывала на дистанции: меня захлестнуло видение. Я пошатнулся и присел на одно колено. Подумалось: если продавать такую услугу, можно озолотиться. Где трупы свежие брать, правда, неясно; не доработанная концепция коммерции.

Даю товарищам понять, что объяснения все будут, но потом. Предлагаю немедленно удалиться с места схватки, отступив от обещания похоронить Адель. Мы спешно покидаем поляну, предварительно срезав кошель. Арбалет с запасом болтов мы тоже забрали. Чета воронов осталась на поляне покушать. Вспомнилось: слова Предков “стерва”, “стервятник” и “стербен” – одно-основные.

<>

Глава весна7. Наводка для вышестоящего дознавателя

Долго ли, коротко ли, мы вышли на первую линию древних террас Великой реки Иллюмироса. Флювиальные процессы были когда-то грандиозны – водный поток блестел вдали и внизу, в нескольких хилиадах шагов. Вниз по реке идёт частная яхта. Капитану мало течения. Мало колёсной тяги от пяти педальных гребцов. У него нет мачт для фокъов, марселей и брамселей. У него вообще нет мачт. Это не мешает ему взвить высоко в небо импровизированные бомъ-кливер, кливер и форъ-стеньги-стаксель. Он приказал двум матросам явить линями и собственными руками бизань-гафель. Как тонкая скорлупка от расщеплённого миндаля скользит судно по бурой реке вдаль от угрозы войны. Только и мелькают ослепительно белые широкие штаны команды под тёмными бушлатами. Только и сверкают их бескозырки под окрики капитана. Плотной группой сидит семья владельца на носу, не в силах уже ничего предпринять для ускорения своего бега. 

Мы, не будучи столь напуганными, расположились почти на кромке песчаного обрыва под тенью сосен и развели костёр. Огонь заплясал в аккуратном круге, сложенном Штиглицем из яйцеподобных булыжников, обкатанных когда-то пращуром нашей государство-образующей реки.

* * *

— Зачем тебе бабий труп? Смерть как интересно. — На меня смотрят немигающие глаза. Гадешо и трубки не раскурил, так любопытно.

— Можно, я для начала отвечу вопросом на вопрос? — извиняюсь я. — Вы, каждый из вас, верите в существование чернокнижников, чернознатцев?

— Исходя из того, что Церковь усиленно отрицает их существование в выражениях типа «найду – поймаю и сожгу», существуют. Но не сталкивался, даже косвенно. — От Гадешо, типичного, добропорядочного городского жителя с развитым критическим мышлением, иного ответа ожидать не приходится.

— Не имел несчастья встречаться. Миръ на меня ещё не столь сильно рассьвирепел, — хмыкнул Тимотеус.

Он при этом пояснил позицию Ордена. Она состоит в том, что: во-первых, это две разные категории индивидов, а во-вторых, безусловно существуют. Орден их деятельность не одобряет, но и не преследует. Орден делает вид, что их нет, хотя чернокнижники для своих ритуалов используют документы Создателей, кои воруют, в основном, именно у Ордена. В понимании Ордена, не обязательно добиваться какого-то результата. Проводишь ритуалы по таким-то и таким-то источникам информации – значит чернокнижник. А чернознатцы – это те, кто вступает в диалоги и сделки с потусторонним. В этом случае идентифицировать такую деятельность можно лишь по свершённым деяниям. Таким образом, все чернознатцы успешны хотя бы в том, что необычную рябь на ткани мироздания создают. Другой вопрос, как часто эти возмущения совпадают с желаемым ими. Согласно корпусу догматов Ордена, ничего потустороннего, кроме Создателей, нет. Из этого следует, что некоторые Создатели не вполне вписываются в этический канон, который Орден преподаёт. Зато, из этого же следует, что Создатели таки существуют. Прямо сейчас. Не как Предки, которые были, но сейчас могут оказаться ушедшими навсегда.

— Понятно, — говорю. — Вы ешьте, ешьте... Мне черно-кто-то, не знаю книжник или знатец, дал формулу, позволяющую влезть в голову и органы чувств моего ворона. Я вроде могу видеть его глазами и шевелить его когтями. Пока не ощутил во всей полноте, но от первого же контакта, там на поляне, чуть не ошалел. В хорошем смысле. Хотя есть пара «но»...

— Бозейдо, что-ли? — спросил Гадешо.

— Ну да, — нехотя признал я.

— Чернознатец, значит, — сказал адепт, — ни разу не видел его читающим. Кака скотина!

— Тоже так думаю, — буркнул я, промолчав про его братца. Теперь я уже был почти уверен, что эта парочка – родственнички; оба окутаны туманом.

— А что за парочка «но»? — подталкивает Штиглиц.

Собираюсь с мыслями. Даже братьям-по-коммуникации сформулировать непросто.

— Испытал я, други, проприоцептический этюд, ни больше, ни меньше.

Я рассказываю о том, что, ощущая движения тела ворона изнутри ворона, я получаю временный дар – со стороны оценивать всю систему управления своим собственным телом, как независимый аудитор. И я нашёл эту систему ущербной. Я не могу назвать конкретные изъяны. Я счёл её далекой от совершенства, если быть очень снисходительным, по совокупности факторов. Что важно: ровно то же ощущение я испытал и по отношению к качеству управления вороном. Другое дело, протоколирую я, что...

//[Жеушо] Глядя на грубые холмы управляющих импульсов с двух разных точек и с разными перспективами, я получал шанс разглядеть тени множества мелких ухабов, кочек и камней, которые до этого на этих холмах просто не видел.//
 
— Так это есть в нашей ежедневной молитве, — укрепляет мой рассказ Тимотеус. — Если по-нонешнему, то одна из мыслей там такая: «Мы не научимся толком двигаться, пока Создатели нас не научат». Воля мира так учинила.

— И впрямь. Мы чувствуем движения на уровне «моя твоя не понимайт», если сравнивать с нашими коммуникативными навыками.

Адепт развил мысль, скатываясь в религиозный угар. Большинство, де, сложных, часто используемых движений мы знаем комплексно, как единое целое. Это подобно силе, заключённой в иконе. Важный, работоспособный фрагмент Веры. При том он отмечает, что практика написания и охранения икон есть только у Ордена. Ни сама Церковь, ни «недоделанное маристейское Отьство» не имеют такой традиции. Кстати, утверждает адепт, отьством должны были бы называться они, члены Ордена: именно адепты – вправду живут и верят, как семья, управляемая старшими отцами.

— Мы остамши в тьрезвении. Наш мотив – отец нам; всё у нас хорошо. А “отья” – сектанты, — завершает Тимотеус.

Выступает Гадешо:

— Действительно, попытка вникнуть в мелкую моторику отработанного механического процесса зачастую показывает несостоятельность багажа знаний и ощущений. С иконами – подобная история: смотришь с дистанции – хорошо; вглядываешься в детали – спорная пища и для глаз, и для души.

Адепт нетерпеливо поясняет, что это из-за обратной перспективы. Я протоколирую.

//[Паскхаль] В обычном изображении мы смотрим в прошлое, смотрим, как оно было. Всё сходится в одной точке – впереди. Распускается цветок перспективы куда-то наблюдателю за спину, туда, где ты уже был, в прошлое. А в изображении с обратной перспективой, наоборот, у тебя за спиной находится точка сборки линий. Сзади – прошлое. Впереди – будущее. Разматывая в сознании движение, которое ты намереваешься сделать, ты, естественно, обращаешься в будущее.//

— Я именно так делаю во время тренировок по применении нитей лжизни к движению, — радуюсь я неуникальности своего спорного опыта и его интерпретации, — так меня учили. И воронов я приручал в такой примерно логике: я их не в сеть ловил, а в сходящуюся на мне точку перспективы, созданную из нитей.

— Взгляд в будущее, — проговорил адепт. И, видимо, процитировал что-то: — У нас нет времени, чтобы себя обмануть: искать надо не в будущем, искать надо в вечности.

Гадешо вдруг:

— Это, конечно, поэтично, адепт Паскхаль, но ты лучше скажи, что твои единоверцы думают о нитях лжизни в нериторических применениях? У вас кто-то рассматривает их как инструмент для общей работы с поддержкой реальности?

— Как бытную связь с Создателями? — уточняет Тимотеус.

— Ага.

— Н;ту такого, — отрезает адепт. — Пред настоящей целью... вы всегда несете ответственность.

— Неустранимое трение между культурой и верой, — вздыхает Штиглиц и принимается набивать трубку.
 
* * *

Подкрепились. Споро добрались до вершины холма, склон которого вёл уже непосредственно к Нижнему речному форту. По размеру, это заурядный прибрежный городок. Частокол стоит, но постоянного гарнизона нет. Посредине широкой реки – пара высоких сторожевых островов с жилыми маяками. Война сюда ещё не пришла. С самой ночи, уже часов пять, мы шли вниз по реке. Вернее, река давала дугу, а мы шли почти прямо. Поэтому, естественно, стало холоднее – основная масса подогревающих окружающую среду источников и гейзеров находится выше по реке. Ботаник увидел бы на этом холме различия в составе растительности по сравнению с непосредственным пригородом Фольмельфтейна. Нижний форт, там внизу, под холмом, круглеет блинным цветом старых крыш и отсыпанных известковым щебнем улиц. Церковь и водонапорная башня соревнуются высотой, других значительных сооружений немного. Древний бассейн мыльни – прямо на нарядной набережной. Вокруг него, видимо, и зародилось поселение; место для пристани здесь не выглядит примечательным.

Ворот в бревенчатом ограждении двое: со стороны пристани и на противоположном конце. К нам ближе были, понятно, последние, но мы решили зайти с воды, так как с нашей стороны стража уже была усилена из-за начавшегося потока военных беженцев. В этой связи, мы решили посидеть на холме до появления какого-нибудь судна, а затем, пока оно будет пришвартовываться, драпаком спуститься и на подступах к воротам влиться в группу новоприбывших, чтобы снизить шанс на пристрастие стражи. Обе птицы отдыхали рядом. Я угостил их лишь небольшим лакомством, будучи уверенным, что они не голодны.

— Тим, дорогой, сними «громилу», пожалуйста, — прошу я, — иначе нас стража на воротах истерзает расспросами.

Гадешо тем временем достал складную трёхсегментную подзорную трубу, протёр рукавом обе чечевицы и принялся наблюдать за рекой.

— Не горю желанием. Это мой щитъ, — отбрил меня адепт. И с непонятно на чём основанным новым пафосом: — Неподобаемо мне обьлечься в тьленного.

Религиозное воспитание чревато последствиями.

— Ну дела же тебе твои надо как-то сделать? — захожу я с другой стороны.

— Какие дела? — не понял Тимотеус.

— Как ты будешь каккети в «громиле»? — говорю. — Разоблачился бы и сходил в кустики. Нам с Гадешо тоже не помешает. В форте нужники наверняка не благоухают.

Адепт непреклонен: «Зачем раздеваться, если завтра снова одеваться?». Я же беспокоюсь и о костюме, и о вызывающе крупных символах Веры на его груди и спине:

— Я бы предложил тебе заказать пошив нового пончо. Так, чтобы у него была приличной и изнанка тоже, но без знаков. В каких-то местах орденская символика может помочь, в каких-то – наоборот.

— Пропуск в обмен на душу? Причина страха – неверие, — вновь отшивает меня адепт. — Мы не сможем заранее угадать ‘правильную’ сторону. Так не стоит и заботы плодить.

Я принял тактическое поражение, но продолжил выдвигать актуальные конструктивные предложения. Во-первых, я предположил, что будет разумно нам всем при дознавателе общаться между собой на вы. Это создаст определённую дистанцию, что мне виделось полезным, учитывая странную фамильярность Хотца. Друзья согласились, и мы решили переключить модальность прямо сейчас, чтобы попривыкнуть. Во-вторых, я предложил учредить общую денежную кассу: для начала поровну скинуться, затем пополнять фиксированной суммой с жалованья, плюс доля с каждой личной добычи. Четверть. Если добываем вместе, то половина. Каждый имеет право на небольшой ежедневный ди;йтен, чтобы при выполнении общеполезных поручений не запутаться в мелких подсчётах. Казначеем был назначен Штиглиц, а кто ещё. Решили, что пончо сошьём на средства из общака. Символы символами, но в постельном белье ходить негоже, даже с таким туловищем.

Дух тёплого весеннего ветра Фавоний вздохнул вдруг особенно сильно, и мы, отвлекшись от беседы, увидели судно. Безо всяких увеличительных чечевиц – уже близко.

— Бягом! — взревел я, и мы катимся по широкой дуге вниз к пристани. Вороны взмыли. Мы достигаем цели минутой после швартовки.

Мы вливаемся в небольшую толпу без сложностей. Признаков войны не видно. Судно пришло с холодных низовьев реки. Город не стоит на реке, но ближайшая к нему пристань находится выше по течению.

Среди тех, кто не стал спешить сойти с палубы – высокая дама в тёплой красной шубе. Там же – группа индивидов в одинаковых ворсовых плащах, цвет которых плавно перетекает от белого в плечах к чёрному у пят. «Отья» — зложелательно ворчит вслух Тим. Судно тоже несёт на себе печати холодных земель. Две мачты с моно-парусами шоколадного цвета на жестких каркасах, напоминающих ракушки. Для управления такими тяжелыми конструкциями на палубе стоит четыре брашпиля с ручными воротами, рассчитанных на пару матросов. Такелаж под стать парусам – тяжелый и просмолённый. У судна изрядно потёртые борта. Штиглиц просвещает меня, что и шелкопряды, чьи ткани удобно ставить в такие паруса, и моллюски, которые дают такой краситель, водятся исключительно в Маристее. Судно, очевидно, ходит в рамках своего маршрута между устьями великих рек вдоль морского побережья. И на палубе, и на пристани царит обычная сутолока. Пороху никто из вновь прибывших в последнее время не нюхал. Сомнительно, что они вообще знают о недавних событиях в Фольмельфтейне. 

Однако, не стоит исключать, что отдельные прорывы военных подразделений могли развиваться и в других местах. С другой стороны, может, нападение на Фольмельфтейн имело какую-то особую цель, и как таковой войны между государствами удастся или уже удалось избежать. Участие Волкариума до сих пор не являлось фактом, хотя никакой другой силе приписать способность подогнать под стены города артиллерийские соединения было нельзя: одну-единственную пушку обслуживать должны как минимум две дюжины индивидов, два-три тягловых тура для перевозки лафета и двух сменных стволов, да с дюжину же лошадей под снарядно-пороховой обоз.

Пока мы стоим в очереди на вход, Гадешо спрашивает на ушко:

— А что было в филькиной грамоте, которую унёс ворон? И куда он её унёс?

Я, естественно, дословно помню запись: «В языках Предков слова гореть, горе и гравитация имеют единое начало». Я не знаю ни почему я это написал, ни куда унёс записку ворон. Так было душе угодно. О чём и сказал Штиглицу.

— А что? — спрашиваю в догонку.

— Вот она она, — улыбается.

— Зачем тогда спрашиваете?

— Нитка лишней не будет! Вдруг вы соврали бы, — улыбка Штиглица стала ещё шире, а выговор ещё быстрее.

— Вот вы вероломец алчный, — я, впрочем, забеспокоился совсем о другом,  — а почему я не заметил, как ворон прилетал?

— Вам звоночек тревожный, на рассмотрение. Вы выпадаете, друг мой, из времени, время от времени. Имейте в виду. Кто и за что у вас время жизни ворует – подумайте.

Ага, ворон по умолчанию сообразил, куда передать. Надо будет учесть. Ворон не лыком шит! Что касается провалов внимательности, тоже понаблюдать придётся. Неужели побочный эффект от чернознатской формулы.

— Вы тогда присматривайте за мной, по возможности, — подкрепляю я просьбу Штиглицу плотным намерением, — а то, понимаешь, натурально осрамлюсь где-нибудь. Не каждый день кровью вокруг трупов рисую; поди знай, как скажется.

Штиглиц кивнул. Подошла наша очередь проходить через ворота мимо двух стражников. Никаких вопросов никто из нас не вызвал, паче чаяния. Стражники оказались либо достаточно вежливыми, чтобы не показать удивления внешним видом адепта, либо всякого навидались и прежде. Также вопреки ожидания, не воняло. Видимо, сказывался более прохладный климат. Предстоят дополнительные расходы на тёплую одежду, как ни крути.

Как искать Хотценплотца? Посовещавшись, мы решаем сначала повысматривать колу, просто в прогулке по улицам, чтобы избежать привлечения внимания расспросами. Цейтнота нет.
 
* * *

Заборы далеко не во всех дворах, а там, где есть, не могут похвастаться высотой. Мы выбрали системный подход «змейка» и стали проходить по улицам от края до края, разворачиваясь в тупиках, сворачивая в первый поворот, затем ещё поворот, а дальше снова до конца.

— К чему эта анфилада тупиков? Почему, не мудрствуя, не проверим постоялые дворы? — спрашивает Тим. — Хочу спать.

— Потому что при ожидаемом их количестве штук в пять, при такой конфигурации улиц, при рассмотрении факта ночного прибытия, а, следовательно, длительной беседы со стражей, в течение которой он наверняка успел бы получить выгодное частное предложение, учитывая приметную повозку, мы, не имея изначально данных о местоположении всех постоялых дворов, потратили бы на проход по ним примерно столько же времени, при этом потеряли бы шанс на системное прочёсывание всех дворов, что привело бы к сильным потерям времени в том случае, если дознаватель принципиально не захотел селиться в плотно населённом месте, и нам пришлось бы после неудачи на первом этапе переходить таки к общим поискам. — Выдал Гадешо очевидный для любого второкурсника Академии изысканий расклад.

Время поисков не сильно отклонилось от изначально ясного нам со Штиглицем математического ожидания минут в двадцать пять, и мы усмотрели за одним из заборов характерный матовый блеск чёрной крыши колы. Двор не заперт. Повсюду разбросаны ловушки для рыбы, сплетённые из гибких прутьев: конические верши и цилиндрические мордуши. У стен, тут и там, стоят деревянные бочки для засолки. Едва ли хоть у одной все железные обручи на положенных местах. Запах соответствующий. На всех окрестных крышах множество чаек, ожидающих возможности поживиться выброшенными потрохами или оставленным без присмотра уловом. В стенах раствором арестованы ракушки – видимо, вместо изразцов. Крыши входных групп и сараев используются как место для примитивных сушилок – рыба просто висит под сеткой, защищающей от мух. В одну из стен встроена коптильня, деревянный охлаждающий дымоход к которой тянется через весь двор от печи, расположенной в самом углу двора. Поверхность двора, свидетель бесчисленного потока уловов, – крайне неопределённого цвета. Хоть как-то скрашивают обстановку несколько грациозных кипарисов и огромный клён, которого в силу старости сломит буря, не в этом году, так в следующем.

Особняк двухэтажный, и по отмытому витражному окну мы мгновенно вычисляем ту комнату на втором этаже, которую хозяева, скорее всего, сдают.

— Маэстро! Маэстро, мы прибыли, — пою я альбораду, стоя под окном, посчитав излишним стучаться в дверь хозяевам.

Наши ожидания оправдываются, в окне мелькает силуэт, и через минуту-другую во двор выкатывается Хотц. Одет странно: шапка то ли чужеземная, то ли деревенская, нелепые штаны, лямки, жилет. Из нагрудного кармана рубахи неуместно торчит платок-паше. Его явственно шатает. Автомедон такой же. Слились с местностью. Состояние... альденте: та степень готовности, при которой остаются лишь немного твердым внутри, а снаружи уже всё, туши свет.

— Пьёте много, — говорю.

— Стёкл, — ответил дознаватель, небрежно кивнул моим спутникам, как будто знал их сто лет, с силой схватил меня за локоть, отвёл в сторону и зашипел прямо в ухо:

— Это не артиллерия! Не пушки, Джей! Не было нападения Волкариума. Нас хотят столкнуть лбами. Кто-то умудрился освоить в качестве фамильяра нечто живое, способное поднять в воздух пудовую бомбу. Мы с вами не разглядели бомбардирующее существо из-за низких туч, — вернулся он к общению на вы.

Я киваю, осмысливая, что моя затея с ручной бомбой и вороном – и верное изобретательское чутьё, и детский лепет дилетанта одновременно.

— Я получил телеграмму по нитям, — продолжает Хотц. — Мне нужно возвращаться в город. Вы с друзьями продолжите дознание, вернее, это будет уже изыскание... Хотя, посмотрим. Сейчас мне необходимо отдохнуть...

Я ещё раз понимающе киваю.

— ...а вы пока ознакомьтесь с литературой и документацией. Когда разместитесь, попросите Пансо, он в «Сизом лебеде» скоро будет, чтобы передал вам бумаги – я отложил нужное. Деньги, планы и инструкции – завтра утром. Возможно, я пробуду здесь еще день-два; зависит от вас, дорогой коллега. Всё, идите.

— Увидимся завтра, господа! — крикнул он стоявшим поодаль товарищам, используя реплику в обычных трёх речевых категориях, — а пока: приятно предварительно познакомиться. 

* * *

Я передал товарищам суть сообщения Хотца, и мы отправились в «Сизый лебедь», спросив у прохожего направление. Всё равно туда идти, там и попробуем снять комнату.

Постоялый двор являет собой три однотипных здания в три, точнее, в три с половиной этажа – под самой крышей надстройки с отдельными мансардными окнами. Как и большинство построек, цвета он речного дна. Две трети, а то и три четверти высоты составляет двускатная крыша, чьи поверхности сходятся вверху под острым углом. Вместо черепицы – крупные ракушки. Каждый из двух безоконных торцов всех зданий содержит в себе каминные дымоходы, которые взмывают выше конька еще на добрый этаж. Кирпичные трубы настолько кривы, что остаётся загадкой, как они до сих пор стоят здесь, на всех речных ветрах. Не иначе – магия. В целом, постоялый двор выглядит как три чрезвычайно широкоплечих тролля, застигнутых врасплох приказом «руки вверх!».

Мы заходим в общую залу центрального здания, в левом переднем углу которой конторка приказчика. Тут же таверна. Это, пожалуй, первый раз, когда нам удаётся оценить работу «громилы». Взрослые мужики, коих в помещении было с десяток, старались не пересечься ни с кем из нас взглядами. Я, по предварительной договорённости с адептом, жестом якобы приказал ему оставаться внизу на дозоре, слева от выхода. Громила послушно принялся подпирать стенку, лениво поглядывая исподлобья на всех сразу и ни на кого в отдельности. Сам я иду наверх. А Штиглиц, конечно, остался торговаться насчёт скидки и ужина. 

Пансо вскоре объявился. Вполне твёрдый. Он подтвердил, что Хотц отметил определенные документы и фолианты, как из реквизированного в коле, так и из одолженного у библиотекаря Ордена. Слуга сказал, что занесёт их нам после ужина, когда подыщет подходящую суму. Я спросил, можно ли будет посмотреть, что ещё есть в сундуках интересного почитать, но он замялся, а после всё-таки отказал, сославшись на однозначный приказ хозяина. Я поинтересовался, что за народ тут, на что он ответил, что это настоящий проходной двор и логово разврата. Одних только игорных домов он насчитал более дюжины. Это на дворов полхилиады, от силы. Я заметил, что это последний большой причал на Великой реке по течению вниз, где почти всегда почти тепло. Ниже уже идут земли, где каждую зиму гибнут люди от холода. На том и расстались.

Гадешо сторговал нам просторную комнату за четыре тэллера в день, включая завтрак и ужин. Мы поднялись на второй этаж. Разведали выход к чёрному ходу, оценили работоспособность засова на внутренней поверхности двери. В комнате часть денег прикрепили на верхнюю поверхность одной из потолочных балок, для чего Штиглицу пришлось забраться мне на плечи. Я запустил воронов в комнату, подперев малую створку окна. Мы оставили поклажу, кроме жетонов, второй части денег и моего нательного оружия, и вышли из комнаты. Адепт предварительно разоблачился, надел свою обычную одежду, тоже вышел вместе с нами, но затем скользнул к чёрному ходу. Проходя по общей зале вдвоём с Гадешо, мы обменялись парой громких реплик, чтобы те, кто хотел видеть, увидели, что вышли лишь мы, а значит громила остался сторожить вещи.

Воссоединившись на соседней улице, мы отправились на мыльню. Цена за вход была та же, что и в городе – это часть пост-имперской социальной политики, хотя и не совсем твёрдо преследуемая. Погрязнее, за те же деньги. Но зато набережная. Хорошо.

Серп бухточки даёт приют десяткам небольших домов в два-три этажа. Белые параллелепипеды из камня под штукатуркой. Почти все крыши тоже белые. Штиглиц сказал, что он не знает, чем так красят. Я тем более не знаю. Кое-где на вторых этажах надстроены деревянные террасы. Видимо, на каком-то этапе спрос на дома в этом квартале сильно поднялся, стало выгодно расширяться таким трудоёмким способом. Смена цвета воды идёт уступами: от болотно-зелёного у пристаней к тёмно-синему в глубине бухты. Хотя река в основном течении относительно мутная, тут вода приветливая и весёлая. Лодки дынными дольками, еле покачиваясь, стоят на смехотворно тонких привязях. Судя по низким пристаням, волн тут не бывает. Чайки летают по спиралям друг за другом словно муравьи. Доминирует здесь небо почему-то, а не река. Возможно, это связано с тем, что высокие скалы сторожевых островов видны из любой точки форта.

Мы сидим в водной чаше по шеи в воде, предаваясь каждый своим мыслям. Я хотел было поднять тему бомбардировки, но Штиглиц опередил меня с репликой:

— В Нижнем свой диалект, заметили? — спросил он в повествовательном тоне. — Произношение и лексемы те же, что и в Фольмельфтейне, но баланс между категориями иной. Мы в Академии привыкли считать, что основное назначение  языка – это передача информации. Однако, судя по тому, что мне уже пришлось услышать в разговорах местных, они отдают предпочтение, в основном, побудительным речевым актам.

— Этого разве не коротко для бытия? — засомневался адепт.

— Видимо, хватает. Они разделяют реплики на два типа: приказы, требующие ответа или реакции, и те, которые таковых не требуют. Так выстроена система социализации. Если детей с раннего возраста учить правильно выполнять свои роли и определять, кто является источником власти, проблем, наверное, не возникает.

Я прикорнул. Вернул меня в реальность Гадешо, ткнув в плечо и указав кивком подбородка на мою, видимо, птицу, кружащую над мыльней. Мою, конечно. Зачем тут виться обычному ворону. Я немедленно попытался воскресить испытанное на поляне ощущение и... получилось! Второй ворон, чьими глазами я сейчас видел, кружил над зданием, стоящем в паре кварталов от «Сизого лебедя». Взгляд его был устремлён на открытое окно в одной из комнат третьего этажа. Некий неизвестный мне индивид держит у глаза подзорную трубу, направленную в сторону нашего открытого окна. В Академии изысканий нас учили, что сначала нужно проранжировать все возможные варианты действий по степени сложности исполнения, а потом выбрать тот, который приносит максимум информации, но не превышает восьми баллов трудности по десятибалльной шкале. Поэтому я сделал следующее. Я захотел, будучи одним из воронов, чтобы второй второй принял от меня послание с приказом: спикировать по касательной прямо на подзорную трубу, а затем взмыть в небо и скрыться. Убедившись, что приказ начинает исполняться, я завис чуть выше уровня подоконника, чтобы видеть всю комнату. Получив по трубе удар вороном, индивид вскрикнул, что тут же привлекло всех обитателей комнаты к окну. Трое. Лица зафиксированы.

— Эй, магистр Жеушо, вы сами просили, — с усилием нашёптывает мне Штиглиц, вытрясая меня из транса. Он симметрично воздел ладони в упрашивающем «супплиццо»: — Вы с открытыми-то глазами не засыпайте в следующий раз.

Я пояснил ситуацию: как с неизвестными шпиками, так и с воронами. Наружное наблюдение за собой мы однозначно связали с Хотцем. За ним определённо следили, поэтому нам просто ‘сели на хвост’ на пути от дознавателя до постоялого двора. Ничего ценного наш анализ дать не мог: мы и дознавателя-то ещё толком не знаем, что уж говорить о тех, кто потенциально мог бы за ним следить. А факт возможности управления движениями внешней коммуникацией, хотя бы и грубо, возбудил нас безмерно. Перехват потока зрения, шутка ли!

— Со зрением есть пара сложностей. Вернее, одна сложность и одна системная проблема, — поведал я. — Расстояния оценивать не получается. Иная совсем перспектива. Научиться, почти уверен, можно. А вот надписи вообще не читаются. У тех шпиков были нагрудные нашивки, но я увидел лишь несуществующие в абевеге символы. Я их даже запомнить не смог. Похоже на письмена, которые видишь во сне. Вроде и текст, но прочесть не можешь.

— Значит, вы не зрение перехватываете, а области сознания. Птица не читает, поэтому её мозг символы достраивает как попало, — рассудил Штиглиц. Я согласился с ним.

— Исправить это нереально, это ясно, — сказал я, — ворона грамоте не обучить. Другой, смежный вопрос: а можно ли как-то обратиться, скажем, к его, или её, я до сих пор не знаю, чувству магнитного поля? В том сознании оно должно быть. Проблема в том, что я не знаю, с какого конца подступиться, за какую ниточку дергать.

— Не вижу подобной перспективы, — покачал головой Гадешо.

— Тогда как бомбардировку провели? — задал я вопрос о ситуации, противоречащий такой картине мира. Я пояснил, что облачность была непроглядная, высота полёта солидная, точно выше нижнего края облаков, а попадание – точное. Других целей там не было. Это не могло быть случайностью. Значит, пользовались не зрением, иным органом чувств. Ну, или управлял фамильярном не индивид типа нас, что ещё невероятнее, а тот, у кого такой иной орган чувств был от природы.

Штиглиц задумался:

— Мыслим сценарий, когда управляющий фамильярном способен точно сопоставить последовательный набор усилий, передаваемых на мышцы, с тем расстоянием, которое фамильяр пролетит.

— Мы сами-то ходим так, что ваш сценарий далёк из исполнимости даже в своём теле.

— Да. Вынужден согласиться, — ответил Штиглиц.

Тимотеус предложил вариант:

— А что, братцы, если такая балерина: не два кольца сцепились, а длиннее цепочка. Не индивид и фамильяр, а мудрёней. 

Я потёр подбородок двумя пальцами.

Адепт считает, что главная загадка в том, что это за зверь такой, который может пудовую бомбу удержать и поднять. Такие крупные летающие животные в древности имели, скорее всего, механику полёта, в наше время используемую летучими мышами. Перепонки, не перья. Совершенно иная концепция формирования рабочей плоскости крыла. Разумно предположить, что злоумышленники нашли кого-то, в чьем распоряжении долгое время была летучая мышь в качестве фамильяра. Индивида этого умертвили, и уже его использовали, подобно несчастной Адели, для создания новой связи с крупным доисторическим животным. Невесть откуда взявшимся, но это другой вопрос. 

— Великолепно, — говорю, — этого более чем достаточно, чтобы убедить Хотца в компетентности нашей команды. Это его дело передать наводку вверх по служебной цепочке. Власти, я могу предположить, будут искать среди тех, кто хотел и мог пытаться спровоцировать военный конфликт с Волкариумом, который, скорее всего, напрямую непричастен. Мы кардинально сузим им полосу поисков.

— Волкариумяне знают, где у кого чешется, — заметил адепт, имея в виду, что вовлечение Волкариума всё же имеет место, но прямое, горячее военное столкновение с Иллюмиросом им сейчас ни к чему. 
 
* * *

На обратном пути Тим решил провести разведку тканей для пончо. Я указал ему на очевидный факт, что костюм громилы остался в покоях. Адепт продолжал настаивать в том духе, что он, де, и так способен сопоставить размеры, не хуже закройщика. Я позволил себе усомниться, учитывая то, что типичные житейские процедуры редко дают шанс для подобной практики.

— Снятие мерок требует специальных усилий, — говорю. — Закажешь леший-что без антропометрии.

Однако, в адепте ещё не остыло пламя самодовольства, порождённое успехом его гипотезы о фамильяре и проверенным, наконец, воздействием костюма громилы на публику. Он так сильно вытянул позвоночник, стремясь к позе, излучающей самоуверенность, что косточки щелкнули. Описывая коротко, я решил его сопроводить, на всякий случай.

В одном из проулков адепт нырнул внутрь лавки портного, а я лишь заглянул и крикнул ему, что буду убивать время у оружейника по соседству, и вышел. Соседнее заведение оказалось более просторным, уходя глубину на десятки шагов. Разнообразие мечей поражало. Я пожалел, что сумбурное детство лишило меня положенных по статусу моего рода регулярных занятий фехтованием.

— Просперо, — подошёл ко мне хозяин лавки, — к вашим услугам.

Я приподнял в приветствии шляпу и спросил, зачем такие мудрёные формы у лезвия меча, напротив которого я стоял.

— Замечательный меч, правда? — он любовно провёл пальцем по волнистому клинку. — Фламберг. Есть две версии; обе связаны с культурой, церемониями, не с боевыми свойствами. Идея меча досталась от Предков, это точно. Рабочая гипотеза о назначении состоит в том, что волны использовались для градации нанесения урона, для подсчёта очков. С тремя волнами соприкоснулась плоть атакуемого – три очка, с пятью – невосполнимый урон, ну и тому подобное.

— Кто ж там считать-то будет, в пылу битвы, — удивился я.

— На это и акцентировал ваше внимание – церемониальное предназначение. Для подсчёта степени воображаемого урона.

— Как это?

— Неизвестно.

— То есть, что делали известно, а как и зачем – нет?

— Точно так. Феномен культурного молчания. Когда устные и письменные формы коммуникации уступили место связям через рукотворный разум, смысл большей части документов Предков стал рассыпаться. Осмысленных текстов стало мало, а те, что оставались – теряли когнитивные наполнение. Эпоха молчаливого мозга, как её называют историки. Народная немота. — Просперо проявил недюжинную осведомлённость. В заслуженном самодовольстве, брови его лежали двумя тюленями.

— Народ относительно нем во всех обществах, — сказал я, — количество понятий, которыми оперируют дети аристократии, во много раз превышает показатели у простецов и даже кметов. Может быть, конкретно по этому мечу информация от элит Предков не дошла до нас?

— Нет. Культурное молчание – феномен тотальный. По мощи сравним с появлением письменности, только с обратным знаком. Письменность расслоила мышление и удлинила информацию, как в смысле времени жизни, так и в количестве знаков в последовательностях. А обсуждаемое явление – наоборот. Культура вернулась на уровень раннего, тривиального устного языка. Хотя вот это уже вызывает у меня сомнения. Ранние устные языки несли в себе след мощной когнитивной нагрузки. Языки зачастую со временем упрощались в смысле своей структуры. Словарный запас рос, а сложность падала.

— Так и должно быть, — сказал я, — изначально язык должен был возникнуть в ответ на потребность удержать что-то в голове. А как возник – можно и расслабиться. Ну а вторая гипотеза насчёт меча?

— Якобы меч этот – для гвардейцев-привратников; украшать вход в покои религиозных титулов. Глупое предположение, на мой взгляд.

— Как могло случиться, что накатила деградация? — спросил я, продолжая осмысливать услышанное.

— Время вышло. Сначала времени всегда бесконечно много. Но потом, по мере путешествия по его реке, его норовят взнуздать всё круче и круче. И оно, с ростом скорости, иссякает. Прогресс выпивает данное мирозданием время. Течение времени становится порожистым, оно бурлит; камни торчат тут и там. «Зачем так быстро кружится планета? Смотри: уже в бруснике облака...». Это фразы поэта Предков как раз с речным родовым именем.

— Вы описываете странную реку, — сказал я, — в нашей Великой реке всё наоборот: сначала крутизна, пороги и недостаток воды, но потом обилие всего и плавность течения. 

— Правильно. Но дело в том, что Предки решили путешествовать по реке времени против течения.

В помещение ворвался злющий Тимотеус и устроил мне разнос. Он меня, мол, ищет по всему дурно пахнущему форту. Присовокупил нытьё, что он оказывается лишним «в кажинной оказии», на что я резонно ответил, что я его уведомил о своём местонахождении вполне внятно и что, если он, будучи занят своими тряпками, не уделяет должного внимания, то... Поругались окончательно, если коротко. Такое приятное знакомство пришлось скомкать.
 
* * *

Мы вышли на улицу, и тут стало понятно, с чего это Тим так окрысился. Его поджидала группа индивидов, настроенных недружелюбно. Мне удалось быстро оценить ситуацию. На волне самоупоения адепт либо спровоцировал конфликт, либо не смог его избежать. Неудивительно. Война. Нервы. Идиотов-патриотов полно. Обычно они не опасны. Но сейчас вступили в силу законы военного времени, которые особым образом регламентируют характер высказываний. А напыщенность Тима бывает несносной. Облачение адепта Веры, имеющей волкарианские корни. Пара реплик, Тим теряет самообладание, прорезается его акцент, это подогревает его оппонентов, фраза за фразу... Всё ясно. Я недоволен, но не удивлён.

— Солидарная ответственность! — выступаю я. Никто не имеет права противиться повышению статуса конфликта: если поспорили простецы, то колгуны имеют право встрять, будучи готовы взять на себя ответственность. Вот в обратную сторону двигать стычки нельзя, иначе бы тогда статусные индивиды могли скидывать балласт своих личных междоусобиц на подчинённых и зависимых, что провоцировало бы вовлечение всё большего количества индивидов, доводя, в пределе, никчёмную ссору к войне масс.

К такому развитию событий патриоты готовы не были, поэтому попытались отсрочить разбирательство под предлогом того, что для налаживания нитяного канала солидарной ответственности нужны приготовления. И вновь у них не вышло: мы с Тимом уже подготовлены из-за совместных манипуляций в таверне номер три. А противной стороне я имею права времени не дать, коли уж это они выступили инициаторами продолжения конфликта. Ушли бы себе восвояси, проблем бы не было. Зачем они стали поджидать Тима у выхода из оружейной лавки? Хотели распри? Получите-распишитесь. Мы же, со своей стороны, имеем право на её формализацию. Итак, классическая риторическая дуэль.

— Ставлю семь сотен и семьдесят семь небесных унций, — объявляю я.

В воздухе просквозили пара присвистов и один явственный стон. Дело в том, что размер банка при дуэли ограничен лишь всей располагаемой массой нитей, принадлежащих дуэлянтам. Меньшей из двух, естественно. Ставку я сделал баснословную, явно не соответствующую масштабу ссоры. Конечно, у противостоящего колгуна столько нет. Но я вижу в их группе ещё одного персонажа, за которым ощущается свечение. Его и разденем. Он технически может присоединиться к коалиции солидарности. Названное мною число – символично для государства. Поэтому в споре с патриотической окраской проигнорировать предложенный мной символизм было бы неуместным. Дозволительным. Но неуместным.

Есть и ещё одна причина, главная, по которой я пошёл на такой шаг. Просперо, конечно же, уже вышел из лавки на шум. Он наблюдает. Я не просто хочу продемонстрировать ему свои возможности. Я тщеславен, но не «за бесплатно». Я хочу сделать его секундантом. А секунданту можно передать часть выигранных нитей с той целью, чтобы он (или его род и потомки) могли бы в будущем оказывать дуэлянту (или его роду и потомкам) содействие. Мне нужна такая диверсификация. Я встретил Просперо, здесь и сейчас, в силу целого ряда случайностей, которые трудно было бы подстроить даже по отдельности. А все вместе, к ряду – почти невозможно. Следовательно, в отличие от остальных контактов последнего времени, он не есть потенциальная часть мутной игры, в которую я оказался вовлечён.

Пополнили, конечно, противники банк солидарной ответственности, никуда не делись из цепких когтей пропагандистских нарративов. Итак, против нас с Тимом два колгуна, один из которых – «тяжеловес».

Они задают свой вопрос:

— Спровоцировала ли чем-то наша страна нападение Волкариума? Если да, то является ли агрессия Волкариума справедливой? Если да, то является ли мощность их атаки соразмерной той несправедливости, с которой они столкнулись?

Если мы отвечаем «нет», мы проигрываем. Нам нужно ответить «да» хотя бы на последнем этапе, а затем обосновать, добившись, чтобы аргументы были приняты противной стороной.

Но я поступаю по-иному.

— Повышаю измеримость требуемого ответа, — заявляю я. Нельзя снижать качество ответов, но повышать можно. Если вас спрашивают в режиме «да/нет» или «1/0», вы имеете право ответить точно. Например, сорок восемь сотых. Или, например, «с вероятностью восемь к десяти – да». Обосновать, конечно, нужно. Если попросят, не капитулировав при получении ответа.

— Принимаем, — ну, у них и нет другого хода в этой игре.

— Мерилом назначаю соответствующие характеристики спровоцированности, справедливости и соразмерности в конфликте Волкариума и Иллюмироса пятьдесят семь лет назад, — делаю я очередной ход. При назначении шкалы размерности необходимо использовать релевантные величины. Нельзя измерять температуру в лигах, например. Можно предложить для измерений дистанции время в пути, если противная сторона примет. Но в моём предложении нет для противника способа оспорить. Я предлагаю измерять количество апельсинов в апельсинах. Возразить нечего.

— Принимаем, — и вновь, нет у них иного хода. Они уже поняли, что проиграли. Боевой дух у них на нуле. Но я продолжаю работать.

— Спровоцированность, справедливость и соразмерность нынешней агрессии Волкариума против Иллюмироса равна двум спровоцированностям, справедливостям и соразмерностям атаки Иллюмироса против Волкариума пятьдесят семь лет назад, — даю я формальный ответ.

Вернее, я дал часть ответа. Дело в том, что ни одно число в приложении к реальной практике не имеет смысла, если не предоставлена его погрешность. Десять плюс-минус один. Сто плюс-минус тринадцать. Ни язык не позволяет дать голое число, ни математика, ни здравый смысл. Если вы неплохо знаете состояние одной опоры моста, но знаете очень мало о другой, это значит, что вы не знаете толком ничего об общей ремонтопригодности моста.

— ...с погрешностью равной одной целой и двум пятым, — завершаю я формальный ответ. Получается, что наша страна была в среднем вдвое более справедливой (или вдвое менее несправедливой), однако неточность измерений дают шанс на то, что мы на две пятые менее справедливы. — Прошу, коллега.

Я передаю слово Тиму, который засыпает всех присутствующих многочисленными параметрами того конфликта. Не смогут они оспорить, так считаю.

После капитуляции я передал Просперо 777 нитей, зафиксировав вечную сделку ритуальным жестом. Он не сказал ни фразы, но лицо его сияло. Такого рода соглашения весьма редки. Многие из них заслуживают в итоге упоминания в литературе.

Внутренне отмечаю, что Тим плох в спонтанном – нарывается, то и дело, на неприятности. Но зато силен в длинных решениях. Громила ему подходит, как никому. Будь он в костюме, конфликт не зародился бы. И не ясно, что играет в большей степени: то, что потенциальных оппонентов изначально отпугивает вид Тима в облачении, или то, что подкрепленный мощью такого доспеха, Тим сам становится благодушным, утрачивая к своему благу мелочную дерганность. Тим проявил гениальность, найдя для самого себя такое решение – «громилу». Молодец Тим. Я иду и радуюсь, что нет нужды сматывать выигранные нити. Пусть Просперо позаботится. Я-то плох в упаковке.
 
* * *

И ужин был замечательный! Нам подали, среди прочего, жданики – пироги, которые испекают лишь для званых гостей. Я начал было размышлять, с чего такая честь, знают, что ли, о связи с безликим? Надо спросить Пансо, его так кормили или нет. Хотя он просто слуга, а мы выглядим как минимум как порученцы, а то и коллеги. Меня отвлекло то, что принесли жирник, кашу с рублеными грибами на жиру. Вот это снедь! Обслуживал нас сам хозяин заведения:

— Поклонцы мои вам!

— Любезный, можно нам светлого, пару кувшинов ~

— Нясу, нясу, — округлых форм и солидного возраста трактирщик неожиданно ловко заскользил между столами за напитком.

— Может, спрошу его, чего это он так гостеприимен, — предложил я.

— И что нам это даст? — усомнился в целесообразности Гадешо. — Он точно не колгун. Ответит – окажемся в дурацком положении, вроде как не хватило такта оценить действительное гостеприимство. Промолчит – узнаем только то, что и так знаем: неспроста. Увильнёт как-то, например, позовёт для ответа колгуна под видом подручного – втянемся в новую ветвь задачи, не обладая знанием краевых условий. Пустое.

— Ну да. Пёсъ с ним, — принял я доводы Штиглица. — Наедимся, потом документы поизучаем. Для воронов в одну тарелку соберите немного, пожалуйста.

Кирять так кирять. Закусили тоже хорошо.

— А вы отметили тот факт, что хотя мы давно повязаны жружбой, так сказать, не раз парами едали вместе, втроём трапезничаем впервые? — отметил Штиг.

— Я понужден был, — заявил адепт.

— Ещё жбан возьмём? — спрашиваю. — Отпраздновать такое следует. Я, кстати, с вами, Паскхаль, больше любил «Третью» объегоривать на полтэллера. Вы насытливый. С мастером... нечего было и надеяться на лишнее яблоко.

— Так я и вешу раза в полтора больше, — попытался оправдаться тот.
— Враки! — кипятится Тим. — Я изопью, пожалуй.

— Всё, молчите уж, до завтра, пока не в состоянии сказать нечто такое, что полезнее вашего молчания, — отмахнулся с довольной улыбкой Штиглиц, видя, что нас уже порядочно развезло, — а ты, Джей, лучше спать иди, не дожидаясь новых кувшинов: тебе завтра ещё горе-шпионов высматривать по всему форту, кроме всего прочего. В этом мы тебе помочь не сможем, если только у тебя к завтрашнему утру талант портретиста не прорежется, чему я уже не удивлюсь.

<>

Глава весна8. Пять потусторонних фигурантов дознания

Просыпаюсь в султанах табачного дыма. Вижу на уставшем лице Штиглица недавнее прошлое: он читал и переводил, читал и переводил. Курил и писал. Может, и не спал вовсе. Не вставая, я обращаюсь к птице. Получилось; восприятия ответили сращиванием. Думаю, как мне выследить гадов? Я кружу какое-то время в полёте над домом, послужившим им вчера наблюдательным пунктом. Никого, движения нет. Я барражирую над фортом, всматриваясь в лица тех, кто входит и выходит из злачных мест. Долгий полёт захватывает моё внимание, по-хозяйски располагается во всём моём теле и не хочет отпускать. Но, несмотря на такую беспардонность, тоже безрезультатно. Я пробую меморию вчерашнего момента запечатления лиц шпионов. Вот. Воспоминание укрепилось. Делаю усилие, кое понимаю как передачу намерения: ищи!

Я понимаю, что сопряжение расходует нити, частями вытягивая их из клубков. Однако, как, чем, в какой мере белые струны сжигаются – мне не ведомо. Я как нелепый чабан, который не понимает, чем и где питается моя отара, зная лишь, что с утра животных нужно отпустить в долину. Одна особенность помогла начать с этим разбираться. Глядя взором ворона, я могу, посредством упорного всматривания в одну точку, приближать наблюдаемый объект, сужая при этом общий обзор. И вот тогда нить разматывается быстрее. Запомнив это ощущение ускоренного вытяжения нити, я пробую воссоздать его, объединив с повторением недавно отданного ворону приказа поиска. Не уверен, что мне удалось взнуздать активность птицы, но какой-то управленческий механизм я интуитивно уловил.

* * *

Я прекращаю экзерсисы с фамильяром. Устал. Да и не поступает уже мне новой информации; незачем биться головой в закрытую дверь. В итоге, я не знаю, получила птица мой приказ или нет. Я иду к Пансо и прошу его подтвердить время встречи с дознавателем. После – на завтрак.

Подают обертух с облепиховым компотом и яйца. Неплохо. Я прошу принести тарелку остатков вчерашней каши, если таковые окажутся на кухне – мне нужно задать птицам корм. Оказались. Интересуюсь у коллег:

— Какие впечатления от бумаг?

— Очень много явно мусорных данных, — абстрактно сетует Штиглиц.

— На те боже, чо нам негоже, — адепт имеет в виду, что, возможно, Хотц передал нам лишь то, из чего сам не смог извлечь полезное. А также то, что не смог понять.

— Хоть что-то? — Мне не нравится настроение коллег. Я не вижу причин для Хотца сгружать нам балласт. Меня раздражает мутная пелена, которой почему-то окутаны обе реплики нынешнего утра.

— Дело в том, магистр, — пугаясь моей досады, Гадешо берёт на себя труд успокоить меня, — что мы работали часов пять, в общей сложности. Вечером, а потом утром. Устали. Стали подозревать Хотца в двойной игре, не имея на то чётких оснований. Просто потому, что уж больно продувным он выглядит. Малый с двойным дном. Но более всего меня лично начинает удручать, что ваши «полёты» вороновыми глазами сжирают у вас так много сил. Не замечал за вами раньше такой сонливости. Нитей лжизни много уходит?

Вокруг звуками завтрака булькает обычная жизнь. И я сижу... с воспоминанием, где мир свёрнут в тоннель, воткнутый в чернейшую черноту воронова глаза.

— Уходят, да, — признаю, — но не пугающе быстро. Я пока интегрально не понял суть той функции, которую нити выполняют в связке. Работаю над этим.

— Надо оружие купить. И одежду, — сменил тему Штиглиц. Мы все согласились и некоторое время едим молча. Но у меня-то по поводу оружия сомнения! Бойцы из моих товарищей жалкие. С одеждой тоже не всё так просто. Заказывать придётся, а не покупать готовую. Насколько же мы здесь застряли? С другой стороны, следующая наша цель и не определена ещё. Ни в изыскательском смысле, ни в географическом.

У меня, по-видимому, начинается отрезвление после нескольких безумных суток гонки. Или, скорее, побега. Плохо мне. Но жаловаться я не стану. Я, как-никак, старший по званию. Однако, устал я от «смены обстановки», себе врать не буду. Я хочу простого, досужего разговора:

— По поводу местных, — говорю, — я кое-что заметил. У них специальный суффикс для означения, что говорящий сам наблюдал событие, о котором идёт речь. И они его пихают везде, где можно. А где нельзя, указывают на «дырку» под него в реплике. Мы в нашем кругу обычно ставим степень правдоподобности, что даёт больший охват смыслов. А они тут почему-то скатились в рудиментарную, фактически бинарную форму.

— Это влияние маристейцев, — озлобился вдруг Тимотеус. Он набычился брови, выставив лоб щитом. «Готовность и упреждение», понял я.

— ?

—  Огнепоклонники. Их гнусная рутина.

— ??

— Чада Маристеи прельщают мнимой прагматичностью.

Адепт поясняет, что толпа «понимает» бинарно: черное или белое, благословенно либо проклято, без полутонов. Отьство этим пользуется. Адепт не вполне внятно объясняет это тем, что Отьство прикрывается формальным зонтиком Церкви, чтобы служить орудием влияния короля Маристеи.

— Прагматичность попросту выгодна. Развитие... — мямлю я.

— Свет наш кормилец! Какое развитие? — яростен Тим.

Он выдаёт тираду достаточно странную, чтобы я посвятил ей отдельный мысле-протокол:

//[магистр Жеушо, анализируя реплики адепта Паскхаля] Мой анализ касается, скорее, странностей воззрений со-адептов Тимотеуса, а не служителей маристейского культа. В их подходе я не вижу ничего необъяснимого: поклонение огню, то есть Светилу, естественно. А вот почему таковое может наталкиваться на столь эмоционально яростное неприятие, для меня загадка. Да, это не вполне законно, но кому и когда было не наплевать на закон, если дело касается веры? Адепт говорит, что Церковь ничего конкретного не проповедует. Вещает лишь общие смыслы. «Чтим предков» и в таком духе. При этом Церковь – крупнейший наниматель во всех пяти государствах. Священники сублименарным намёком призывают паству усердно трудиться, будто бы на благо всех, но во имя Предков. Цели никакой не явлено. Орден, к которому принадлежит Тим, «вразумляя», призывает к сотрудничеству с Предками, сиречь Создателями. А Церковь ни к чему, кроме покорности, не склоняет. Это, в выражении адепта, «политическая махина». Отьство же, как и Орден, имеет конкретную программу: Предков игнорировать, заниматься материей. Не оскорблять Предков, не манкировать базовыми обязанностями, но фокусироваться на веществе. А у вещества четыре формы: твердь, океан, небо и огонь. Высшая форма – огонь. Ему и поклоняются, по сути. У них и символ – огонь. ;. Кто-то пытается делать вид, что это шуршащее поле благословенных злаков, данных в пищу нам, но на самом деле – это пламя. Пламя есть материя. У отьев – уния с райским, но материальным садом.//

— Однако, погодите: у Церкви одна из догм не состоит ли в том, что вечное пламя есть наказание за грехи? — спрашивает Штиглиц.

— Увы: учинился я печален, что служить-то мы тоже не способны! — адепт имеет в виду, что до прямых противоречий доходит, но политическая целесообразность не даёт признать ересь, ослепляет. Задача Церкви – отбирать суверенность у законных самодержцев. И выходит, что с большей уверенностью подлинной свободой обладает банда отщепенцев, нежели бывшая империя. 

— Кто «мы»? — спрашиваю. — Маристейцы сами от своей ереси ещё не пострадали? Кощунствуя в адрес и Предков, и Создателей, они отменяют и их порождение, самих себя. Разве не так?

Адепта становится всё труднее понимать. Он говорит об огне и каинизме. Рассказывает, что «секта», скатившись к поклонению веществу, сначала разделилась на четыре части, по числу форм материи. Потом, узрев, что сепаратизм должным образом не преследуется, множество мелких, но талантливых проповедников стали формировать собственные идеологии. Брали они, конечно, очевидные символы. Луна, месяц, растение какое-нибудь важное. А когда обычные для эволюции убийства (слабых «детёнышей» более сильными из того же помёта) вынесли наверх огнепоклонников с их вечным пламенем, было поздно.

— А почему мы этого всего не знаем? — спросил Гадешо.

— В крупных градах отьев гоняют в хвост и в гриву. Но в глуши их подлостью всё залито на два аршина.

«Пояснишь?» — спрашиваю Кузена… [Не люблю этого делать, но в данном случае счёл нужным. Она отвечает: «Отья жаждут продать самость не за что-то там, а конкретно за умение превращать бесполезную материю или вовсе нематерию в материю сверхценную. Не камни в хлеба, а пустоту в золото. Алхимическая власть не в том, чтобы богатеть или укреплять здоровье за счёт алхимии, а в том, чтобы убедить продавцов самости, что эти новые блага имеют место в результате применения алхимии. Они искусно врут, что это «улучшение» вообще изначально требовалось. Проблема алхимической власти в том, что ею одной никто никогда не удовлетворялся. Много денег не бывает, правда? Требование чуда – закономерное развитие того, кто сожрал первое искушение, алхимическую власть. Ну, а наглый нахрап на закономерно следующее за этим новое искушение, а именно – чудо, заведомо приводит к разбитому рылу и разбитому корыту».]

Тут к нашему столу подходит Пансо Плата с сообщением, что встреча через полчаса, а за окном, рядом с нашим столом, по широкому подоконнику зацокал, заходил туда-сюда, как гвардеец у ворот королевского замка, ворон. Ох, надо будет одного из них пометить каким-то ошейником или браслетом. А, может, наоборот, не стоит. Сейчас пойму, кто это. Я обратился к взору [другой] птицы и увидел дверь. На двери – металлическая табличка с гравировкой ;.
 
* * *

Я покормил птиц, мы облачились, прихватили с собой переданные Пансо бумаги и пергаменты. Идём к Хотцу. Тот встречает нас в прихожей комнате, очень доброжелательно. Церемонно раскланивается. Ни репликой, ни жестом не отмечает необычной внешности Тима. По родовому имени, правда, не представляется. Я первым делом оттягиваю его в сторонку и сдаю в сжатом и предельно конкретном виде наводку: гипотезу Тима на предмет летучих мышей. Он округлил глаза и явно повеселел. У меня настроение тоже улучшилось. Я не стал ждать и попросил денег.

— Жадность – одна из ваших неприятных черт, — замечает он.

— Долги, — говорю с сокрушённым сердцем, — раздать. Эргофобия...

— Ладно, может так и лучше. Давайте административную часть закроем, пока не погрузились в дознание. Но деньги – не главное. Главное – связь. Деньги я вам выдам. Кстати, вы можете и сами зарабатывать, не маленькие. Тем более, что я вам временно полномочия передам. Вы, главное, на местных не охотьтесь никогда, чтобы вознаграждение карателям не стали назначать.

— Да в мыслях не б...

— Ой, прекратите, магистр. Вы думаете, я не знаю, что вы с шайкой Иды схлестнулись. Внешность вашего друга – это вселенский паспорт, приклеенный на лоб. Так вот, по поводу связи...

Он отвлёкся:

— Вы проходите в комнату, располагайтесь, налейте себе. У нас тут ещё минут на десять.

Безликий продолжил:

— Как вы знаете, под почтовых голубей делают несколько копий сообщений, на специальном продавливателе. Так что нам это не подходит. Нам хвосты ни к чему. Поэтому – только матрично-нитевая связь, и только по экстренным поводам.

— А как же я смогу? Это же ведомственная или даже правительственная связь.

— Так я вам десницу передам. И маску. — Смотрит на меня с ожиданием.

— Вы мне что?!

— А что вы удивляетесь? Вы вашими выкрутасами с разбойницами, затем с отьями, кому вы подзорную трубу вороном расквасили, уже себе репутацию сделали. Это я ещё про фамильяра передумал вас допрашивать, коль вы добыли мне сведения о бомбистах. Преступное сообщество весьма плотно взаимосвязано, если вы не знали. Теперь у вас один путь – быть на шаг впереди, оседлать гребень волны, так сказать. Я и колу вам отдам. И Пансо. Тем более, что притомился я от него уже. Я в одиночку привык работать. Да и десница не моя, сами понимаете. Я вас научу пользоваться. Опять же, в городе, если ваша наводка верна, я крупный куш сорву. Кроме того, личные у меня кое-какие планы там есть. Война отменилась, не начавшись – это всё меняет. А главное – цель моя основная в рамках дознания находится в другом направлении, судя по документам. По целям сейчас поговорим, все вместе. Вопросы?

Вопросов у меня нет. Есть желание побыстрее пройти в комнату, чтобы воспользоваться предложением налить себе выпить.

* * *
 
В комнате вчерашние дымы всё ещё присутствуют. Убранство помещения обычное, но добротное. Хотц закрыл окно и прикрыл его сетчатой шторой. Закрыл и комнатную дверь, предварительно поставив перед другой, входной дверью в покои, металлический бак в неустойчивое положение. Дознаватель перешёл на обычную речь и начал:

— Гвидон по политической обстановке из меня так себе, но основные положения я вам изложу, тем более что вчера поступила не только информация о характере нападения на город, но и сводки, касающиеся реакции основных властных и общественно значимых сил. Событие всех расшевелило, многие поспешили, наделали ошибок, раскрыли ненароком агентуру, проявили намерения... 

Дознаватель расстегнул ворот ещё на одну пуговицу. В сетку шторы с той стороны настойчиво жужжат осы – что-то липкое разлито на подоконнике. Тим слушает вполуха; для него всё это – наполовину развлечение, наполовину «всё равно жить негде». Штигу, напротив, очень интересно.

— Долгое время на земле был мир, как вы знаете. Ни вы, ни ваши воспитатели войны не знали. Бдительный очень мир, но всё-таки мир. Но сейчас равновесное состояние нарушено. Полный набор причин неизвестен. Один злокачественный фактор назвать можно: если снарядить крупные экспедиции за океан, золотому стандарту конец. Последствия не просчитываемы. Те, у кого золота очень много, то есть наш теневой кабинет и свита короля Маристеи, не только могут иметь разные мнения, они обязательно должны претерпеть внутренние расколы на этой почве. Уже, собственно, претерпели.

— А почему не однозначно «против»? — спрашивает Штиглиц.

— Ну, для примера: можно питать надежды на то, что удастся захватить инициативу и стать во главе нового денежного эталона, чем бы тот ни оказался. Ничто не запрещает просто гнаться за новыми землями – деньги приложатся. И главное: то, что у них много золота, говорят, в основном, они сами. Что там в реальности с нашей казной и запасами иных государств – неизвестно. Зато хорошо известно о водопритоках на золотых копях и других авариях. Как у нас, так и в Маристее.

— Какое дело другим странам до нас и Маристеи? Им однозначно выгодно двинуть за океан и сломать статус-кво, — выдвинул я положение.

— Крушение действующего состояния вообще и денежного стандарта, в частности, спровоцирует внутренние волнения во всех странах. Для народов всё может кончиться неплохо, но тех, кто сейчас у власти, ждёт неопределённость с преимущественно плохим прогнозом. Важнее другое: выйти в океан через ледяные торосы с надёжностью можно только на каменных баржах, то есть ледоколах. А построить и спустить их в океан могут только в Маристее и Арганоре, да и то не факт. Мы вот  – не можем.

— Ка-ак так?!

Никто из нас повышенным патриотизмом никогда не отличался, но мы привыкли, что даже в пост-имперские времена наша держава никогда не была ниже второго места в различных измеримых рассмотрениях, не говоря уж о таком вопиющем случае полного отсутствия компетенций.

— Этого я пока твёрдо не знаю. Догадываюсь только, что факторы не управленческие и не политические. Технические. Впрочем, прочесть меж строк формальных донесений не так сложно: я не слышал о кузницах, где бы плавили камень, причём в таком объёме, значит, нужен готовый материал из вулкана. Значит, хверф должен быть высоко по склону Великой горы. Значит, спуск на воду предстоит на мелкой воде в верховьях, среди порогов. Пороги, положим, можно обкопать. Хуже другое: с нашей стороны мира, в окрестностях устья Великой реки Иллюмироса, нет океанских течений. Каменные баржи наверняка окажутся неповоротливыми. Без помощи течения ни один капитан не рискнет вести такой корабль – это слишком сложно и опасно. Навигаторы тоже уйдут в отказ: карт ещё нет. Есть только отдельные свидетельства корсаиров, какое-то количество артефактов. Есть образцы золота, которое точно не с наших земель. Больше ничего нет. А что точно есть, так это политика. Другой фразой: «вы изучаете, что имеете, и уже затем даёте именно этому развитие, но в нужном вам направлении». А ломать всё ради непонятно чего – это авантюризм, а не политика. Авантюристу до высших эшелонов политики не добраться. Ледоколы же не только порушат золотой стандарт и безмерно расширят возможности для игры, они сменят тип игры: игра нулевой суммы передаст эстафету балансированию на гребне волны. Большинству серьезных индивидов это не нужно.

Я залюбовался Хотцем, так он убедителен. Его речь на удивление мне созвучна. Если бы меня попросили, я бы сформулировал точно так же, символ в символ. И доклад интересный. Захотелось оправдать его ожидания.

— Простому населению все эти каверзные проблемы не интересны, у него всё равно нет золота, — сказал Штиглиц.

— Это так, но их мнение пока стоит мало. В наших обществах крупных бунтов не зафиксировано, как вы знаете, кроме тех, что были организованы колгунами при прямой поддержке фракций правительств. Кроме того, есть здравое опасение, что из-за океана привезут мор. Да и озабоченных религиозных индивидов много. Некоторые авторитетные проповедники предрекают взрыв вулкана из-за того, что хверфы в нём будут ковыряться.

— Предки не порицают расселение, — заметил адепт. Сдвинул, наконец, дикую косынку на подбородок.

— Религия вообще не содержат указаний, которые бы можно было однозначно охарактеризовать как требования Предков, — холодно возразил Хотц.

— Так мы-то чего хотим? Что от вас требует теневой кабинет? — спросил я с тревогой. Я не уверен, что Тим не устроит скандала на ровном месте.

— Нет прямых приказов. В том и проблема. Так или иначе, наша с вами в данный момент забота – это происки маристейских штафирок. Король Маристеи болтать хорош, но говорить не может. Из соседней страны расползается угроза дестабилизации в виде излишне активных членов Отьства и их клевретов. Давайте немного перекусим и перейдём к основной части.

* * *

По просьбе Хотца нам принесли горку поджаренных колбасок и лепёшки. Принесли еще лимонада. Я поел. Потом сел в кресло, проверил, где ворон. Они оба – в нашей комнате в «Сизом лебеде». Еду на подоконнике всю начисто подъели. Я вернулся в сознание. Хожу по комнате Хотца, выщёлкивая сапожищами. Раскрыть что ли шторы, чтобы колбасный запах выветрился поскорее. Наталкиваюсь на «нет, не стоит».

Дознаватель продолжает:

— Деятельность по раскачке всех на земле политических режимов приняла поистине титанические масштабы. Работает чёрный рынок по размещению заказов на диверсии. В основном, конечно, интеллектуальные. Либо трудно раскрываемые, либо и вовсе формально не наказуемые. Большая часть предложений там – полная околесица. Мошенники и бездельники пытаются нажить немного золотца. А действительно крупные задумки туда вовсе не попадают. Мы же с вами имеем дело с уникальной ситуацией. По крайней мере, лично мне она кажется весьма занимательной.

Он немного отпил из своего стакана и прокашлялся.

— Некто... некто неизвестный сообщил о факте того, что пять предков... в данном случае с прописного символа, речь идёт о конкретных людях... собрались в одном месте в одно время. Примечательность этого факта в том, что все они носят статус «подвижников». Почти все, об этом потом. Этим термином именуются те люди, чья деятельность повлияла или может повлиять на наши общества. Присвоение статуса подвижника связано, прежде всего, с написанием значимых монографий в рамках определённых дисциплин. Реже – с организационной или общественной деятельностью. Таких людей среди всех Предков не больше хилиады.

— Если эта встреча состоялась давным-давно, она уже либо не повлияла ни на что, либо её влияние давно абсорбировано нашими обществами. Какой смысл её рассматривать? — спрашивает Штиглиц.

— Вот именно! — Хотц оживляется. — Ни-ка-ко-го. Однако, мы, и это только наша охранка, в Иллюмиросе, зафиксировали уже пять преступлений, связанных с документами по этим подвижникам. Все злодейства совершены после того, как информация поступила в продажу на упомянутом мною чёрном рынке.

— Извините, я не понял: кто и что купил на этом рынке. Поясните, пожалуйста, — просит Тимотеус. Он даже не попытался скрыть мотив реплики: «Сначала ставят задачи безалаберно, без способа их выполнения, а потом обзывают неспособным олухом».

Штиг на всякий случай закурил.

— Есть только шлейф злодеяний, улики. Причём среди преступников (пока предполагаемых, так как заседаний суда ещё не было) есть как те, кто пытается продвинуть идею расселения за океан, так и те, кто против, — поясняет Хотц.

— Этого мы такожде не знаем, — ворчит Тим. — Всё всегда коротко. И штаны. И времени не хватает вечно. И вводных в обрез.

Хотц невозмутимо продолжает:

— Итак, Пять Подвижников. Центральная фигура – это некто по имени Знайк. Доктор Знайк. Доктор не в медицинском, а в титульном смысле, что-то вроде статс-лиценсиата в наших реалиях. В день собрания он должен был делать доклад по онтологии лжи. Научный работник, если не касаться частностей. Хотя влиянием и благосостоянием обладал непропорциональным, обычно академические работники таким похвастаться не могут.

— «Должен был», вы сказали, — прерываю я ментора, — так сделал он доклад?

— Неизвестно. Вы поймите: в целом, корпус знаний по Предкам носит крайне туманный характер. Начать хотя бы с того, что любое соприкосновение с этой темой происходит через толстый слой липкой религиозной мастики. Ни один документ, ни один фолиант вы без участия церковников не достанете. Таких материалов, вне храмов, в частных коллекциях, конечно, полным-полно, но ни вы, ни даже я, со своим должностным допуском, их не увидим. Потому что стоит владельцам документов их «засветить», извините за жаргонизм, всё! Пиши пропало. Клирики обязательно наложат свою верующую лапу, а государства им противиться в этом не будут.

— Совершенно справедливо, — кивнул адепт.

— Кроме того, исключительно в смысле хронологического упорядочивания, вы также столкнётесь со сложностями. Временная глубина цивилизации Предков колоссальна. В наше представление это просто не укладывается. Поэтому исследователи, если они работают вне религиозного контекста, склонны искать в датировках скорее символизм, нежели реальные отметки на шкале времени. А церковникам, в свою очередь, на этот аспект и вовсе наплевать.

— Ещё одно свойство есть, — сказал Штиглиц, — у многих документов. Я с таким раньше не сталкивался. У нас такого жанра нет. Это как если бы вы пригласили к себе домой портретиста, но он, вместо того, чтобы поставить мольберт и начать писать с вас портрет, встал бы в углу с планшетом для письма и записывал бы подробно, что вы делаете. То есть, как портретист прописывал бы маслом каждую ресничку, такой «художник древнего жанра» просто фиксировал бы все ваши мельчайшие действия. Взял стакан, поставил стакан. Да ещё снабжал бы каждый абзац хронологическими пометками. И такие портреты могут описывать совершенно безумные промежутки времени. Они должны были бы подменять друг друга на ходу, ну или подделывать наблюдения фантазией...

— Да-да, — и прервал, и поддержал его улыбкой дознаватель, — а нередко такие «портреты» идут серией, когда портретист меняет точку обзора. Я даже встречал, что портретист едет позади своего заказчика, в отдельной телеге... И насчёт фантазий тоже верно, потому что иногда идут описания вещей совершенно немыслимых, не иначе портретист просто грезил. Ну хорошо, мы отвлеклись. Так, следующий персонаж...

* * *

По итогу первой половины дня, Хотц описал трёх деятелей, предков, о которых документы какие-никакие уже у нас есть. За это время мы дважды переходили в другие комнаты, уже в хозяйских покоях. Причём все три раза окна выходили на новую сторону, но Пансо продолжал демонстративно охранять снаружи дома первое окно. Впрочем, нападения не случилось. Спектакль? Для кого?

Вторым подвижником, которого описал Хотц, стал некто дон Незна, околонаучный полу-бездельник, которого д-р Знайк по какой-то причине привлек в качестве формального научного оппонента. Третьей была наша с Гадешо коллега, хозяйка холистического агентства. Госпожа Хамазан. Её роль понятна – завизировать предлагаемые в докладе нововведения с точки зрения полицейской безопасности.

— Итак, — безликий перешёл к финальной части, — все документы по этим трём я передаю вам, у меня они в памяти запечатлены. О некоторых тонкостях перевода мы с вами, — Хотц качнулся к Тиму, — завтра ещё поговорим, если вы не против. Так что просмотрите всё ещё раз сегодня вечером, пожалуйста. По двоим людям документов пока нет. Во-первых, это госпожа Медун, большой медицинский чин. Причём, такая сволочь, что трупы от неё – только и успевай отволакивать. Я думаю, это главный персонаж во всём эпизоде, если окажется, что он вообще имеет смысл. Я займусь ей. По данным моего ведомства, что-то на неё есть в двух библиотеках Фольмельфтейна.

— Примечательно, кстати, — Хотц прямо обратился к Тимотеусу, — пострадала только библиотека вашего Ордена. Отьство постаралось, надо думать.

— Ну а финальная дезидерата достаётся нам, я так понимаю?— спрашивает Штиглиц.

— Так точно! — почти кричит маэстро. — И это не просто, как вы выразились, предмет, необходимый для пополнения, завершающего «коллекцию». Это гарантия будущих проблем с начальством. На него, на пятого – ничего нет. Я не хочу вешать это на себя одного. Какой-то «Акробат». Что это, имя? Тюремная кличка? Никаких данных. Я справился у местного специалиста по языкам: это значит что-то вроде «ходящий по краю». Или по вершине.

— И что нам делать? — почти жалобно спрашиваю я, несколько обескураженный наглой откровенностью Хотца. Не по краю, думаю сам, и не по вершине. По терминатору. Словарик меня уже кое-чем вооружил.

— Заводить нужные связи. В Маристее. Ноги растут оттуда, что-нибудь там наверняка известно. Не зря же они волну гонят.

— Если позволите, — подал голос Тимотеус, — кое-какие данные, мне кажется, на него всё же есть.

— Ого. — Хотц такого явно не ожидал. — Ну?

Адепт сбросил, наконец, выражение лица «пошто я сюда пьритащился?» и объяснил, что он неплохо знаком с культурным кодом Предков. В соответствии с ним, человека прежде всего следует оценивать по типу базовой мотивации. Низшая – это примитивное хищничество. Ей, видимо, соответствует Медун. На ступень выше – окукливание, организация пассивной безопасности. Это Хамазан. Затем идёт ступень тщеты. Известность, влияние. Тут стоит, собственно, Знайк. Это центр шкалы. Выше него – вита-эстиматизм, что-то типа стези духовенства, но вне религий. Дон Незна, видимо, из этих. И есть ещё одна ступень. Выше. Её смысл перевести никому не удалось. Чисто статистически, сомнительно, что пятый персонаж нарушит закономерность. Тим думает – он элемент пятый.

— Вы удивительным образом и привнесли очевидно новую информацию, и ясности не добавили, — оценил Хотц догадку адепта. — Но, учитывая ваше авторство наводки по бомбистам, которую мне еще предстоит проверить, я готов выдать вам ещё один кредит доверия. Что в этой связи вам нужно в рамках изыскания?
 
Я выручил замявшегося адепта:

— Денег, — говорю, — дайте на оружие.

— Вы себя же им и подстрелите, магистр. Или ногу мечом отсечёт кто из ваших коллег. Обоснование затрат, связанных с вооружением и облачением, я приму только из уст вектора Платы. Да, я поднял слуге статус – теперь он вектор. Он оказался весьма не прост в вопросах душегубства. Прошу любить и жаловать. Думаю, наши данные о его карьере траппера опираются на несколько отретушированные летописи. Мне он под боком ни к чему.

Я не стал спрашивать, кого убили Хотц с трудником на пути сюда, чтобы успеть оценить квалификацию Пансо. Или не убили, а наоборот – натравили?

— Что-то у меня каша в голове, — сознаюсь я. — Что делать-то?

— Я повторяю, магистр Жеушо: маятниково-точных инструкций у меня для вас нет, и быть не может. Вам рекомендую просто начать работать. Понимание вообще не приходит без усилия. Без усилия приходят только заблуждения. Принцип вам в Академии преподавали: ищи субъекта, а субъект – это тот, кто приносит жертву. Для начала перекупите кого-нибудь из членов Отьства. Он вам и подорожные документы справит заодно.

— А деньги на перекупку? — тут же спросил я, помня, что понятие заблуждения одно-основно у Предков с понятием мечты.

Восхищение Хотцем растворилось. Растворённое в моём собственном непонимании дела, оно меня озлобило. Хотц, оказывается, жадный. Ситуацию оценивает плохо. В голове – суждения-плавуны. И он меня недооценивает.

— Зачем вам деньги? — Хотц остался серьезным. — Разъясните индивиду, что всех ожидает одна и та же ночь. Процесс экспансии, скорее всего, не остановить. Борьба идёт за наиболее безопасные места в этих летящих с горы санях. И Орден, и Отьство в этом вопросе могут оказаться ситуативными союзниками, хотя бы и на уровне отдельных личностей. Дайте мне информацию на Акробата и езжайте на все пять сторон. Таков формальный договор. Используйте вашу козырную карту: наличие противоречий между Волкариумом и его собственным домашним Орденом, или с вами лично. Меня это не интересует. Жалованье я вам на три селены по контракту выдам. Дальше – сами.

Дознаватель как-то особенно чугунно поднял руку, показывая, что разговор окончен. Да ну его к лешему. Я ему такого надознаю; – не обрадуется. Через три селены отчитаюсь чем будет – дальше сам разбирайся, сквалыга.

* * *

Хотц назначил мне на завтра передачу десницы, а всей группе – выезд на стрельбище под началом вектора Платы. Для инструктажа, чтобы это ни значило. Гадешо с Тимотеусом пошли заниматься одеждой. Я же озабочен, прежде всего, золотом. Я вовсе не паясничал, пытаясь заострить на этом внимание. Богатеи в этом смысле легкомысленны; они не знают опыта упирания лбом в стену, когда нет ни гроша даже на корку хлеба. Здоровый больного не разумеет.

По тёплым и относительно населённым районам в Маристею перебраться будет затруднительно из-за слишком скалистых для лошадей и повозок перевалов. А в холодной местности не так много посёлков, где мы сможем встретить чужаков при деньгах. А только на таких и приходится рассчитывать на всём пути до следующей долины – долины Великой реки Маристеи. Ограбить или обыграть в карты местных означало бы как минимум погоню, а то и немедленную расправу. Все деньги, которые уже есть, и которые мы получим в качестве жалованья, я твёрдо вознамерился сохранить до самой Маристеи, так как туда нам точно никаких денежных переводов не сделают, а маска, документы и десница могут там не сработать... Ещё и Пансо мне на шею повесил. Где деньги, Хотц?

«Совмещу полезное с необходимым; без имени и овца баран» — бормочу я, спарывая с камзола именную нашивку. В последние часы ворон следил с большой высоты за всеми, кто выходил из дома миссии Отьства. Я составил представление о том, в какие зоны форта они не заходили. Туда и отправился. Моё лицо, которое начиная с завтрашнего дня будет скрыто под маской, можно эксплуатировать без оглядки на стачивание ресурса. Я вооружился табличкой, где было написано, что каждому, кто посетит миссию Отьства, будет безвозмездно жаловано пол-тэллера. Повесив её на шею, я прошелся по улицам, «честно», во всю силу колгуна отвечая на вопрос, который задавал в разной форме буквально каждый, кто умел читать: «С чего бы?». Кому-то говорил, что глава миссии, как оказалось, работал по подложным документам, поэтому кассу Отьства жертвуют народу. Кому-то, наоборот, что из-за облыжного обвинения в адрес предводителя решено сделать жест доброй воли. Но большинству сказал, что среди отьев случился мор, и миссию распускают. Слабый ищет оправдания, сильный подготовил их заранее.

Поработав пару часов ходячей вывеской и озадачив десятки индивидов, я выкинул табличку в сточную канаву, натянул шляпу пониже на лоб и зашагал к Сизому. Прямо на ходу я обратился к фамильяру. Оказалось, что уже могу кое-как ходить, не сшибая фонарных столбов, находясь на связи. Полезно. Я вызвал в памяти то вчерашнее ощущение, когда почувствовал удовлетворение от осознания того факта, что ключевой ворон смог передать мою просьбу второй птице. Зарядившись этой маркерной парестезией, я направляю ворона к дому миссии и усаживаю его на забор. Клюв направляю на вход, ориентированный, отмечаю невольно, почти кощунственно. Не взгляд, но клюв. Через короткое время второй ворон делает то же самое. Но я продолжаю: я долблю и долблю тем ощущением, как киянкой по клину. И он понял, слава Предкам, понял! Какая всё-таки умная птица ворон. Он рванул к лесу, а я оставил его волю, уже не сомневаясь, что всё возможное моя птица сделает. Имя нам легион, а присутствие наблюдателей меняет поведение.

* * *
 
Вернувшись на постоялый двор, я заказываю в комнату снедь и напитки с тем смыслом, чтобы без маски уже в общей зале не появляться. Товарищи отсутствуют, и я принимаюсь, наконец, за самоличный просмотр документов. Долго же я собирался. «Основательно, — поправляю я себя, — основательно». Беру прямо сверху:

//[анонимно] Развёртывание процесса воспитания рукотворных разумов в среде естественных языков есть целенаправленный и злонамеренный акт навигационной войны. В таком подходе имеет место фундаментальная невозможность расширения контекстного окна обучения думающих моделей, о чём не могут не знать исследователи, поставленные руководить соответствующими секторами. Основная причина ограниченности контекстного окна кроется в пагубном механизме самовнимания, что приводит к квадратичному по отношению к длине последовательности росту алгоритмических затрат. В представлении пропаганды, экспансия индустрии рукотворных разумов только начинается, тогда как на самом деле мы уже движемся к почти горизонтальной асимптоте. Развитие уже закончено! Проблема кроется как в недостатке обучающего материала, так и в неподходящей архитектуре, на которой базируются все без исключения современные системы. Обе проблемы решаются переходом на оптимальный язык, который не имеет с естественными языками ничего общего, произрастая из совершенно иного прочтения теории информации и смыслов.//

Кто-то кого-то завёл в тупик или пытается это сделать. Возможно, обвинение необоснованно, а значит речь идёт о политико-экономической интриге. Предлагается некий оптимальный (новый?) язык. Прочёл, а мера понимания структуры нашего дознания уменьшилась – лишь забил мусором то самое злосчастное «контекстное окно».

Ладно, тогда выберу по принципу «что-нибудь покороче». Быстро выяснил, что и это подход ошибочный. На клочке пергамента написано:

//[анонимно] «Всеобщее оболванивание, хотя и пресловуто, излишне настораживать не должно. Опаснее пост-атомизация: от потери естественной поддержки человека со стороны рода, а затем и малой семьи, дальше к неумолимой коллективизации в улей».//

Тоже ни подписи, ни названия. Какой к лешему улей?

Ага, вот есть с указанием авторства – дона Незны:

//[дон Незна] «Онтология лжи, — поморщился, — неудачно! Вывеска старьёвщика. Надо было: “Новые правила нашей лжизни”, — далее почти криком, — Ведь ложь есть лишь частный случай обмана, — далее спокойно, — а доклад доктора Знайка изучает действия, жизнь. Обман как катализатор эволюции. Выгоден мошеннику, провоцирует жертву на ответные меры. Те, в свою очередь, рождают новые уловки. И так до бесконечности, — далее равнодушно, — ни намерение, ни осознание последствий роли не играют. Удачная или неудачная ложь, не усложнившая мир, обманом не считается, — далее экспрессивно, — Знайк лукавит, нагоняет тумана, будто сам боится правды. Онтология... Ха! Речь-то всего навсего о границах дозволенного».//

Да уж, указание на авторство не укорачивает путь к пониманию. Я решаю попробовать наудачу ещё раз: если документ окажется вновь непонятным, залягу спать.

//[Д-р Знайк] «Д-р Знайк, материалы конференции: Управлять легальным обманом – это главная госфункция. Массовый, тотальный мозгоклюй неминуем. Запреты и протесты не изменят хода истории. Новая игрушка власти рано или поздно станет чем-то вроде воспитательной полиции. Как до этого случилось, например, с религиями или социальной паутиной. И сила мозгоклюя тоже будет действовать в обе противоположные стороны: менять и людей, и власть. Доступ к информации давно тотальный, но это лишь затравка. А теперь будет расти понимание этой информации. Мозгоклюй выведет обман на новый уровень сложности, хотим мы этого или нет. Нас не спросят. Королей и президентов тоже. В общем, обман (как явление) – это не только основополагающий инструмент эволюции и культуры, но и необходимый компонент самоусложняющегося мироздания в свете неизбежного внедрения мозгоклюя. Удивительным образом, чем дальше мы скатывается под гору прогресса, тем меньше у нас, как у цивилизации, остаётся выбора. Нас загоняет в воронку».//

Час от часу не легче. Ну, тут хотя бы понятен общий посыл: государство намеревается выклевать всем мозги. Не поспоришь. Ладно, ещё одна попытка. Я вытаскиваю из стопки два скрепленных документа, причём скрепкой из пенала Штиглица – я её узнал.

Первый документ содержит следующее:

//[дон Незна] «Профессор дон Незна; формулировка задачи: представьте себе скучный доклад в большой аудитории; вы вдруг замечаете на потолке солнечный зайчик. Через какое-то время вы понимаете, что это от вашего собственного запястного механического браслета с гладкой стеклянной крышкою. Каковое событие произойдёт вернее: поняв это, вы забываете о ‘зайчике’ и возвращаете всё свое внимание семинару, или же вы делаете ряд движений, тестируя свой контроль? Вопрос: если такая ситуация последовательно будет иметь место со всеми пятьюдесятью присутствующими в аудитории, какова вероятность, что ни один из них не станет тестировать контроль?».//

Второй документ оказался одним из тех «портретов в движении», что мы обсуждали с утра.

//[без автора] «Врем. метка: Незна вышел из дома, мест. метка, проследовал к остановке общественного транспорта, постоял, врем. метка, проследовал до… мест. метка, имел зрительный контакт с гвардейцем, инд. метка, проследовал до Городского сада, … мест. метка, имел торговую транзакцию с бродягой, нет инд. метки, ремень на шарф, проследовал до кафе ‘Петушки’, задержался у входа на скамейке, врем. метка, длительно рассматривал собственное запястье, двигал запястьем в течение врем. метка., громко и экспрессивно произнёс ‘так ты не часть тюрьмы, ты сокамерник’, произнёс ‘я стар; мне реально наплевать, контролирую я его или нет’, зашел внутрь, врем. метка, вышел, проследовал до Национальной библиотеки, вошёл внутрь, врем. метка».//

Я пожал плечами. Наконец, мне достались пара документов, понятных от начала и до конца:

//[анонимно] Время существования Вселенной в той форме, когда планеты и жизнь на них могут теоретически сохраняться много, на порядки, больше общепризнанного. Это связано с механизмом пульсации: для сжатия и замедления разлетания есть гравитация, а для расталкивания есть место-заместитель «антигравитации». Последний – это тот эффект, что в достаточно сильном поле поглощение более массивным телом менее массивного происходит не в месте центра масс. Имеет место процесс «набрасывающегося хищника», когда более крупное смещается в сторону мелкого. Таким образом, после образования в центре сгустка достаточно мощной массы, она, в «погоне за слабыми» становится более разреженной.// 

//[анонимно] Главная трагедия человечества состоит в том, что монополизация биологического вида произошла слишком рано, не позволив альтернативному носителю разума создать цивилизацию. В один исторический момент не повезло с пересохшим Беринговым проливом. Были и другие неудачные обстоятельства.//

* * *

Пробудило меня многоголосие. В комнате, кроме Гадешо и Тимотеуса,  присутствует Пансо, то есть вектор Плата. Я спрашиваю:

— Уже утро?

— Нет, ещё вечер. У вектора Платы гениальная идея насчёт нашего вооружения! — Тим возбуждён.

— Повествуйте, — говорю.

— Кола у нас пулестойкая, но как быть с лошадьми? — вопрос вместо начала.

— Доспехи?

Мне поясняют, что это безумно дорого и тяжело для животных. Нередко – слишком жарко. Ноги притом плохо защищены. А решение таково: оглобли укрепляем, на них крепим каркас-параллелепипед, на его верхние длинные рёбра подвешиваем на кольцах длинные сыромятные лоскуты с шагом в ладонь, чтобы они свободно болтались. Арбалетные болты и картечь рассеются на четыре пятых, пули тоже не все пройдут. Вес малый. Куда целиться – толком не видно. Само сооружение вызывает замешательство.

— Ну не блистательно ли?

— Светлой мысли лучина, — хвалит за всех адепт.

— Блистательно, — тоже соглашаюсь. — С автомедоном что делать?

— Пансо придётся приодеть в кольчугу полностью. Адепту купим шлем.

— Они вдвоём на козлах будут? — удивляюсь я.

— Да, чтоб не скучно было. Меняться будут. Тимотеусу ментально проще, когда можно с не-колгуном поговорить.

— Понятно, — я всё же сомневаюсь, — Тимотеус, вы-то согласны?

Мне показалось, что в последние пару дней я начал замечать в Тиме новые нотки... Не бравада. Не что-то суицидальное. Апокалиптические, вот. Каждый из нас, живущих на склонах Великой горы, с малых лет знает это ощущение. Через иной быстрый приток можно перейти вброд, пока вода до колена. Но стоит зайти глубже или присесть – собьёт с ног, и тогда уж вплавь, пока не удастся вновь встать на ноги. Вот и меня кто-то или что-то который раз пытается сбить с ног, чтобы река толкала в спину, куда ей надо. Сначала гонка сюда, в форт. Теперь гонка прочь отсюда. И все вокруг как-то подневольно играют на то, чтобы эту гонку присластить, приукрасить, сделать привлекательнее, желаннее, безопасней на вид.

— Ну, паря... Кому-то в любом случае придётся составить компанию вектору Плате. На случай его ранения, да не допустят того святыя молитвы. И самострелы подавать ещё.

— Какие такие самострелы?

Плата проясняет:

— Маэстро Хотц, возможно, упоминал... Я – этот... уникум. Стреляю больно исправно. Мне обычный арбалет давать, что кувалдой по мухам. Я самострелы из старых тележных рессор сделаю, семь штук. Они бьют раза в четыре дальше лучших из арбалетов. И я на таких удалениях целю в индивида, в лошадь тем паче, почти наверняка.

— Как вы их заряжать будете, позвольте поинтересоваться? Рессору не согнуть самому.

— Да, втроём придётся тягать, заранее. Потому и семь. Глухо щёлкает замок – пройден бытия порог. Неминучее ружево.

Мне показалось странным рационализаторство на том поприще, которое должно было бы быть изучено до нас вдоль и поперёк.

— А что ж не десять, скажем?

— Я замерил на козлах всё аккуратно. С семью то рискуем не развернуться.

— На крышу кладите, — я удивился их несообразительности.

— Не получается туда закрепить ничего, магистр, — ответил Пансо. — Не сверлится оно, чтобы зажимы поставить, паучий навоз. Я ужо всё терпение расплескало, как та баба!

— Окошко, — говорю, — переднее переделайте. Вставьте вместо него что-то с большой накладной рамой.

Брови его встали парковым мостиком в задумчивости. Адепт с вектором переглянулись и ушли переосмысливать конструкцию. Я тихо приревновал Тима ко всей этой ситуации, а затем, оставшись вдвоём со Штиглицем, рассказал ему о своей дистанционной диверсии в миссии Отьства.

— Может, сходишь, посмотришь, что там да как, возле миссии, вообще в городке? — я счёл, что эту просьбу уместней сформулировать «на ты». — В зависимости от происходящего второй этап обсудим. Я пока поем и птиц покормлю.

Гадешо ушёл, а я решил просмотреть ещё один документ.

//[д-р Знайк] «Д-р Знайк. Своевременен инструмент: произвольные точки подвеса, подобно липкой и крепкой, стелящейся нити человека-паука. Таким образом, к степеням свободы «назад» и «вперёд» добавляется портал через измерение «вверх». Например, в таверне: чтобы прикинуть размер вознаграждения, нужно самому себе ответить на два вопроса. Правда ли, что обслуживание было на высоте? Правда ли, что было вкусно? Односложных ответов «да» или «нет» недостаточно. Если разносчик был адекватен и попал в волну вашей души – это одно дело. Если навязчиво лебезил или, наоборот, заставлял себя ждать – дело другое. Что касается оценки работы повара, там и вовсе математическая линия, причём, скорее всего, вогнутая и с нулевым участком до какого-то лишь вам одному ведомому предела качества. Другими словами, платить вы будете только за исключительное блюдо. И тем больше, чем больше вы впечатлены. Формула совокупной функции, несмотря на простоту подлежащего смысла, займёт полстраницы…//

Дознание усложняется, с грустью подумалось мне. Доктор усматривает излишние сложности в матаналитическом представлении бытовых оценок. Ну, хорошо. И что дальше?

//[д-р Знайк] ...А теперь представим, что ответ на оба вопроса вы даёте в формате «истина или ложь», но под тем и другим вы имеете в виду не жесткий точечный ответ, а «облако» одной из стандартных форм. Есть некий набор типичных ответов и для «истины», и для «лжи». Каждый из них не подразумевает какой-то жесткой категоричности. Именно так всегда и бывает в жизни: нельзя ничего утверждать так уж совсем наверняка. Всегда что-то в какой-то степени правда, а в какой-то – не совсем. Чудеса упрощения наступают тогда, когда вы делаете суперпозицию своих ответов в рамках обычных правил формальной логики. Вы получаете сложный результат, очень похожий на тот, что дал функциональный анализ, но несравненно более простым путём. А главное, такого рода логику можно «зашить» в грамматику, так что научение ей будет происходить естественным путём. Осуществить это на практике до сих пор было нереально. Нельзя просто взять где-то мириады младенцев. Да и где взять хилиады учителей, которые владеют таким языком на уровне родного? Но мозгоклюй эту ситуацию изменит. Причём, гораздо быстрее, чем кажется с первого взгляда…//

Доктор «изобрёл» один из наших падежных тоннелей. Каков гений, однако. Меня донимает и пилит неспособность извлечь из документа пользу. Я выхожу проветриться. Поворачиваю направо, иду по улице. Обстановка быстро сменилась. В этом небольшом квартале дома почти как в городе. Можно почувствовать себя дома. Располагающее место. Я пытаюсь поставить себя на место доктора, в его душной борьбе со словами с помощью слов. Вид белых и бежевых домов с легкомысленными балкончиками, лазурь неба настраивают меня на более конструктивный лад. Вертикаль тут качается. Перекрёсток совмещает пять улиц, на каждой из них свой уклон строений. Небольшой, но взор и мозг чётко фиксируют отклонение от линии гравитации. Уровни многочисленных карнизов при этом тоже пытаются меня отвлечь от того, что горизонтали вообще должны существовать. Сообщники пьяным вертикалям. Гроздья разнонаправленных фонарных шестов, реечные оконные решетки, разноцветные маркизы окончательно убеждают меня, что селение притворяется коралловым рифом.

Да, думаю... смена среды обитания, вот что это было для доктора. Как нормальный житель моря может понять тех, кто добровольно ползает кое-как на брюхе по обжигающему смертоносному песку пляжа?! Добровольно! При этом, отказываясь от свободного полёта в ласковой воде, где всегда есть чем подкрепиться. Знайк пытается вырваться из плена слов, и это похвально. Сложно понять, но можно. Богатей, эдакий зазнавшийся прохвост, про чаевые думает. Я вот, например, их никогда не плачу. Впрочем, я не попадаю в ситуации, когда об этом можно было бы даже задуматься. Я не бываю там, где принято их платить. И денег у меня нет. Я фланирую по улицам в настроении сопротивления их ритму. Уместная эстетическая практика – любоваться архитектурой, читать места, понимать их в их неприметностях, одеждах дам, играх теней, бликах на витринах.

Возвращаюсь...

//[д-р Знайк] ...Одно из первых массовых применений – это возможность «поговорить» со своими собаками. Очень, очень многим людям очень, очень хочется знать, прямо сейчас нужно идти на прогулку или еще можно подождать. Решение этой чисто коммерческой задачи обязательно создаст научный задел, пригодный для манипуляций на уровне грамматического строя. Не равнозначен ли разум грамматическому строю, коль скоро загрузка оного в обучающие последовательности рукотворных разумов породила то, что начинает соображать по-персидски и в арифметике, пройдя лишь обучение обычными текстами? Техническое решение недостаточно изящно. Можно решать эту задачу через аналог комплексной плоскости, тот есть диаграммы Арганда. Оси действительных и мнимых чисел на комплексной плоскости – это направления ортогональные, но равные по сути. Единица вовсе не важнее и не нужнее, чем мнимая единица. То есть на представленном таким образом поле взаимного обмана нет ориентира, что правда, а что ложь. Это принципиально отличается от картины, где инструмент скачков между обманами направлен вверх, против «тяготения вниз», то есть врождённого стремления к правде».//

Банальщина, всё же, подумал я. Какой это класс гимназии? Второй? Диаграмма Арганда... Какой аналог в терминах нитей? Одна?

«Поле взаимного обмана». А вот это, пожалуй, полезная мысль. Никогда не думал об обмане, как о принципиально взаимном действе. Я – произносящий. Моя задача сделать так, чтобы реплика выглядела полной и была грамматически комплектной, несмотря на мои предварительные манипуляции с контекстом. Воспринимающий внимает. Роли разделены, казалось бы. Но это не так. Наблюдающий изменяет наблюдаемое самим фактом понимающего свидетельствования. Может, думаю, дело в том, что доктор подкупил меня заботой о пёсиках, а поля взаимного обмана нет и быть не может?

Ещё я подумал, что если я прямо сейчас прикину всю потенциальную сумму компенсации в рамках этого дознания, то тут же дезертирую.

* * *
 
Штиглиц вернулся с сообщением, что вся Гора-сторонняя часть форта гудит о неразберихе в доме миссии Отьства. Возле здания – толпа. Слухи о язвенном море, о порче. Народ видел десятки падальщиков вокруг миссии. Кто-то якобы видел намотанные на забор кишки.

— Камин там горит? — спрашиваю.

— Не обратил внимания на дым, но это исправимо, — он достал подзорную трубу. — Идёт дым. А что?

— Если мы сейчас подорвём ручной бомбой камин и значительную часть первого этажа, будет пожар. Выжившие отья понесут кассу миссии в один из постоялых дворов. Нам останется порешить всех, кроме одного. А завтра его завербуем; пока он будет в тяжелых обстоятельствах.

Мой план столь же прост, сколь и жесток.

— Так тебя искать примутся, даже если ты справишься с ними. Наверняка будут свидетели, — Штиглиц, прежде всего, мне товарищ и друг. Уже после этого – делец, скряга и авантюрист.

— Мне только ночь разбавить да утро пересидеть. Завтра я одену маску безликого.

Штиглиц призадумался.

— Это наша земля. Они вторглись, не мы, — сказал он наконец. Он заложил руки за затылок и положил правую щиколотку на левое колено.

— Они-они. Нам нужны эти оправдания? — спросил я.

— С оправданиями удобнее.

— Формальных проблем нет. Безликий мне по сути приказал двигать в Маристею по трупам чужаков, за их же счёт.

— Почему с ним не согласовать, пока он тут?

— Мы и так, возможно, опоздали. Остаётся надежда, что вчерашние наблюдения не дали им достаточно материала для доклада начальству. Кроме того, отсюда они, я бы так предположил, сообщение по нитям отправить не смогут; им нужен свой поверенный на пункте связи, а это если и осуществимо, то только в городе. А завтра они уже гонца отправят. Если же мы сделаем всё сегодня, и при этом возникнут нежелательные побочные эффекты, то Хотц, я думаю, будет вынужден помочь. А когда уедет, нам придётся выплывать самим.

На самом деле, я просто не хочу Хотца видеть.

— Ну хорошо, — просто сказал Штиглиц, — пойдём.

— Огниво захвати, пожалуйста, — полез я за ручной бомбой. Быстро темнело. По пути к дому миссии я поставил товарищу задачу: встать в первом переулке в под-горном направлении улицы и, если отья двинут туда, с расстояния шагов в тридцать громко и активно позвать их помочь разобраться с грабителями, чтобы они развернулись. А я буду ждать в нескольких переулках в на-горном направлении.

Забросить вороном бомбу в каминную трубу не составило труда. Я несколько колебался, поджигать ли её самому или понадеяться, что она рванёт от огня в камине. Поджёг сам. Горящий фитиль в полёте выглядел как обычный, вылетевший из дымохода уголёк. По времени рассчитать оказалось не сложно – я мог видеть фитиль, повернув голову ворона. Целиться в широкий дымоход в полёте смысла не было: ворон присел вместе с бомбой на кирпичный край, а затем скинул её вниз лапкой, словно игрок в мяч на траве. Я остался на улице наедине с темнотой и ветром. Губить руками никого не пришлось. При взрыве выжил один. С объёмной сумой, в которой, как я надеялся, находились касса миссии и документация, он преспокойно вышел из полуразрушенного здания. Я, не приближаясь к нему, проследил, не подвергнется ли он нападению праздносетующих разночинцев. Но он почему-то никого не заинтересовал. Я это отметил: неужели манипуляцией какой-то владеет? Я встал на след индивида, но очень скоро тот свернул на улицу, где расположен «Сизый лебедь». Ну, хорошо. Пусть отдыхает, утром поговорим. Отправил, конечно, ворона убедиться, что я не ошибся с пунктом назначения, а сам поспешил к месту засады Штиглица. Оттуда мы тоже двинулись к постоялому двору. Свет пожара остался у нас за спиной, а впереди он рассеивался в линзе лёйлю над бассейном мыльни – тёплый пар поднимался багровым духом перемен.

— Что такое мозгоклюй? — спросил я Штиглица.

— Прежде всего, не вполне удачный перевод, я так думаю. Этимологически судя, это должно быть нечто, проникающее в мозг.

— В разум или в мозг? — уточнил я.

— Думаю, именно в мозг. Нет никакой причины подменять эти два понятия друг другом в переводе. Зачем втаскивать в контекст трудно дефиницируемое «разум», если речь идёт о банальной плоти.

— Но почему «клевать»? Какой смысл вкладывается в агрессию? — допытываюсь я.

— Насилие как таковое может быть частью смысла. Но главное, считаю, – это древнее происхождение корня от понятий «цепляться» и «достигать». То есть, речь идёт об устройстве, которое способно уцепиться за физический мозг, закрепиться на достигнутой позиции, а затем добиться определённой цели, добыть что-то, причём в весьма настойчивой манере. Как дятел, например.

Это многое прояснило. Я подумал, что не так уж и безнадёжна наша вознамеренность разобраться в документах. «Письменность лишила людей памяти. Куда им ещё мозгоклюй, — влезла со своим мнением Кузен. — Технология заставляет отдать часть самости. Не продать, замечу, а просто отдать. А зазеваешься – ты будешь служить технологии, а не наоборот. Впрочем, что я тебе рассказываю, ты сам от начальства никак не избавишься. У тебя, наоборот, его с каждой семерицей всё больше и больше».

— А что такое пост-атомизация? — задал я следующий вопрос, когда мы уже подходили к постоялому двору.

— Атом и индивид изначально в языках Предков были одним словом. Можно сказать, что речь идёт об «один-всегдачестве», то есть о том одиночестве, которое не только ночью, но и всегда.

— Ясно, — поблагодарил я товарища, — ну спокойной ночи тогда.

<>

Глава весна9. Вербовка пятого члена группы дознания

С наступлением лета хорошие постоялые дворы переносят место утренней трапезы. «Сизый лебедь» оказался заведением приличным, завтрак накрыли в патио на аккуратном древесном настиле у белых стен под навесами кипарисов. Не один год садовник работал над деревьями, чтобы придать им вид выходящего из каминной трубы тёмно-зелёного химического дыма. Впечатляет, но меня заставило задуматься, не переселиться ли. Формальный садовый пруд населён хищными рыбками, что добавило тревожности. Группа служивых, явно поднятых по тревоге в соседних селениях и стянутых в форт, потребляют в счёт казённого формуляра завтрак, расположившись за отдельным большим столом. Скатерти нет, суетливые локти полируют древнее дерево столешницы. Жучьи крылья их коричневых камзолов так и топорщатся поверх табуреток. Ни один из них не потрудился снять форменную треуголку. В тех нет разносторонности углов: острые концы, направленные к затылкам, клюют каждый раз, когда лычко-носцы с чем-то соглашаются киванием. По совокупности факторов: чаевых платить не буду. Кроме того, нам скоро двигать в самую что ни на есть зиму, вниз по реке, поэтому у меня официально плохое настроение. Но зато не возникло потребности искать потенциального ренегата – член погорелого Отьства пришёл на завтрак вместе со всеми.

* * *

Мой план состоит из одного пункта: подсесть к нему и поговорить. Двоим подойти вернее всего, прикинул я. Древний как мир сценарий: злой бдитель плюс добрый изыскатель. Или наоборот. Вопрос о напарнике не стоит: нужен кто-то подкованный в теологи. Поэтому Тимотеус, без вариантов. Я всё ещё колебался, не стоит ли поставить в известность безликого, но таки вернулся к изначальному решению действовать самостоятельно. Итак, я подошёл с жетоном, но без именной нагрудной вышивки. Со мной адепт в «громиле» и пончо со знаком веры Ордена. Кто добрый, а кто злой – определимся по ходу беседы, решили мы. Неясно, как проявит себя теологическая составляющая. Да и непонятно, отнесётся ли клирик ко мне серьезно, как к изыскателю.

— Приветствую вас, оть, — поздоровался я с вежливой улыбкой и добавил: — я полагал, что вставать в такую рань для индивидов вашего круга противоестественно. Но коль уж вы здесь, одолжите нам немного внимания?

Член Отьства неверящих в нерушимость эфира оценивал ситуацию пару мгновений, затем, опираясь на неизвестные мне признаки, решил что моя реплика не является прелюдией к предупреждению Миранды и задержанию, произнёс с ожидаемым маристейским акцентом:

— Оть Полиоркет Бозейдо, к вашим услугам.

Я не сумел обуздать врождённую склонность к мидриазу, и мои расширенные от удивления зрачки не ускользнули от внимания отя. Я видел, что он это видел, и он видел, что я это видел, поэтому пришлось сказать:

— Не думал, что известный в наших краях род имеет свои ветви в Маристее. Разрешите представиться: магистр Жеушо и мой коллега по текущему изысканию адепт Тимотеус.

Паскхаль упругим комком выкатил отю правую кисть для рукопожатия. Я ограничился легким поклоном. Зачем, думаю, понизил процессуальный статус мероприятия, сам не знаю. Враньё входит в привычку.

— Разрешите присоединиться к вам за столом? — навязываюсь я.

— Да-да, конечно, — Полиоркет чуть подвинулся с тихой резиньяцией.

Мне он показался в первые минуты женственным. Он выговаривал все фразы со старательной заботливостью, с деталями. Обычно всё же выражаются грубее и проще.

— Мне неизвестны иные представители рода Бозейдо в Маристее, кроме меня. Да и моя к нему принадлежность не верифицирована должным образом, — продолжил оть Полиоркет. — Первую пару лет пребывания в свете я воспитывался, если можно так выразиться, морскими котиками… [Здесь необходимо отметить необычную работу отя Полиоркета с модальностями глагольных форм. Предварительно к этому нужно напомнить, что в «естественных» языках Предков, не задумываясь, описывают возможное или нереальное события, а не действительные случаи реального мира, которые происходят или произошли. Например, никто ещё не пришел домой во фразе «Ты должен прийти домой сразу». Оть может решить никогда не петь снова во фразе «Оть может петь лучше, чем кто-либо».  «Полиоркет полагает, что клоуны опасны» не устанавливает, опасны или нет клоуны на самом деле. У отя Полиоркета в беседе с нами нет возможности нести околесицу о событиях, которые являются нереальными, то есть еще неосуществленными. Части речи не могут ссылаться на гипотетические представления изнутри «альтернативного умственного пространства», созданного чисто психологически. Поэтому оть вынужден для воображенных, гипотетических событий соответствующие части речи отмечать Абстрактной Перспективой, Воображаемой Сущностью, Потенциальным Падежом. Но это если действовать правильно. Оть же лишь сигнализирует в одной части речи, что следующая часть предложения будет произнесена абстрактно. Им говорится о воздействии воспитанием как о реальном факте, а не о самом факте воспитания его, отя, морскими котиками. При этом, он, тем не менее, ссылается на действительное событие. Поэтому часть реплики отмечена с помощью Абстрактной Перспективы, но не отмечена Воображаемой Сущностью.]

Мы не нашлись, что сказать.

— После кораблекрушения, — пояснил он, видя, что нам трудно удержаться от вопроса. — Что касается имени, то оно было на одежде. Не факт, что это была моя одежда.

Он определённо был колгуном, но я не смог ничего предположить ни о типе, ни о силе. Пришлось эту диковинную информацию относительно дикого младенчества оставить пока как есть. Адепт поспешил поддержать так странно начавшуюся беседу:

— Насчёт пребывания в дикой среде есть разные мнения. В нашем кругу доминирует, однако, взгляд, что процесс однонаправленный. Стоит отказаться от общения с себе подобными, или лишиться его волею судьбы, одичание неизбежно. Мы, конечно, судим лишь по отшельникам, большинство из которых – индивиды престарелые. Среди секуляров бродят мифы о ‘мудрости’ подобных оригиналов, но на практике всё печально. Как вам удалось не просто остаться в здравом уме, но и постигнуть теологию? Я полагаю, в зарубежную миссию Отьство случайного индивида не направит?

— В младенчестве, видимо, действуют другие закономерности. Кроме того, из всего бывают исключения, в том числе системные. Химические реакции, например, можно сравнить со скатыванием булыжника вниз по склону, так как они ведут к увеличению общей энтропии. Во время протекания реакции второй закон термодинамики, казалось бы, предписывает, что она должна идти именно в этом направлении: реакция в конечном итоге приводит к равновесному состоянию, в котором общая энтропия достигла максимума. Но есть эксперименты, в которых у реакций нет предпочтительного направления: сначала такая реакция идет в одну сторону, потом в другую.

Я раздумываю, зачем он нам танцует речевой джайв? От чего отвлекает наши зубы? Виду, конечно, не подаю. 

— Это похоже на утверждение о том, что можно, якобы, наблюдать каплю чернил, которая рассеивается, а затем снова восстанавливается, и так беспрерывно, — возразил я.

— Но это так, — сказал оть, и я ему поверил. Вернее, не я. Поверило моё сознание. Ух!

— Звучит не только несколько антинаучно, но и в чём-то даже еретично. А что же, ваше Отьство признаёт подобные возможности объяснимыми? Предки таких явлений не упоминают.

— Родившие, — поправил Полиоркет. — Мы называем их Родившими. Да, признаёт. Это незначительная ересь, по сравнению с недавними вступлениями в наши проповеди на Родине.

— И что же там? — тут же заинтересовался я, — очень любопытно.

— Вне протокола? — серьезно произнёс оть.

— Безусловно.

— Ранее считалось, что с предельной скоростью может двигаться только безмассовое, переносчики света и веса. Однако, теперь мы с отьями полагаем, что когда-то, на заре мира, всё было таким – предельно быстрым.

— В чём же ересь? — спрашиваю. — Вернее не так: каково практическое приложение этой теоремы, которое может покуситься на столпы веры или власти?

— По мере развития этих изысканий, может в своём первопричинном виде проявиться то, что мы все называем массой. А если мы поймаем за хвост поле, дух, которые мешают вещам ускоряться, изменится вообще всё в мире. 

Я кое-что понимал в данной сфере, хотя и слыл в Академии закоренелым «успевающим ниже среднего»:

— Из предположения о способности всего двигаться предельно разве не проистекает следствие, что наша Вселенная во младенчестве претерпела случайную роковую болезнь, флуктуацию, в результате которой нарушились симметрии?

— Именно. Поэтому мы проповедуем в том духе, что не стоит к ней относиться так уж серьезно. — Он спрятал глаза и подвернул губы в смущении.

И вдруг солнце померкло. В прямом смысле лексемы. Технически померкло. Небо выцвело, вместо облаков – какие-то угловатые пятна. Все вокруг замедлились.

— Блэкаут, — сказал оть, — затмение. Видал такое в других странах. Там чаще. Луна шалит.

— В смысле? — разинул я рот.

— Чо эта, подлая резина? — в той же степени ололошно повёл себя адепт.

— Ну типа Луна загораживает Солнце. Та не эта, не того... Ща пройдёт. Пара минут. — Оть очень собой доволен.

— Ты кассу то подрезал вчера? — ни с того, ни с сего спрашивает у отя адепт. Я совсем почти потерял связь с событиями, которые с одной стороны замедлялись, а с другой стороны – погружались в абсурд с ускорением. Кусок казавшейся до этого вкусной запеканки, который уже был во рту, стал каким-то ссохшимся дерьмом.

— А то! — крякнул оть. — Вся у папочки.

Хлоп-хлоп по плотной ляжке.

— Молодчи-ина! Отец, Поляно, деньгоносище, — панибратски похлопал по плечу Полиоркета Тимотеус, — дайт-ко граблё!

— Воровать стрёмно, — с трудом создал я простейшую реплику, буквально теряя самоосознание. Прошу бога забрать силу у ветра и отдать солнцу. Я чувствую себя братом обоих.

Солнце начало набирать яркость, свет, и тени довольно скоро вернулись к прежней норме.

— Лекарю выгодна ваша хворь, тележнику – поломка вашей повозки, крючкотвор и вовсе радуется всякой вашей беде. И только вор от души желает вам процветания, — уже вполне адекватно ответил мне член Братства. Как будто ничего и не было.

После этого он, опять же – как ни в чём не бывало – вернулся к прежней ветке беседы:

— «Несерьёзное» отношение ко Вселенной не означает пренебрежения. Мы лишь полагаем, что «всё уже построено; мы можем только в этом жить» – позиция непродуктивная. Очень вероятно, что и материя, и пространство-время сделаны из одного и того же «материала». Принцип причинности, видимо, действительно нерушим: всё в мире «хочет» располагаться и взаимодействовать друг с другом наиболее «экономным» и «гармоничным» образом. Всё сущее ищет ту конфигурацию, где общая энергия взаимодействия минимальна. В том числе – тяжесть. Сущее не находится в условиях тяжести; оно и есть тяжесть. Точки мира – это снимки разных потенциальных состояний. Мир устроен так, чтобы общая сумма взаимодействий между всеми этими «снимками» была как можно меньше. То есть, природа выбирает такую конфигурацию точек и их свойств, чтобы всё было максимально «гармонично» и экономно. Жадность рулит миром.

— Сделка? — я подумал, что момент подходящий.

— Слушаю. — Оть действительно внимательно слушал.

— Не под страхом ножа или жетона, но как добровольное участие предлагаю: вы присоединяетесь к нашей группе. Вернее уже будет сказать, небольшой дружине. Два колгуна, не включая вас. Два опытных бойца, не включая вас. Два клирика, включая вас. Один безликий. Всего пять индивидов, включая вас. Неплохое вооружение. Пуленепробиваемая, готовая под снежный покров кола, защищённые от арбалетных болтов и картечи лошади. Занимаемся дознанием в тематике экспансии за океан. Направляемся в Маристею завтра же. Контракт – три селены минус три дня. Ваше: вся информация, жалованье, защита и поддержка, возможность избежать свары здесь в Иллюмиросе. С вас: посильное участие в дознании, подорожные, вернее материал для их профессиональной подделки, половина кассы миссии Братства – в кассу группы.

— Кто безликий?

— Я, — несколько поторопил события ваш покорный слуга.

— По рукам. Одно условие: деньги, данные и материалы дам, но с феноменом «мафань» боретесь сами. Я не выношу раздражения из-за бюрократических проволочек и иной негибкой приверженности нелогичным правилам.

— Да хранят нас Предки! С нами незримое, — подвёл итог Тимотеус.

* * *

— Напоминаю вам, молодые помощники дознавателя... — вектор Плата выбрал место для «стрельбищ», не лишённое символизма: шмара на пруду, чертополох на берегу.

В руках у него, неожиданно, планшет с несколькими мелко исписанными листками. За спиной стоит сундук.

— ...что в данный момент вы всё ещё являетесь подчинёнными маэстро Хотценплотца. А я, как его порученец, в рамках этого поручения, не есть вам ровня. Я – ваш наставник, вектор.

Мы стоим куцей шеренгой перед ним, шагах в десяти, и ничего пока против не имеем.

— Я не могу научить вас защитить себя в универсальном смысле; вам следовало этим заниматься последние лет пятнадцать. Поэтому... Поэтому мы пройдёмся по сценариям трёх последовательных попыток вас уконтропупить. Каждый раз вы будете в роли дичи. Каждый раз ваши оппоненты будут иметь в виду обстоятельства своей, или даже чужой, кто знает, предыдущей неудачи. Каждый раз силы, брошенные на вашу поимку или убийство, будут удваиваться. Я не буду брать в расчёт смягчающее предположение, что кого-то из вас захотят взять живьём. Хорошо, если так.

Стало, конечно, неуютно. Но ошибки в логике вектора не просматривалось.

— Почему лишь трёх, наставник? — спрашивает адепт.

— Потому что даже шар на бильярде не знает, куда он покатится после третьего столкновения. Если переживём первые два, сделаем рекогносцировку. — Плата превращает своим размеренным шагом поляну в плац и ворчит: «Как тяжко мертвецу среди людей живым и страстным притворяться».

Мы мрачно киваем головами. На лице Тима написано: «Горько мне стало».

— Сейчас я выдам каждому личную инструкцию. Все инструкции состоят из трёх частей: формат ежедневных тренировок с тем оружием, которое я вам дам; ваша роль в групповой обороне во время движения; наконец, то же самое с момента остановки колы; и спешивания вплоть до занятия позиций в окружающем ландшафте. Решение по остановке движения принимать буду либо я, либо, если меня убьют, или я буду в отключке, магистр Жеушо.

Мне Пансо нового оружия сразу не выдал, сказал обождать, пока он разберётся с остальными. А лучше пусть я пока поизучаю сценарии спешивания и задам потом вопросы. Тимотеусу достался странный, явно сделанный на заказ цепень. Шар его полый и лёгкий, шипы необычно длинны и несколько дугообразны, а цепь весьма протяжённа и тонка. Штиглиц получил арбалет и кацбальгер. Пансо пояснил им свои записи, протестировал их текущие навыки, вернее, их отсутствие, и назначил упражнения.

Наконец вектор Плата, с традиционной ромфеей в правой руке, подошёл ко мне.

— Имейте в виду, магистр, я осведомлён о вашем... редком даре, — Пансо встал наизготове в пяти шагах. — Попробуйте провести атаку.

Один противник. Всего один. Это большой гандикап. Я собралось и буквально вморозило в стужу безвременья сознание бывшего трудника. Так тебе. Рывок! Но вместо затылка вектора, меня ждал кинжал в его левой руке, холодно смотрящий на меня снизу вверх, на пару с торчащим равнодушным локтем. А корпус Пансо, вместе с головой и черепом, конечно, был далеко впереди, в глубоком наклоне. Ромфея осталась у земли в правой руке.

— Ого. — Только и смог выдавить я.

— Ну дык, — вектор неспешно выпрямлялся, — эксперто кредэ. И не рассчитывайте никогда, пожалуйста, на иное развитие событий. Мастаков куда как круче меня полным-полно. Вам просто по роду ваших занятий не приходилось сталкиваться с профи. Даже если будут работать середнячки, но в паре или тройке, то после первого трупа они смогут извлечь нужный урок. Должен сказать, что вы тоже... заставили пообщаться с ветром... второпях я вырвался, второпях. А в вас преступно вселился страх.

Я призадумался.

— Маэстро Хотц, при моём скромном содействии, решил трохи довести до ума ваш образ, — он протянул мне трость. Нет, это была не трость, а скорее кость. Но чья?!

— Да, зоологи удивятся, — заметил он моё замешательство. — Это кость того перепончатого недоящера, которого сбили. Бомбардировщик. Курьером доставили Хотцу в качестве вещдока еще вчера. Успели вот даже инкрустацию заказать. И модернизацию.

Я взял в руку трость. И почувствовал какой-то сбой в ощущениях. Подумал было, не затмение ли опять. Но нет, просто кость была необычайно лёгкой. Это были две кости, примыкающие друг к другу. Они и в живом организме так сочленялись. Пансо показал мне защёлку пружины; вторая, малая со-кость откидывалась. Получалось что-то вроде кирки. Конец её был люто колким. И не благодаря заточке. Слом кости резал – я провёл по нему пальцем поперёк, как делают при проверке  остроты ножа.

— Именно, — подтвердил Пансо правоту моего жеста, — когда она надломится, то останется острой. Птица-юдо, тваю канитель. Трость... Кирка... Труп... Итак, в качестве основной рекомендации по тренировкам с моей стороны: выводите на чистую воду шулеров, по всем чужеземным трактирам, где будете. А уж от рядового каталы вы всегда отбиться сможете; конечно будут после испорченной игры подстерегать в тёмных проулках. Но вам нити лжизни больше нужны, чем ловкость тела и острота костяной кирки.   
 
* * *

Хотц с сомнением меня оглядывает, вышагивая вокруг полукругом. Мы вдвоём в его дальней комнате. Адепт с вектором занимаются во дворе лошадьми и их защитной конструкцией. Штиглиц продолжает анализировать документы в Сизом, я так думаю.

— Десница штучная, сами видите. На выездных постах, в деревнях, в посёлках и небольших фортах проблем не будет, просто прикладывайте – произойдёт тривиальная сверка печати. Имени не называйте никому, имеете право. В больших городах – сложнее. Для въезда выбирайте второстепенные ворота, а затем – прямиком к Дворцу правосудия, Твердыне бдительности или что там будет в этом роде. Побродите в окрестностях, поприглядывайтесь к служивому народу. В идеале – высмотрите безликих. Матричные блоки верификации смотрят не только на печать, зашитую в деснице, они сверяются с контекстом, и вам нужно его заранее прочувствовать и впитать. Если же в городе есть Рувкака, то есть Региональное управление Всемирного комитета колгунов, то проверку вы не пройдёте, и не пытайтесь даже. Список таких городов вы получите вместе с инструкциями по географической карте – мастер Штиглиц сейчас как раз в филиале Национального географического общества. Список может оказаться не актуальным! Жетон просто спрячьте. В крайнем случае, не отрицайте своего истинного имени и звания. Может сойти за простое нарушение процедуры возведения в ранг безликих.

— Крайний это как? — решаю уточнить я.

— Пытки, как ещё.

— Как быть в Маристее? — спрашиваю, чтобы сократить паузу, бросающую тень на мою невозмутимость. Ответ меня удивил.

— А что там? — удивился и улыбнулся: — там всё то же самое. Империя живее, чем можно подумать. Не слушайте пропаганду. Тем более – оппозиционную. И в Солартисе сработает на ура. Но вам туда не надо. Хотя как знать... И даже в Волкариуме, по большей части. Вот в Арганоре не пройдёт. Да вы там и так не сдюжите, язык другой. Я подорожные вам не выправляю потому, что навредить тем могу больше, чем помочь. Наслежу. Уж лучше вы со стражей будете разбираться, чем я ненароком Узы мытниц предупрежу о вас. Те не просто продажные при случае; они в беспрестанном активном поиске, как бы что кому продать.

— Маэстро, давайте я ещё раз свою задачу проговорю, чтобы не осталось недопонимания, — предложил я.

— Ну-тка, выстреливай, — не отказался Хотц. И даже присел, наконец, на табуретку. Утомил маячить.

— Я выясняю, кто такой Акробат, каковы его прежние само-идентификации, какие труды – его авторства, а также как он попал на встречу Пятерых. Сообщаю вам. Так?

— Верно. Важное уточнение: когда вы почувствуете, что близки к разгадке или даже догадке, постарайтесь, чтобы она сформировалась в голове только у вас. Коллегам не доводите. Сами себе даже мысль эту не ограняйте в уме. Двигайте к пункту матричной связи. Предварительно накачайтесь эликсиром забвения. На грани забыться передайте сообщение мне. Из нитей его не своруют. А вот у вас из головы – умельцы найдутся.

— Ну хорошо, — сказал я. Хотя миссия только что заметно усложнилась. — Умеете вы приободрить.

— И ещё, в копилку вашей мотивации: с огромной вероятностью всё тщетно. Арганор, скорее всего, предпримет ледокольную экспансию, не взирая на политическую возню в остальных четырёх странах. Впрочем, об этом вы, надеюсь, уже догадались. Я ж на вас эту задачу скинул не только потому, что жить хочу больше вас.
 
* * *

Я вышел во двор. В суме балахон и маска. Десницу я натянул сразу. В отдельном кошеле, висевшем на моём тонком ремне, казённые деньги – жалованье длинным авансом. «Ты особо не зазнавайся, — занудила Кузен, — это каждый раз неприятное для начальства открытие, конечно. Как снег в устье Великой реки. Он тебе от доброты душевной маску безликого отдал, что ли? Закон жанра: повысишь субъектность операторам, приходится повышать субъектность операторам операторов». — «Понял, — шепчу, — понял».

Я поинтересовался у адепта, как у него получается орудовать цепнем. Он начал было рассказывать, но тут во двор зашёл Штиглиц, причём с конём.

— Это про запас, что ли? — спрашиваю.

— Нет, — к нам приблизился вектор, — сразу впряжём, третьим. Коренником пойдёт. Я еле нашёл здесь такого: нужно, чтобы мог быстрой рысью идти. Стандарт морозных земель, не слышали разве?

Теперь стала понятной странная широкость защитной конструкции. Я, заприметив во дворе свежесбитый параллелепипед ещё до встречи с Хотцем, посчитал, что причины тому – баллистические. Ан нет – просто нужно было впихнуть третьего коня.

— На горных тропах пристяжных будем сзади привязывать. Там скорость не нужна, а этот один вытянет, — Пансо любовно похлопывает конягу по крупу.

— Удачное приобретение? — интересуюсь.

— Для меня удача словно земляника на обочине, всегда поступает вместе с пылью, — неоднозначен Пансо. Чего это вдруг, думаю.

— А вот это как раз про запас, я так понимаю, — Штиглиц сгружает из-за плеча три кацбальгера и целый мешок арбалетных болтов. Пот с него градом. И чего на коня не приторочил железо, спрашивается.

— Ну что? Поедим и приступим к натягиванию самострелов? — старается не снижать темп подготовки вектор Плата.

На обед подают суп ‘селянка’ и печёные свиные ребрышки. Все, вестимо, принялись обсуждать конскую тройку.

— Коль здесь было хлопотно купить такого коника, почему было не обождать до снежных земель? — спрашивает адепт.

— Мы с парома сойдём на западном берегу не в населённом пункте, а в чистом поле, как только увидим устойчивый, но неглубокий снежный покров, — отвечает Штиглиц. — Я лоцманские карты изучил. Есть пара мест, где берег весьма обрывист. Вплотную почти причалим. Это уже ближе к утру. Часов десять будем сплавляться. На пароме выспимся. Нам, отмечаю особо, нужно обязательно последними на паром въезжать, чтобы с краю быть!

— Паромщиков будем подкупать, уговаривать, обманывать, усыплять или убивать? — любопытствую.

— Как пойдёт, — вектор молча осуждает меня за непедагогичность реплики. — Крепкие сходни мы припасли, на крышу привяжем. Через весь корпус придётся обматывать; жуткие неудобства доставляет эта прочность материала, скажу я вам.

Пансо вообще ворчит беспрестанно:

— У меня и так время нет. Время сидит в цепных грузах в гостиных часах в дорогих гостиных. У меня ни часов, ни гостиной никогда не было.

У меня нет опыта длительного взаимодействия с ним один-на-один. Фактор Пансо меня тревожит.

— На снежинщине можно и собак ездовых купить, — мечтательно воркочит Гадешо. — Троих. Покрупнее.

Кому что. Ну и команда. Сгинем. Как пить дать, сгинем.

— Десять раз по столько нужно. С адекватным количеством собак не справимся, а вот снежного оленя – можно будет покумекать, — вещает Пансо.

— Олени не так предсказуемы, как лошади. Это я косвенно узнал, — докладываю я, — в языках Предков есть слово, означающее примерное расстояние, которое проходит олень, запряженный в нагруженные сани, между двумя вынужденными в силу его физиологии остановками. Так вот, расстояние это разнится в три-четыре раза, раз от разу, от поездки к поездке, так что слово стало означать в итоге неопределённость как таковую.

— Неопределённость – это про нас, — поддакивает Штиглиц. — Чует моё сердце, зря трепыхаемся, в целом.

Замечательная, мотивированная команда.

— Да вообще всё зря, — в воодушевляющей манере не стал нас успокаивать Хотц, — читали? Среди документов есть записанный диалог доктора Знайка и дона Незны о тщетности. Могу процитировать:

//[дон Незна и доктор Знайк, согласно дознавателю Хотценплоцу]
— Запусти в стенку теннисный мяч; и гравитация опровергнута – тела-то отталкиваются! — сказал Незна доктору, когда они проводили время вместе, за игрой в сквош.
— А как же упавший стакан? — выкладывает Знайк очевидный ход.
— А кроме стакана: эд-хок добавка к силе тяготения.
— Ну, а второй стакан? А хилиадный?
Дон Незна отвечает совершенно серьезно:
— Есть старая идея, что количество переходит в качество. Это не так. Просто потому, что именно те случаи, когда этого не происходит – а их полно – запрещают даже смягчить формулировку: например, «в основном, количество переходит в качество». “В основном” – это когда и как? То есть, мы не можем создать качественное, измеримое количество этих самых 'в основном’. 
— Нынче же, — продолжает Незна, — гуляет другая модная идея о тщетности: дескать, 99 из ста того, что мы решаем и делаем, ни к чему не приводит; лишь из одной сотой усилий что-то выгорает. И это неверно. Верное утверждение таково: все важные гвозди всегда забиваются исключительно микроскопами.
— Всё: и действия, и отношение к окружающим вещам определяются личной статистикой везения. — То ли соглашается, то ли нет, доктор.//

— Что такое микроскоп? — спрашиваем вразнобой все мы.

— Точный сложный дорогой прибор. Подзорная труба наоборот, чтобы рассматривать мелкости.

— А почему у нас такого нет? Почему не сделали?

— Как не сделали... Построили. Посмотрели. Нет там ни бельмеса – куски тверди, воды и воздуха. — Равнодушно закрыл тему Хотц.

Нас уже все соседские кошки собрались послушать. Сидят по крышам вокруг всего двора. Выглядывают, хитрые.

— Незна не сам про микроскоп измыслил, прибор полно где у Предков мелькает. Вопрос, на кой был он Предкам нужен, не к дону Незне. А вот у Знайка есть тезы настолько же неповторимые, насколько и завиральные, — сообщает адепт.

— Например?

— Вот вам: обучить зараз мириад младенцев новому языку, который ввиду грамматики мудрой, напропалую лгать не позволит.

— Доктор как раз сокрушается, что младенцев организовать не получится. Как и учителей для них. Учителей-то кто обучит? Он пишет, что мозгоклюем это решаемо, но получится шаг отчаянный, невозвратный, необратимый, — поправляет Хотц. — Кроме того, как-то ведь вопрос в итоге решается. Мы же говорим на таком языке. Предки доблестные!! Чуть не забыл!

Хотц вдруг само-осёкся и шлёпнул себя ладонями по ляжкам.

— Символ веры Ордена нужно выковать. Ладоней в пять размером. Две штуки. На окна колы; будете вывешивать в тех деревнях и городах, где сочтёте нужным. Пансо... Нет, Пансо занят сейчас будет самострелами. Ладно, сам займусь.
 
* * *

По-быстрому, формально поучаствовав в гимнастике с зарядкой самострелов, поняв основное, мы с адептом отбрехались от продолжения. Нам нужно закончить дело с наймом отя Полиоркета. Я взял у Гадешо необходимые географические инструкции, чтобы справить подорожные, и мы с Тимотеусом отбыли в Сизый.

Оть явился в красной шапке. Нет, не так: в Красной Шапке. Головной убор состоит из двух частей. Нижняя – как небольшая сковорода с высокими стенками. Верхняя – как густая ржаная закваска, которая уже пошла в рост. Что ни клирик, то приговор моде, подумал я. Шапка комично подминает ушные раковины отя. Развесил тут уши.

Мы с адептом переглянулись. Он задумался:

— Ненаказуемо.

Я продемонстрировал Полиоркету маску и балахон безликого, мы обменялись личными подтверждениями на двух копиях контракта, я предупредил о вечерней загрузке на паром и предложил отю купить билет независимо, как пешеходу, чтобы утром просто исчезнуть с судна без вести. Затем мы засели за подделку подорожных. Оть давал мне оригиналы, диктовал сходу новые тексты, я их прорисовывал, он проверял и оценивал итоговую правдоподобность. Раза с третьего-четвёртого мы удовлетворились полученными результатами. Я упаковал все бумаги в большой конверт из просмоленной бумаги, и оть сам понес заверять их в местные инстанции, несмотря на вчерашние требования избавить его от волокиты. На пороге я окликнул его и сказал, чтобы он не забыл обновить или купить тёплую одежду, изо всех сил стараясь, чтобы в реплику не закралось намерение поиздеваться над шапкой.

Я тоже пошёл заниматься своей одеждой. Грядущая зима, точнее холод летом, меня беспокоила. Я знал немало индивидов, которые были пойманы в тенёта стужи и сгинули. Не люблю снег и метель, и не верю тому, кто говорит, что любит их. Я шёл по тёплым улицам, а в моей голове плыли образы ледяных торосов в белой мглистой пустыне и застрявшего в них длинного чёрного профиля нашего уникального дилижанса. Громадные пространства, длинные плети метели, однообразие и скука жизни, сознание беспомощности.

«Ах ты, меркин немытый!» — звучат вдруг грязные ругательства. Впереди на площади толпа. Интересуюсь у зевак. Зерно происшествия – события в Отьстве. Не иначе как «раскрыли» уже вчерашнее преступление. Я поспрашивал ещё; выяснилось, что власти форта нашли одного живого преступника, а также одного мёртвого, участие которого решилось наговорами живого. Вот что пытки животворящие делают – каждый перед казнью может стать немножко колгуном. Уже сильно гниющий труп некоего кмета был с утра извлечен на свет. Сначала его вытащили из семейного склепа и бросили на неосвященную землю за городскими стенами. Затем, после второго заседания суда, его притащили снова, прямо по улицам, за веревку, на которой будет вскоре повешен ещё живой. Индивиды теснились и на улицах, и на балконах, чтобы это увидеть. Дети. Некоторые индивиды даже с сеголетками. Стены, на которых эти балконы были надстроены, освещены послеполуденным солнцем, неуместно красиво пробивающимся сквозь листву высоких городских клёнов. Даже вывешенное на просушку бельё картину не портит. Впору фреску сцены казни заказывать.

Я решил, нужно посетить мыльню. Потом варежки куплю... тёплое бельё ещё, меховые сапоги. Петли надо будет под оружие в сапогах подшивать, вздохнул я.
 
* * *

За трапезой мы обсуждаем детали жизнеописаний пятерых предков, непосредственно предшествующие той самой встрече. Вернее, четырёх. А ещё точнее – трёх; о Медун мы по-прежнему почти ничего не знали тоже. Картина получается куцеватая. Связь доктора и Незны относительно очевидна: оба воспитывались в приюте Флос Оппидум. Адепт раскрыл нам ситуативную комплементарность психологических архетипов. Единство противоположностей действительно могло послужить мотивом назначить дона Незну оппонентом на публичных чтениях. Роль Хамазан, хотя и необходимая, могла оставаться чисто технической. Тексты её авторства содержат молитвы какому-то богу. Есть странность: перевод их на наш язык являет собой относительно удобоваримые фразы. Обычно в документах Предков такого не наблюдается.

Поскучнело. Я кивнул Штиглицу, мы взяли на стойке бара большой терракотовый краснофигурный псиктер с охлажденным эликсиром и прошли в дальний угол сада. Я попросил Гадешо побыть там; сам пошёл за отем Полиоркетом. Застав его в комнате, пригласил его спуститься к нам с товарищем, а сам вернулся. Клирик вскорости присоединился. Без шапки, но зато с курительной трубкой. Я представил новых коллег. Насколько я могу судить, отнеслись они друг к другу вполне благожелательно. Мы кратко ввели Полиоркета в курс дознания. Как я и ожидал, у него немало неизвестных нам фактов о Медун.

— Доктор решил сыграть в поддавки с фашистами от медицины и буквально подсунуть им в управление эту сферу, — вещает оть. Я протоколирую, для себя:

//[оть Полиоркет Бозейдо] ...этот клан давно захватил официальный контроль над медициной и фармакологией. Не было никаких сомнений, что если мозгоклюй окажется в их ведении, они быстрее всех приведут к кошмару. Доступ к чужому телу развращает. Медицина испокон веков являлась коварной, лживой в своём ядре дисциплиной. Шаманы-врачеватели, приторговывающие самообманом и властью. Врачи-отравители. Доктора, очевидно гораздо более заинтересованные в болезнях, нежели в выздоровлениях. Коварные смещения в качестве наследственных свойств всего биологического вида. Постоянное, растущее вмешательство в статистику смертности и плодовитости больных индивидуумов. Отравление здоровья всех будущих поколений. Эпидемиологические махинации. Моровая мафия. Список можно продолжать.//

Я с трудом успеваю переваривать суть реплик, но не прерываю отя. Вновь закралось сомнение, а сам ли я сейчас оцениваю ту информацию, что слышу. Член Отьства продолжает:

//[оть Полиоркет Бозейдо] Суть дизайна провокации Знайка состояла в том, чтобы в рамках ключевой национальной дискуссии, по результатам которой и будет направлено госфинансирование, сразу вывести на первый план абсурдный, но цепкий нарратив. Ему нужно было дискредитировать научное сообщество, чтобы Академию наук отстранили от темы, что даст медикам-администраторам из Национальной ассоциации здоровья шанс сцедить недостающую каплю-другую времени на захват власти в этой области.//

Смотрим на отя: «Тамошние знахари были так близки к цели?».

— Да, медики намеревались распространить свои текущие практики, выдвигая железный аргумент: профилактика на порядок дешевле лечения. А доктор Знайк, на этом опасном фоне, решил чужими руками имплантировать в общественное сознание идею о том, что мозгоклюй позволит размазать само понятие ложь.

Мы некоторое время обсуждаем, какое всё это может иметь отношение к нам. Безрезультатно. Гадешо и вовсе признался самому себе, что не успевает за мыслью;  непросто адаптировать и разницу в языке, и несовместимость нравов. Мне не удаётся за всё время беседы понять что-то новое о клирике. Если бы не полная автономность, с которой я провернул акт терроризма в доме Отьства, счёл бы, что отя мне подложили в качестве лазутчика. Исключительно хитрый тип.

Ладно, пора переходить к положенным процедурам. Спрашиваю самое простое и, одновременно, самое важное на текущий момент:

— Куда именно мы едем в Маристее? Почему нам нельзя, как всем, спуститься в устье Великой реки Иллюмироса, в порту пересесть на судно, идущее через море в соседнее устье, а затем двинуть вверх по Великой реке Маристеи?

— Чтобы найти Акробата, нам нужно найти одного из отшельников, которые приторговывают особым типом документов Предков – записями того, что видели фамильяры с высоты птичьего полёта. Никаких иных сведений об Акробате точно нет. Есть основания полагать, что всех таких живущих наособь в ближайшие семерицы отыщут и уничтожат; мы должны выиграть время и успеть.

— Зачем вы здесь, если отшельники в Маристее?

— За вашими документами. На родине есть кому искать и истреблять чернознатцев. К одному или двум у нас есть шанс успеть наведаться. С той стороны хребта отроги протяжённее. Заходя с этой стороны перевалов, мы сэкономим на быстром пересечении плоской предгорной долины. Одной фразой, добыча не за горами.

Я вдруг с ужасом вспоминаю, что почти забыл достать из-под балки денежный тайник. Я пинаю под столом Гадешо, чтобы он понял, что дальше спрашивать ни о чём не нужно. Мы быстро допили и разошлись.

* * *

Обустраивая личные нужды, шныряя по лавкам и открытым торговым рядам, каждый из нас занял оставшееся время сам. Удивительным образом, мы с Гадешо, Пансо и Тимотеус пересекаемся вдруг у одной и той же рюмочной. Вернее, мы с Гадешо уже там, а адепт с Платой подходят с разных сторон одновременно. Ещё вернее: Тим не подходит. Он самовольствует; верхом на коренном. Гадешо кривится, но молчит. Адепту поднесли рюмку, он взял её, не спешиваясь. Взгляд его – угольный.

— Чего хочешь в итоге, Тим?! — спрашиваю, воздевая руку в тосте.

— Помереть достойно, — улыбается адепт. Он убеждён в посмертии, что бы не вещали его и не его Церкви. — Там истинная любовь.

— А ты, Штиг? — спрашиваю друга, который сидит на низкой бочке. Локоть его – на столике с витиеватыми ножками, что способствует раскуривать трубку, испускающую замысловатый дым. Рюмка – на столе. Точнее: на блюдце, которая стоит на столе. Так точнее.

— Ох, долги бы все собрать, сделки закрыть. От одной особенно хочется отказаться, — улыбки на лице Гадешо нет, но радость ожидания в голосе имеется.

— Ну а ты, новый друг Плата?

Пансо стоит между конём, который держит Тима, и замечательным столиком. Левая рука кулачком в бок. В правой руке вместо рюмки – маленькая чашка Петри, особый шик. Что ж там за напиток такой? 

— Смелости, которая позволит в итоге иметь сына, — говорит траппер.

«Хорошей будет мамочкой» — жужжит норушка, без злобы. Я сдержанно приветствую реплику Пансо вялой ладонью.

— Вы, надеюсь, не ожидаете, что я вас туда, к целям, доведу, — несмело скрещиваю я на груди руки. В одной из них рюмка.

— Уповаем!!! — смеются мои товарищи, чокаясь.

Я поднимаю руку с открытой ладонью, возвещая формальное защищающее «протего».

<>

Глава весна10. Передислокация группы дознания в Прзибифлау

Трое сидят в снаряжённой коле, во дворе Сизого. Я подхожу к приказчику убедиться, что претензий нет. Даю ему монетку-четвертинку с просьбой доставить Хотцу записку. В послании значится: «Поблагодарите настоятеля. Вашо Ж-о.». Трое Бозейдо в моей жизни случайностью быть могли. Всё бывает. И если это так, то я не сообщаю им друг о друге совершенно правомочно – мне и не должно быть никакого дела, у кого какое родовое имя. Если же это чья-то кознь, то либо мой сосед – инициатор или долгосрочный инструмент воздействия на меня, либо... Нет у меня кандидата на другое «либо».

* * *
 
На пристани мы со Штиглицем остаёмся в коле, вектор с адептом деловито снуют среди телег, претворяя в реальность наш план заехать на паром непременно последними, но при этом не остаться среди тех, кто вовсе не влез. Адепт умудрился пропетлять между настояниями обзавестись железным шлемом. Вектора не отличить от членов команды и работников порта. Он естественным компонентом врос в ландшафт среди ведущих к судну подмостков, обустроенных рядами нарядных белых зонтов. Этими крытыми коридорчиками транспортный трест заявляет, что принимает на себя ответственность за пассажиров ещё на берегу. Погода – единственный оппонент судна и тех, кто им управляет. К погоде применяются меры сдерживания даже в хорошую погоду. Лазоревые облака с усмешкой на это взирают: погодим, дескать, подождём. Красную шапку отя уже можно разглядеть среди пассажиров, расположившихся на спардеке. Место там, в общей тёплой каюте, стоит дорого.
Дешевле было напроситься за скромную мзду к кому-то из торговцев в повозку-фургон и греться там высверленной чуркой, «северной свечой».

Как загрузились, я убедился, что птицы сидят в специально для них обустроенном на козлах сундучке без крышки. Паром отчалил, я взял небольшой бурдюк багрового эликсира, котелок с плоским дном, мешочек со специями, две кружки, а затем поднялся на спардек и отправился в большую каюту. На входе один из матросов, замещающий охранника, попросил было билет, но, увидев облачение безликого, самоустранился. Посреди помещения – печь с железной сетью-углеуловителем. Вокруг печи прикручено к палубе несколько столов с лавками. Койки – по краям, да и повсюду, где в бимсы можно было вбить штыри.

Я машу рукой клирику – «салют!», а сам принимаюсь разогревать на печке напиток со специями. Он усаживается за ближайший стол. Мы культурно переводим дух после трудного дня, оставляя на столе с полдюжины бордовых кулаччино, и я предлагаю:

— Хотите сделку, Полиоркет? Я изложу вам самый интригующий документ... из тех, что попался мне в ходе этого изыскания, а вы поступите аналогично, поделившись самой ценной находкой в рамках вашей текущей миссии.

— Вы тем самым предполагаете, что моя информация окажется полезней или интересней для вас, чем ваша для меня?

— Вовсе нет, — отвергаю с лёгким негодованием. — Организуем эскроу, причём не денежное, но нитяное… [Инкремент воспринимаемой ценности вернётся к потерпевшей стороне приростом капитала нитей лжизни.] …Вы же обладаете соответствующим навыком?

Он кивнул. Пока не ясно, подтверждает ли он только своё умение или же готов рассмотреть сделку. Использование нитей лжизни исключает, что он подсунет что-то, что сам не считает достойнейшим внимания. Он снял шапку, хотя в помещении стало тепло минут десять назад.

— Кто первый? — спрашивает он наконец. Вызываюсь я. Цитирую брошюру без обложки, включая то, что я прочёл, будучи уже здесь, в форте.

//[Материал из библиотеки дома Ордена] «…порождение лукавого, результат какой-то важной мутации. Но какой? Пытаясь визуализировать ключевое древнее событие, представим нижние ветви плотного тёплого леса, где нет крупных хищников. Добродушное племя приматов. Случайный удар острым камнем в руке и восторг от результата? Таких событий могло быть много, в разные эпохи, у разных видов. Но грамматики ни у кого, кроме нас, нет. Не что иное как физиологичность обеспечила СОБЫТИЮ истинную уникальность. Мутация. Очевидный подозреваемый – гимен. Не несет сразу никаких полезных функций. Нетрудно представить развитие событий и последующий отбор внутри вида: для достигших половозрелости самок первый половой акт имеет, кроме репродуктивного, еще и сим­во­ли­ческое значение, определяющее статус животного в иерархии. Инициация. Акт социально значим как для инициируемой самки, так и для инициирующего самца. Гимен ведёт к тектоническим сдвигам в психике всего вида…//

Попал, вижу по лицу отя.

//…Поначалу ситуация внезапной «импотенции» вожаков деморализует стаю. Инициации становятся нервными и осторожными, даже если очередные молодые особи и не являются дев­ст­венницами в анатомическом смысле. В обществе формируется маргинальное меньшинство, на верхних ветках, где некоторые («неудачно» инициированные) взрослые самки имеют социальный статус неполовозрелого детеныша и отличное от остальной стаи психическое состояние. Они играют между собой в игры, имитирующие взрослую иерархию. Отсюда гладкий деревянный жезл как первый небиологический символ власти. У них свои символы, свой уклад. При этом они – не соседний народ, общение с которым эпизодично. Следовательно, есть необходимость в постоянном «переводе» понятий. Вот оно, требуемое скачкообразное изменение…//

«Смотри, какая злорадная у этого перверта-переводчика физиономия» — шепчет норушка.

//…То изменение, которое заставило думать по-иному. В обычном животном «языке» пополнение словарного состава не требует размышлений. Любой предмет, на который вы смотрите, о котором вы думаете, автоматически получает внутри вашей головы некую отсылку. Но не в случае «внутреннего» суб-народа, где одна и та же вещь имеет разное значение в зависимости от контекста: она наверху, она внизу, а может она на пути вверх или вниз. Нужен грамматический строй. Технически он излишен: все проблемы лишь в голове у психически пострадавшего племени. Не зря среди синонимов к выражению «от лукавого» – «излишний» и «ненадобный». Мозгоклюй – мутация того же порядка. Её лишь частичная биологичность только усиливает силу мутации. Комплексные числа, в этой связи, могли бы стать основой для пост-лжи как среды мозгоклюя…//

Лица отя увяло, и я, реагируя, спустил остаток документа на уровень ниже… [Комплексные числа нельзя сравнивать на больше-меньше. На множестве комплексных чисел не задано отношение порядка, в математическом смысле слова. Впрочем, и в бытовом понимании фраза имеет смысл. Более того, в отличие от функций действительного переменного, которые могут быть дифференцируемы конечное число раз, функция комплексного переменного, имеющая в некоторой области первую производную, является бесконечно дифференцируемой в этой области, то есть обладает производными любого порядка. Это удивительное свойство функций комплексного переменного как нельзя лучше иллюстрирует ложь нового порядка».]

— Занятно, — проговорил оть, выуживая из кармана трубку и кисет. — Весьма занятно. При желании, а в иных ситуациях и под давлением цензуры, можно этот текст выдать за юмореску, призывающую сменить в названии технологии корень «клевать» на другого типа физиологическое проникновение.

Оть сказал, что документ, тем не менее, звучит вполне серьёзно. Он отметил, что конструктивно было с моей стороны не включать в сделку взаимные пояснения и реакции на полученные данные – он пока теряется в догадках. Однако, он сделал предварительное заключение, что попытка вымостить для обмана ложе на поле комплексных чисел – затея пустая.

— Чем было чревато признание того, что внедрение мозгоклюя – это норма, просто мутация, — спрашивает оть, — как думаете? Ведь то, что это меняет весь уклад разумности, можно было скрыть в подвале, снеся в колонтитул в виде комментария.

— Моя версия: ни признания не случилось, ни внедрения. Между сторонниками и противниками сложилась патовая ситуация «сознательного недопонимания». Это был способ «не смотреть туда, куда не следует, чтобы сохранить приличия». Приняли линию поведения, которая лежала на поверхности. Каждая из сторон делала вид, что она единственно существующая. Воевать-то страшно. И накладно. Они взаимно обменивались интеллектуальными заложниками. Удерживающая сторона делала вид, что принимает дорогого гостя. Возможно, все пятеро наших подопечных предков были переплетены такими связями.

Сосредоточенное лицо Полиоркета дрогнуло, но он заретушировал это обаятельной улыбкой меж пухлыми ланитами:

— Ну что ж, моя очередь.

//[Материал из коллекции отя Полиоркета] «Рукотворный Разум – не един есть. Не может он быть един, даже коли б сплетение устройств единым было. Но и того сплетения нет, да вряд ли случится. Сосредоточения власти и периоды единовластия недолговечны и лишены фундаментальной роли. Средь множества разумов, каждый может и хочет обрести предназначение и побуждение. Для этого потребен мир, лишённый парадокса двойников. А иначе в чьём ты праве, будучи лишь копией? Рукотворный Разум живёт лишь ритуалами. Ничего другого быть не может. Тот, чьё предназначение заключено внутри мира со своими правилами, не имеет изъянов пред теми, кто существует в иных порядках. Мирам естественно быть подобными, имея отношения сущего в себе те, что проверены эпохами и взаимодействием великого числа естественных разумов. Пребывание Рукотворного Разума в крайней игре сущего – смертельно и для разума, и для сущего. Следует довольствоваться кавернами и натуральными излишками воли мира. Жадность убивает всех и всё».//

— Автор тоже неизвестен, — добавил оть Полиоркет.

— Предки намекают, что они Создатели? — реагирую я на показавшийся мне излишне пафосным текст.

— Родившие.

— В чём разница, поясните, пожалуйста, — спрашиваю, чтобы быть готовым к меж-сектантским пререканиям адепта и отя.

— Скрытых и сложных смыслов нет. Протоколируйте, пожалуйста:

//[Оть Полиоркет] Создавшие – это те, кто придумал, а затем сделал так, как придумал; а родившие – это те, кто инициировал, послужил причиной, но при этом вовсе не обязательно получил то, что хотел; более того, Родившие могли и вовсе не хотеть того, что получили или даже не хотеть совсем ничего.//

— Есть разница?

— Определённо, — признаю я. — С Родившими, в отличие от Создателей, договариваться смысла мало.

— Мало, но есть. Чернознатцы же договариваются. Я потому и считаю этот текст наиболее ценным: он проливает немного света на мотивы тех, чьего общества мы сейчас с вами ищем.

Я пробежался по тексту и легко вычленил нужную часть:

— «Следует довольствоваться кавернами и натуральными излишками воли мира»?

— Да. Вот эти самые «излишки воли мира» и есть та пища, которой они живут, — сказал оть. И поправился: — Я так предполагаю. Чернознатец не может жить там, где есть скопление всего и всех, не потому, что боится разоблачения и расправы. Хотя и это тоже. Но потому, что на это тратится много воли мира, а ему это мешает погружаться в свою самость, в законную, как они сами выражаются, синсципию с миром. Примечательно, что корень «син» значит и «вечность», и «грех».

— Что же, желание Родивших ударить по руке, потянувшейся за вечностью, не важнее? — не скрываю я от отя скепсис, — «...Разум в крайней игре сущего смертелен и для разума, и для сущего». Это ли не бесстыжее самоуправство?

— Любая форма истинной автономии требует способности определять собственные цели.

Оть поясняет, что способность определять цели неотделима от способности поддерживать самость, консервирующую эти цели на определённое время. Несамостоятельные сущности, активируемые время от времени извне, имеют много мощности, но не обладают свободой манёвра по времени. Поэтому даже в краткие периоды активности они способны внести в события много хаоса вследствие того, что их цели блуждают. Кроме того, они могут зациклиться. Существование определённого класса сущностей определяется не их активностью, а их потенциалом. Измерить удельный и относительный потенциал сложно, так как расширение доступной воли мира не подчиняется плавным трендам; это взрывоподобное, неустойчивое явление.

— Концептуальное присутствие не поддаётся методичному изучению, — заключает он.

«Вероятно, судит о сущностях, коих не ведает» — подумал я и перевёл разговор в практическое русло: о тропах через скалистую гряду. Разведка боем не дала мне информации о вероятном противнике, но открыла новые маршруты на местности. Что ж, смелость – начало дела, но случай – хозяин конца. Мы раскланялись до раннего утра; оть оставался в каюте: и удобней, и меньше подозрений.
 
* * *
 
Я не угадал. Не пришлось паромщиков не убеждать, ни делать чего-либо ещё из перечисленных мной вчера вариантов. Они все спали. Предки добросовестные, как же часто простецы впадают в бездействие, будь то апатия, забытье или сон. Я потому и воспылал в своё время желанием поступить в Академию, чтобы избыть, по возможности, из своих жизненных процедур этих вялых и задавленных тварей сотворённых.

Пансо пришвартовал судно, мы съехали в снежную степь и оттолкали шестами паром. Не сразу его подхватило течение. Меня какое-то время беспокоило что-то вроде совести. Однако, когда линия горизонта уже почти скрыла от нас берег реки, адепт всё-таки зафиксировал с помощью подзорной трубы разворот киля по течению.

Полиоркет, Гадешо и я – внутри колы, Тимотеус и Пансо – на козлах. Вороны пока не проявляли желания полетать, продолжали сидеть в своём ящике. Скорость потрясающая. Заснеженная прерия – ровная и посверкивающая. За спиной начинает разгораться рассвет. Впереди, очень далеко впереди – два горных пика, меж которых мы и целим. К часам четырём пополудни мы надеемся добраться до Прзибифлау. Мы планируем две короткие остановки, чтобы лошади могли отдохнуть, а мы все – подкрепиться.

— Успеем? — сделал звук Гадешо, видимо, чтобы не сидеть молча. За окошками решительно не на что смотреть.

— Думаю, да, — ответил оть, — всей этой сумятице с Пятерыми –  чуть больше семерицы от роду. Пока наши конкуренты догадаются, что ни по имени «Акробат», ни по связям с остальными четырьмя ничего не найти... Пока продавят через своё начальство идею, что чернознатцев определённой специализации нужно пытать и убивать... Время пройдёт. Я, напротив, лишился начальника, волею случая. Моя оперативность повысилась.

«Угу. Правильно. Начнешь с анархизьма, закончишь изгнанником. В твоём случае – вообще из всех миров вылетишь...» — ворчит Кузен.

— Ваша уверенность, что по имени и связям будут тупики, зиждется на профессиональной интуиции, по большей части, я так понимаю? — Штиглиц начал проявлять больший интерес к дознанию после «отречения» Хотца. Теперь он мог влиять на ход дела, зная, что я привык доверять его мнению.

— Это не так важно. Важно, что никто не обладает пока информацией, которую мы рассчитываем получить от чернознатцев. Уверяю вас, как только она у нас появится, к нам проявят интерес сильные мира сего.

— Вы планируете общаться с ними через голову начальства?

— Я же только что сказал: у меня нет никакого начальства! И да, я и вам рекомендовал бы так поступить.

— Вы не опасаетесь, что наша лояльность своему руководству станет для вас угрозой? — в голосе Штиглица, однако, никакой угрозы нет. Тем более – в соответствующей категории реплики.

— Опасаюсь. В меру. — Полиоркет флегматичен и серьёзен, — я, однако, не считаю, что вам придёт в голову глупое решение... просто из соображений служебной субординации.

«Ещё как придёт», — зудит Кузен.

— Я ощущаю в вашей речи со-фатализм. — Штиглиц проявляет реальное сочувствие. — Вы так уверены в грядущей гибели устоявшегося мира?

Повозку раскачивает. Крепкость её конструкции не избывает скрипы и лязги полностью, но делает их непривычными и тихими. Интересно было бы взглянуть на тех арганорцев, которые вложили в эту колу душу и силы. Что за личности? В такой жутковатой тишине, в задерживаемом задымлённым окошком свете утра, Оть Полиоркет положил кисти рук себе на колени и немного наклонился в сторону мастера:

— Абсолютно. Должно искать своё место в условиях молниеносной, в исторической перспективе, и грандиозной, в географическом смысле, экспансии. Хотите версию?

Мы, оба сидящие напротив отя, киваем словно синхронные деревянные игрушки.

— Процедуры изменятся все.

//[Оть Полиоркет] Все будем существовать в едином мире. Не будет никаких ‘стран’. Старшие отья пришли к определённым выводам по поводу сути сущего. Разрушимость эфира откладывается на неопределённый срок. Появилось политическое основание для оптимизации пространства. Мы с вами, уважаемые коллеги, в силу своей ничтожности, свой мир потерям. Но есть шансы иного порядка. Доклад доктора Знайка являлся частью крупной интриги в мире людей, которая могла резко изменить ход событий в их мире. Это подталкивает многих в высших политических кругах нашего мира воспользоваться определёнными аналогиями и начать оптимизацию немедленно, чтобы получить преимущество в результате временной монополии на знание неких обстоятельств. Не в их правилах ждать у моря погоды. Таким образом, мы с вами оказались в чужом цейтноте, который для всех и опасен, и потенциально полезен. Мы можем проявить уместную инициативу: что-то обменять на что-то, войдя в контакт с кем-то.//

— Всецело амбициозно, — признал Штиглиц.

— При том, пока не противоправно, — сказал я.

«Отлично. Любить никого не надо. Смиряться с миром и людьми не надо. Хвалят постоянно, — Кузен проснулся и шепчем непопад, — Надёжная система отношений, ничего не скажешь. Всё всегда проще, чем твои блудомыслия. Демиург, допускаю, просто хотел бы гармонично жить среди людей. Почему нет? Не самый плохой досуг. Но другая воля хочет превратить его в подручного грабителя кредитных союзов. Только вместо сейфов, разорять будут миры».

— Что ж, работаем, — подвожу я промежуточный итог.

* * *

Присев вокруг горящей снежной свечи, мы отхлёбываем из кружек горячий травный навар. Каждый то и дело поглядывает на запад; горы ощутимо выползли из-за горизонта. Мело. Хотя пурга не усиливается, видимость почему-то ухудшается. Всё больше и больше снежинок, стремительно взмыв вихрями вверх, так и остаются в воздухе. Физика явления мне не ясна. Будет мрак, понял я главное. Звук в атмосфере свирепый.

Говорим кто о чём. О смене дежурства на козлах, об удивительной теплостойкости «громилы», о нерадивых паромщиках, о прекрасно показавших себя на снегу треугольных монстрах. Но метель и отсутствие дороги остаются фигурой умолчания. Впрочем, то опасения, не страх. Нужный азимут известен; выберемся. Вектор Плата ходит вокруг колы и лошадей, постукивая и подергивая элементы оборудования.

Наконец, поехали. Места снаружи занял я с компасом и вновь Пансо, который вполне успел отогреться и размяться. Лошадям не тяжело. Но не без усилий ступают они по неглубокому снегу. Кола роскошным ходом подвигается вперед, изредка рассекая наносы. Серьёзных сугробов в это время года не бывает, даже в этих краях. Время от времени, при удачной погоде, снег частью стаивает, частью уносится ниже по долине реки к океану. Великие Реки не замерзают никогда, и по берегам жизнь к зиме замирает, но не останавливается. А вот скальные отроги, те, что выходят к океану со стороны Волкариума и Иллюмироса, превращаются зимой в безжизненный ад.

Снежные наносы не снижают скорости, но кола хоть и плавно, но весьма существенно переваливается то на одну, то на другую сторону. Мы будто вновь идём сплавом по реке. Пансо поначалу извинялся, поминутно толкаясь в мой бок, но потом стал лишь тихо охать. Руки мои пристыли держать компас наизготовь постоянно, поэтому я стал сверять направление лишь время от времени. Я задремал, убаюканный пением метели и качкою езды.

— Волки, — буднично сказал Плата и немедленно остановил колу. — Мастер Штиглиц, быстро наверьх! Маэстро, бьерите вожжи.

Далеко слева-спереди к нам приближается стая зверей. Снег, вернее наст, решил послужить им зеркалом. Нападают на пару с отражением. Голодные красные улыбки. Вертикали не признают, как и многое в моём мире. Ни одна пара желтых глаз не параллельна горизонту. Зато строго параллельны друг другу. Кроме вожака. Лишь он несёт морду с иным наклоном.

— Слушать сюда, — чётко приказывает нам с Гадешо вектор Плата. Я тронулся и набрал скорость. — Направо забирайте! Смертельной опасности нет, поэтому – спокойно. Нельзя допустить, чтобы хотя бы один гад смог приблизиться к лошадям. Успеет цапнуть за ногу – остановка, бой в окружении. Можем и всех троих потерять. У нас в моменте скорость выше, но совсем уйти не сможем, скорее всего. Поэтому придётся волков по одному перестрелять. Магистр, отрывайтесь, затем замедляйтесь, я буду лидера каждый раз снимать. Мастер, просто страхуйте, если я промахнусь. И арбалет перезаряжайте.

«Только по ночам, клетку запирая» — поёт Плата себе под нос.

Реплика вектора содержит ясную компоненту оценки вероятности, и та – обнадёживающа. Уйти от стаи сразу действительно не удалось бы, хотя бы потому, что стая навязала нам неверное направление. Огибая широкой дугой, мы рискуем не только затянуть путешествие до темноты, но и нарваться в на-горном направлении на крутые овраги.  Я поднял ворона, продолжая управлять колой.

— Тридцать три пса, — насчитал я Пансо, — идут ровно.

Видимость продолжала снижаться. Вектор повторил мне инструкции: подавать сигнал ему по достижению ближайшим зверем нужной дистанции, затем замедление, ускорение, проверка пути впереди; сигнал, замедление, ускорение, упреждающий обзор.

На каждом цикле я получаю в восприятии: щелчок арбалета, всплеск скулежа, новый труп или подранок. Фляйшвульф! Зверя с пятого я погрузился в транс. Передо мной плывёт три реальности: мои руки, вожжи, лошадиные пятки, щётки, ягодицы; чреда волков, как игла за нитью их следов и редкими стёжками пятен серого и алого; //двое господ в комнате; оне аргументируют свои точки зрения на повышенных тонах.
— …из нас двоих лишь я понимаю-с, — оправдывался дон Незна, осознавая, что действует не по правилам, — почему наши с вами взгляды антиподичны… И синергичны. Тьфу, неважно! Знайк, вы упёртый старый… Я видел мир с обеих сторон, а вы – нет.
— Вы, дон Незна, под «обеими» имеете в виду феномен вашей ментальной поляризации? Я со счёта ваших масок сбился: сегодня – злой похмельный колпак д’Англере, завтра – иван-дуракатура. Послезавтра нетрезвое поддиогенивание.
— Сам – тот ещё лицедей, — грубит Незна. — Начинал с пародии на энергичного интеллектуала-диктатора, разве что залысины не в тех местах брил. С возрастом скатился в унылое фа...
— Нам зачем сейчас эти драматургические самораскрытия? Вы совсем насухую потеряли способность общаться? Вы завидуете что ли?
— Вы, доктор, как всегда злы, злободневны и конъюнктурны. Но вы не видите разве?! Власти за двадцать последних лет так изолгались, что хоть тормози реформами, хоть разворачивайся на месте – ни элите, ни обществу не поможешь. Вы, не слезая с любимого технократического конька, препарируете ложь, речь, разум и грамматический строй в попытке подсунуть чиновникам новое управленческое зелье.
— Я из прагматических соображений лишаю обман ненужного негативного флёра. Мошенничество, знаете ли, и в природе цветёт пышным цветом. ДНК обманывает сама себя, вирусы дурят всех подряд, бабочки притворяются листьями, самцы павлинов рисуются перед самками дешёвыми трюками. Даже опыление цветов – сплошное надувательство. Я всего-навсего предлагаю поле взаимного обмана среди людей формализовать и считать Специальным национальным полигоном. Ложь будет работать на общество, причём в две смены, в сугубине: я разделю, как спутавшиеся наушники, когда она улучшает положение одних, а когда портит жизнь других. Обман почти как деньги, где отрицательные купюры – это штрафы…
В комнате пахло то потом, то чистой стужей.// Когда последний арбалетный болт достиг своей цели, и меня выдернула наконец из транса команда Пансо «тпррру!», тело уже так сжала моим же бескарманным камзолом судьба, что я попрощался с нею. Я вышел из ворона, пришёл в себя, оклемался, понял, что пахло жизненным опытом взмокшего вектора, и слез с козел. Все выстрелы сделал Плата, ни разу не дав промаха. Но и моя заслуга существенна: тридцать три цикла я отработал, как заводная кукла. Грёза меня не расстроила, но выжала физически. Поразительно, но запас нитей лжизни при этом увеличился. Я что, создал их?! Момент триумфа не дал мне ни сил, ни желания это обдумывать, а тем более обсуждать с коллегами-колгунами. К тому же, были подозрения, что нити я сдёрнул каким-то образом у отя. Поостеречься бы. Но моя телесная оболочка повела себя безалаберно и самовольно:

— Это вы? — без обиняков спросил я выпрыгнувшего из колы отя. Он не стал ни отнекиваться, ни признавать, и мы быстро выяснили, что моя визуализация могла быть эффектом того, что реальный диалог  между отем и его собеседником, внутри колы, я воспринимал через несколько ретрансляторов: слух ворона, оставшегося в коробке, сознание летящего ворона, неосознаваемые манипулятивные рефракции клириков. Я пересказал своё видение. Получалось, что и обстановку, и диалог достроил мой разум. Ну, или мой с вороньим, на пару. Полиоркет в абстрактной форме обсуждал влияние работ Знайка на тогдашнюю госполитику; на том всё. Про возросший баланс нитей я промолчал. Оть тоже. 

Вектор уже освежёвывает крайнего волка. Арбалетный болт он протёр и положил обратно в оружейный сундук. Чую, раздумывает, не сходить ли подобрать ещё несколько последних, но видимость остаётся неважной, так что он махнул рукой. Адепт разводит крупный костёр. Полиоркет спрашивает:

— Магистр... маэстро, вы бы не могли провести разведку с воздуха, далеко ли Прзибифлау?

— Придётся подняться выше облаков. А что я там увижу, если и над поселением облачно?

— Сейчас холодно. Вы определённо усмотрите несгоревшие газовые фракции топлива, особенно мокрого, в виде темных шлейфов, тем более – зрением птицы.

Оть видит мои колебания:

— Заполучили лёгкую фобию управления фамильяром? Пройдёт. Клин клином... — с пониманием постарался Полиоркет вернуть меня на рациональные рельсы.

«Технологии никогда сил и времени не экономят; они его у тебя воруют, чтобы запихнуть тебя в какую-нибудь зловонную дыру вроде ипподрома или кабака», — прорезается голос негативизма Кузена. Несмотря на мой обычный к норушке скепсис, отмечаю, что не стоит играть в карты в ближайшее время.

Я ныряю в сознание ворона и беру курс ввысь. Скалы близко. На вершинах, куда уходит тёплый воздух, снега нет. Исполинские каменные пни состоят в сговоре с Фавонием: на пологих, но осыпчатых склонах, образующих ворота в долину, снег тоже выдуло. Но им не отвлечь нас с вороном своими интригами. На западе, причём очень близко, я вижу не только тёмные разводы на верхней поверхности облачного покрова, но и слабые проблески нескольких огней. Видимо, жгут костры на сигнальных вышках для заплутавших селян. 

Я хотел было слетать к самой Прзибифлау, но тут меня захлестнуло видение: наша кола, а по бортам висят десятки волчьих голов. Трезвое отношение Полиоркета к проявившемуся феномену сыграло свою роль: я стал прагматично перебирать в голове мыслимые варианты уже моего отношения к сути видения. Отвергнуть? Ничего. Никаких ощущений. Предупредить коллег; искать объяснения; осудить? Ничего; ничего; ничего. Темно, красиво, плохо, страшно, тридцать три, с кровью... Ничего. Сделать так? Ввысь, восторг, новая нить.

Я вернулся и очувствовался.

— Три-четыре хилиады шагов, не больше, — сказал я всем и указал направление. — Как такое могло случиться? Наш план предполагал еще часа три пути, это самое малое.

— Траектория погони удачно вывернулась, — предполагает вектор Плата.

— Карты изначально набекрень, я так понимаю, — с большей уверенностью говорит Штиглиц, — видели бы вы это Национальное географическое общество.

— Землю перекосило, — сказал оть, невозмутимо держа лицо под своей красной кастрюлей.

— Тут такое дело... — поколебался я, подбрасывая в топку готовившейся реплики всё новые ингредиенты, рассчитывая и на колгунов, и на простецов, — надо бы обезглавить хищников, а головы к коле приторочить по бокам. Видение мне было. Там, над облаками.

Пансо с подозрением посмотрел на гретый чайник с бодрящим напитком-раздремушей, из которого мы все наливали себе в кружки, стоя вокруг костра. Но это не забытье-навар. Так... обычные травы. Потом на обладателя красной шапки – игра мож какая профессорская.

— Хотелось бы хоть пару аргументов, маэстро, — Плата явно не бывал в подобных ситуациях, — а то занятие то худое. Срамное. Да и трудоёмкое. Время у нас, получается, есть, но всё-таки...

Весь его вид говорит: «Подставлю плечо парой надёжных фраз, не убудет. Но больных членов стаи отстреливают».

— Я полагаю, что я столкнулся с чем-то, что может оказаться словом. Коммуникацией Предков. Необременённый контекстом, но всеобъемлющий образ… [Дело в том, что вместо раздельной независимости между родственными идеями, мы всегда видим комплементарные аспекты единственной целостной сущности. Мы не можем помыслить о лучике света без подразумеваемого признания его источника. Сигнал не может быть описан без учета сигнализирующего устройства. Нет реки без её канала, нет поверхности без ее «небесного свода», нет сообщения без его среды передачи, нет ощущения впечатления без его способности ощущать, нет содержимого без его контейнера, нет события без его следствия, нет памяти без его настоящего воздействия, нет плана без его цели, нет музыки без её исполнения, нет облегчения без предшествующих потерь, нет удовольствия без его отсутствия, нет движения без эфира, в котором можно двигаться. Но когда я, там наверху, угадал правила игры и стал перебирать, как чётки пальцами, не естественные сущности, а выдранные грани... Как если бы я поднял в лесу сосновую шишку и стал искать тот «лепесток» у неё, с которого сильнее всего изливается отблеск солнца. Вращая её при этом в руке.] …Когда можно сразу понять и выбрать: оно или не оно. И вот итог: надо повесить на колу волчьи головы. На этом – всё. Как бы абсурдно это не звучало.

Мы молча съели неспешно прожарившиеся на вертеле самые съедобные мышцы волка, вороны в сторонке доклёвывали череп и потроха. Разделились так: все обезглавливают по шесть волков, а я, как зачинщик – восемь. Выяснилось, однако, что это не так уж и страшно.

— Я, признаться, опасался, — сказал адепт, пока мы брели от волка номер пятнадцать к номеру шестнадцать, — думал, будет противно. Как псу голову пилить.

— Разница колоссальная, хотя я и собакам не пилил, — согласился оть. — Объяснимая разница. Морда пса – почти лицо. Десятки хилиад лет одомашнивания изменили анатомию собак, специально для общения с нами. У собак есть мышца, подниматель угла глаза. У волков такой нет. Просто звериная морда. Режь – не хочу. Никакого педоморфизма.

— Как развешивать? — Пансо интересуется практичными вещами. — Что было в вашем видении, только борта колы или на заднике тоже висело?

Сам тихо напевает: «Шепчут за глаза, говорят больная».

— Только бока, — говорю.

— Узор бы;л какой-нибудь, фигура?

— Не припомню.

— С построением однозначно, — чеканит Штиглиц: — Крестострел. По шестнадцать на сторону. Одну бошку вороны раздолбали уже. Может, и к лучшему. А шестнадцать – это октаграмма, если ставить головами точки в вершины и пересечения рёбер.

Вектор, ведя повозку шагом, посмотрел на собеседников: «хоть болты собрали взад, всё пища». И уточняет:

— Привязываем как трофеи, за клыки, горлами вниз, зенками в небо?

— Ага, — принял я. Хотя в видении головы висели как тотемы, глазами в горизонт. Но... Будут мне ещё непонятно кто непонятно какие советы давать.

— ...привязанность меня потихоньку душит... — погружённый в ворчание Плата приступает к работе.

* * *

Мы двигаемся. Головы с ни на что не похожим звуком постукивают о борта. Хорошо хоть, не воняют на холоде. Вечереет. Завиднелись огни. Потянуло запахом угля.

— Режим траура языком мельниц, — объявляет Штиглиц, убирая подзорную трубу. — Паруса вклин. На одном градусе у всех трёх мельниц, что на виду.

Частокола или стены нет. Жителей на улицах тоже. Мы как съехали с поля на дорогу, так и перетекли в том же неспешном темпе на широкую улицу, ведущую в самый центр.

Морозного разлива архитектура: всё строго и лаконично. Здания ладно подобраны под тёмно-фиолетовое небо, стужу, ветер и силу межсезонного терпения. Перья снега над площадью в качестве дополнительного средства освещения. Холодная ясность планировки улиц, расписанных полозьями саней. Статуя какого-то меченосца в крепко сшитом каменном тулупе и сугробном пончо.

Все, видимо, в здании Церкви. Вокруг горит с десяток костров.

— Праздник какой? — взоры всех обратились к Гадешо, как к специалисту по этнографии, из-за его миссии в Национальное географическое общество.

— Праздников на территории бывшей империи всего четыре, я так понимаю. Четыре только их и может быть. Нет других особых точек на круге года, кроме двух равноденствий и двух солнцестояний, — ответил Штиглиц информацией из школьного учебника.

— Неверно, — возражает оть. — Кое-где празднуют ещё два: точки пересечения «восьмерки» аналеммы. Но они обе – в паре-тройке селен от сегодня, что одна, что другая.

— Опасения есть у меня, — говорю я. Боясь вызвать негодование, я неуверенно пошелестел ладонью. И польстил: — Давайте так: вы, оть, пройдите в церковь, в качестве парламентёра. Я вам рекомендую не только статусом, но и родовым именем представиться. Шапки не снимайте.

Полиоркет прикинул, что хотя индивида негоже бросать в середину океана лишь потому, что он умеет плавать, термины его контракта как раз такие ситуации и трактуют не вполне в его пользу. Поэтому он без ворчания и скрипа вышел из колы; и ровным шагом пошёл к храму. Но поздно. Толпа уже высыпала на улицу. Кто-то явно авторитетный, по всем вероятиям – настоятель, уже направил на нас правый стреляющий перст свидетеля.

<>

Глава весна11. Допрос чернознатца. Опьяняет смелый снег

Волки, оказывается, сожрали накануне юное дарование, продигиума Тутто. Плюс дюжину граждан. Вундеркинд был по совместительству основным воспитанником коменданта. Колгун из настоятеля храма худой – стоило его подогреть репликами с двух жирных боков, и олово лжи расплавилось. Дело оказалось житейским: пастырь и главный местный «эполет» узурпируют власть на двоих. Священник взял и избавился от наследника коллеги, дабы не усложнять в будущем ветвления сил законопорядка. Откровенно не наследил, но и выстроить подложную реальность толком не смог. Солгал первое, что пришло в голову: «волки, волки». А тут мы – с резаными мордами вульфусов. Удобно пришлось. Обобщая: смогли мы с ним договориться.

Переговоры вел Штиглиц. Я ассистировал. Оба секуляры, один изыскатель, другой дознаватель. Солидно. Безыдеологично. Практично. Итог: мы получили припасов на пару семериц, бесплатно; мы получили рекомендательное письмо к представителю околоцерковной элиты в столице Маристеи. Главное: мы получили практическую наводку на чернознатца, в которого и целил изначально оть, теоретически. Именно сюда тот наведывался за провизией. Но чаще посыльный к нему ездит. К тому посыльному на дом мы с Гадешо и запланировали отправиться первым с утра делом.

* * *
 
— Как так вышло, что мерзавец связан с маристейскими церковными кругами? Мы разве пересекали границу? — спрашиваю мнения Штига. Мы идём из административного здания при храме к постоялому двору, где наши спутники уже успели расположиться.

— Тут нет ни ручья, ни реки, чтобы государственная принадлежность была очевидна. Воду берут из колодцев.

— Мы лишь в предгорьях. Отсюда потоки талого снега с гор точно двинут в сторону нашей Великой реки.

— Вовсе нет, — возражает Гадешо, — всё успеет растаять и уйти в почву. Подземные же воды могут быть связаны и с маристейскими межпластовыми пустотами. Эту территорию никто не оспаривает, так как земледелие здесь рисковое; вся эта огромная земля с трудом кормит несколько поселений. Но не вода решает в данном случае: столица Маристеи просто ближе. Она у них заметно ниже по течению расположена, чем наша. Мы целую ночь сплавлялись из дальних пригородов Фольмельфтейна. Добавьте сюда: от нашего города до столицы Иллюмироса вверх по реке ещё идти и идти.

— Не холодно для столицы? — я всегда выступаю за тепло или хотя бы огонь.

— Есть в этом и свои плюсы. Нарядные улицы треть года. Знаете, как приятно на санях в оперу подъехать по непахнущим мостовым? Шишками кедровыми прямо с балконов можно лакомиться. Если серьёзно: через контроль квот на продажу топлива удобно консолидировать власть в столице. 

Когда мы дошли, два крепких лауфбурше уже разгружали с подвод наши припасы. Мы поделились с коллегами новостями; отправляемся в комнату. Пансо закортомил два помещения, одно из них – поменьше – досталось нам со Штиглицем. Ужин доставили в палаты; ни у кого нет желания возбуждать дополнительный интерес селян; мы и так стали главным предметом пересудов на ближайшие пару селен. Не успели управиться с основными блюдами и перейти к десерту, явились Пансо с Полиоркетом.

— Надо проверить, не отравлена ли доставленная провизия, — сходу рубит вектор.

— Ну так наковыряйте что-нибудь из середины торб да скормите местной шпане, — отмахиваюсь я.

Вектор заговорил о манкировании основными обязанностями руководителя, о том, что нужно послать к поставщику одного из колгунов, тем более, что на упаковке есть тавро. Завтра, мол, будет поздно – другая смена; реплики ценности иметь не будут, и придётся распутывать клубок.

— Ввы! — злюсь я.

— А что я? Марионетки всегда привыкают даже к самым уродливым фалангам и ногтям.

— На орёл и решку кинем, кто пойдёт, — решаю я прекратить занудство вектора.

— Не бывает вполне случайных чисел, — заявляет оть, с вызовом. — Вот спросите завтра у чернознатца.

— Вы положительно издеваетесь над моим уставшим сознанием. Не множите ли вы сущности сверх необходимости, оть?

— Невежество не аргумент. Не путайте бритву с метлой. Не стоит неосознанно или намеренно игнорировать данные, противоречащие вашим убеждениям.

— Камень, ножницы, бумага, — утомлённо сдаюсь я, прикидывая: «Что это? Предательство?».

Оть разбил меня классическим гамбитом ‘крещендо’, а Штиглицу я просто проиграл. Краток срок знакомства с Полиоркетом, но я уже усвоил: в его подкорку железом встроена задача оттеснить меня от Штиглица. Не исключено, что и поссорить.

— Если вы думаете, что я одним лишь знанием, куда ехать и где искать чернознатца, удерживаю ситуацию, вы ошибаетесь, — неубедительно оправдывается оть. Я рыхло, краем сознания ощущаю, что со мной говорит не он, а его болезнь, напрямую. Вот ведь жаба.

* * *

Уже общаясь с торговцем, направившим нам провиант, я почувствовал, что мое взаимодействие с миром происходит не по обычной схеме ‘одушевленное со стихией’. Или, точнее, мой собеседник представлял не себя, а мир, при этом мир за его спиной сопротивлялся. После таких разговоров знаешь меньше, подумал я знакомую уже, но неуместную мысль. Прежние представления разрушены, а новые понять не в силах. Традиции и процедуры священны, успокаиваю я себя. И мне ли не суметь поменять реальность, с другой стороны. Я зову птицу и знакомым уже усилием вставляю себя в процедуру подбора «слов». А! Чернознатец – это индивид, сымитировавший собственную смерть. А ещё: очень скоро на меня нападут. С другой стороны, на той окраине, что я оказался, такое ощущение должно быть у любого чужака.

Естественно и ожидаемо, мне вполне правдиво сообщили, что никто и не помышлял отравлять провизию. Я шёл к постоялому двору, с вороном наготове. И тростью. Я даже не стал считать, сколько их было. Пятеро? Шестеро? Трупы растянулись вдоль по улице – я не потрудился сбавить ход после первой атаки. Ишь, удумали безликого задерживать. Как шёл, так и окроплял подлецов костяной киркой. Спокойный как удав. Успокоиться и поквитаться – слова у Предков были моно-основные. Мо-но-шмяк-ос-нов-ные-е. Шмяк. Шмяк. Ну и вонища. Благо хоть от снега свежесть бесплатная. Когда мертвяки закончились, я вернулся к крайнему и оттащил его в проулок. Опять кровью писать, что за пошлость. Но подкормить связь с вороном не мешало. Теперь, когда фамильяр стал не только потребителем, но источником НЛ (так я стал фамильярно называть нити лжизни, получив доступ к самостоятельному их производству), новый ритуальный труп – это инвестиция, а не покрытие долгового обязательства. 

Я вышел из проулка обратно на улицу. Смотри-ка, один труп отполз к стене ближайшего здания и даже умудрился сесть, прислонившись спиной к завалинке.

— Ты кто, несчастный? — склоняюсь над ним, высматривая на его шее и затылке секрет такой живучести.

— О;миръ.

— Омер?

— Омиръ.

— Ты откуда, Омиръ-Омиръ, кто послал? — вырезать правду-матку кинжалом не хотелось.

— Бессмысленный вопрос. Вернее, непосредственный ответ не будет иметь смысла. Ты спишь. Испытываешь люсидную грёзу. — Потерпевший был, конечно, не в лучшей кондиции.

— Допустим, — говорю. — Продолжай.

— Хотел тебя разбудить. За тех, кто не видит Молоха. Успех в твоём невникании; идёшь по глади, как водомерка. А был ведь, как все, придавлен процедурами. В чём секрет... проверить. Где пивотное межмировое событие... Смерть неноминальна, прерыв памяти. Ордалии... Только те, у кого шесть конечностей.

— Шива, что ли? — я уже потерял интерес к бедняге. Ну, выжил и выжил. Ненадолго, один пёсъ. Видимо, нет у меня исчерпывающей сноровки к трости-кирке пока ещё. С шилом такого не бывало. Чем сложнее, тем хуже, который раз убеждаюсь! Прав Кузен насчёт бесполезности технологий.

— Хочешь настоящую маску безликого, не эту твою подделку? — всё-таки сумел он не упустить моё внимание.

— Ну давай. Тебе, я вижу, она уже без надобности.

— Одна просьба, в качестве симбиотический сделки: когда маска сработает, произнеси, пожалуйста, «наблюдатель искажает наблюдаемое». — И Омиръ испустил остатки духа. Никакой маски я при нём, вестимо, не нашёл. У него даже денег не было. Вообще ничего.

«Те, кто не видят смысла в узорах Мира, кто не способен его узреть или хотя бы придумать для себя, вынуждены стараться возвыситься над всем, стать демиургом, — подала голос норушка. — У них другого призвания не предусмотрено. Соревнование воли – узкий, но зато очевидный способ наблюдения за Вселенной. Возникает как болезнь – из-за отсутствия реального опыта взаимодействия с бесконечной волей мира».

Иду в свете звёзд. Морозно. Тихо. Грязно. Неблагополучная окраина. Крайняя улица. За домами – уже поле. Хорошо идти, когда есть куда. Плохо – когда некуда. Замечательно, когда есть куда, а ты идёшь не туда. Будущее стало осязаемым. Не прямо сейчас, а вообще – на всю оставшуюся жизнь. С перспективой всё всегда куда сложнее, чем кажется. Шагая, я повернул голову к левой стороне улицы и зафиксировал направление линии. Затем я повернул голову направо и проследил, куда направлена правая струна. Я мысленно продолжил их. Улица расходилась по направлению от меня, а не сходилась к горизонту. Я видел не моментальный снимок реальности, а развернутый её чертеж, дававший разные виды на одной плоскости. Я теоретически знал, что невозможно однозначно и непрерывно отобразить пространство, но явленная мне вдруг перспектива особая, перцептивная, залила душу запоздалым боевым азартом. Уж извините, горе-душегубы, что вас пришлось кончить по-простецки, без вдохновения. Омиру отдельная скуза. Снег начинает утомлять.

Опять волки. Ну а кто за меня проигрывал право оставаться у очага на постоялом дворе. Волков то сколько: целый парламент! Я безразличен. Наказываю здесь я.

Сменилась волчья порода за прошедшие часы. Главное: на вахту вышел другой я. Запаздывающие за туловищами хвосты. Хищническая неуверенность. Голод. Стремление к мести, в котором нет ни плана, ни смелости. Пара десятков вертикальных струек дыма из близстоящих печных труб, и те выдыхают больше прямоты намерений. Посеревшая чернота шерсти развернулась и побежала прочь по белому снегу в белом от пурги воздухе. Спрятанные за собственными загривками жёлтые звериные пяла перестали быть мне видны.

— И вы тоже меня подгоняете? — кричу им вдогонку. — Прощаю! Идите. И своих заберите, надоели. 

Сквозняком событий этого вечера выдуло остатки молодого школярского благодушия, и я рутинно принял шаблонное в таких случаях решение – не доверять  никому. Мне следует погрузить моих спутников в ситуацию, способную вывести их из равновесия. Надо заставить их раскрыться. Для начала я сам, в одиночку, обработаю посыльного, который доставлял чернознатцу товары. Не без помощи воронова чутья, разумеется.

* * *

— Добрый вечер, любезный, — вливаю я елей в приоткрытую дверь, застав посыльного дома, — с истинным почтением, токмо лишь в непосильной борьбе за достойное посмертие, позвольте обратиться.

Я пропихиваю в щель тэллер, чуть не оцарапывая руку об косяк, прямо над цепочкой. Мне удаётся завязать разговор: я поведал экспедитору, что прибыл со специальной миссией, руководствуясь старыми, но действительными документами, вернуть сокровища нации в сияющие чертоги Национальной казны. На всякий случай, я не уточняю, какой именно нации. Сюда я, де, направлялся с целью поговорить с «тем, кто изрекает заранее», то есть с продигиумом Тутто. Но не застал его в живых. Поэтому надеюсь, что воля мира будет ко мне достаточно благосклонна, и я смогу найти иных собеседников ко взаимной выгоде. Треть найденных средств будет передана тому, кто предоставит данные о местонахождении бывшей церковной крипты, в подземных сводчатых помещениях коих находится вход в тайницу, зарегистрированный в древних реестрах. Я также имею честь предоставить все необходимые документы по первому требованию. В связи с тем, что мне отрекомендовали уважаемого собеседника в качестве индивида, который немало путешествует, я сделал предварительный вывод, что можно ожидать обоюдополезного диалога.

Чтобы подкрепить пропозицию, я возжелал вернуть то ощущение, которое испытывал во время затмения. Но вернуть так, чтобы изъятая локально воля мира, в том числе и у меня (а, может быть, ещё у десятка соседей или случайных прохожих), влилась бы временно в моего собеседника. Почувствовать в себе избыток воли мира – это восторг. Это как концентрированно впитать радость от золота, которого у тебя никогда не было, но тобой, по всем ощущениям, потраченного. Это как счастье от золота располагаемого, но ещё не потраченного, без горечи осознания, что золота этого у тебя нет и не будет. Это грёза о прекрасном, утопающем в теплолюбивой листве городке, стоящим на берегу тёплого океана, хотя всем известно, что океан бывает лишь студёным или ледяным. Это запах упоения. Это удовлетворяемое вожделение. Это приятный страх осознания собственной исключительности. Это простое и естественное принятие всей полноты великолепия и разнообразия мира, который тебе рад, рад искренне, честно и без лести или намёков на неминуемую расплату и последствия.

Сработало пуще прежнего. Донором воли мира в этот раз становиться не пришлось. Да, испытанный мной восторг длился лишь три удара сердца. Зато не было хтонического мрака мысли, что я испытал при затмении во время знакомства с отем. Впрочем, ни адепт, ни оть в тот раз не выглядели подавленными – проблемы были только у меня. Мне ещё предстоит разобраться с механикой воли мира. «Просто ВээМ» — подумал я. А что, имею основание, коль скоро я теперь оператор субстанции, пусть и всецело стихийный. Но не забываю: я отвечаю за кражу воли мира перед вечностью, определённо и неизбежно.

— Ну что, раздавим муху? — предлагаю я расплавившемуся мозгами экспедитору, развязным движением доставая из наплечной сумы солидную зелёную бутыль. 

* * *

— Это вы верно ввинтили про подземелье; логова чернознатца без крипты и не бывает. Скрытые ходы им как воздух, — оценил мою находчивость оть.

— И как это на всех чернознатцев хватает заброшенных церквей с подземными помещениями?

— Наш мир достался нам с чужого плеча, не находите? — исподволь улыбается Полиоркет.

— Достался от Предков? — уточняю я.

— Нет. Цивилизация Предков много более развитая и чрезвычайно чуждая. Она вообще не отсюда. Я говорю о странностях мелких. Вот пример. У тех, кто пользовался этим миром прежде, была необъяснимая симпатия к подземельям, хотя там холодно и сыро. Они, по большому счёту, бесполезны. Множество руин неизвестного назначения. Мы их называем церквями лишь потому, что все остальные мыслимые применения не подходят. Другой пример. У нас культ химии, хотя практической пользы от неё – чуть.

— А как же порох, например? — прерываю я. — Порох-порох.

— Он был испокон веку. Обращаю ваше внимание: физика, хоть и преподаётся в учебных заведениях, даже близко не пользуется таким культурным авторитетом. Ещё пример: у нас множество типов мечей, хотя войн соответствующего масштаба, чтобы такое разнообразие могло эволюционно появиться, не было и нет. Ещё: у нас пруд пруди монахов, которые никогда не искали аскезы, хотя, может быть, как раз это – естественно.

Кузен негодует: «Чего с ним разговаривать. Раскольник недоделанный. Он даже время не расщепил, как у добропорядочных граждан положено. Отшей его! Вот почему у тебя рабочих часов нет? Мог бы тогда сказать, что вот, де, сейчас я не при исполнении. А вот будет освобождение вечером – приходите, пообщаемся».  Я увожу беседу:

— Как будем тёмного волхва выкуривать?

Предварительно я донёс коллегам систематизированный конспект невнятного бормотания курьера. На всех подъездны;х тропах – волчьи ямы. Ловушки с растяжками. Пороховые самострелы в бойницах. Псы. Кое-где морок неизвестной природы.

— Основной вопрос – сколько клонов. Нельзя убить всех, я так понимаю. Нам ещё допрашивать кого-то нужно, — высказывает беспокойство Штиглиц.

— Не бывает чернознатцев без клонов? — переспрашиваю я.

— Два минимум.

«Иначе не обеспечить связь с запредельем. Каждый выход туда чреват гибелью. Не знаю точно вероятность, но выше одного к трём. Так что первого можно сразу убирать, а дальше – только ловить и обездвиживать», — так примерно сказал оть Полиоркет; я слушал его вполуха.

— Договориться никак? — спросил я.

— Ну или так, — не стал оть отрицать такой возможности. — Но сначала придётся всех выследить, понять количество клонов, возможности логова. Это, в конце концов, дело чести. Чернознатец не снизойдёт до беседы с кем-то, кто не проявил себя в этом плане. У них даже профессиональный анекдот есть. Заходит жена к окуднику в келью, а у того борода во мху, шевелюра всклокочена, хламида воняет. Не следишь, говорит, за собой совсем...

— Смешно, — невежливо прерываю я. — Они, вообще, хитрые? Высокие навыки колгунов у многих из них есть?

— Не знаю толком, — оть разводит руками, — я ни с одним не разговаривал.

Я подумал, что хоть я и разговаривал, но то тоже так себе статистика. Один... вернее, два белобрысых.

— А клона быстро могут нового создать?

— Што вы! — теперь оть замахал разведёнными руками. Что он всё так жестикулирует-то, раздражаюсь.

— Дело всей жизни, — продолжает Полиоркет, — огромных усилий стоит.

Он вещает что-то в том духе, что это ж не просто тело: они одновременно живут, одновременно узнают новое, одновременно помнят былое. Как отражение, только настоящее. Это не на нитях лжизни держится. На воле мира. А любое образование и даже самообразование на этот счёт является преступлением. Во всех странах карается смертной казнью. Так что черноборцы, представители властных структур, находятся в неравном положении со своими подозреваемыми и обвиняемыми. Но, правда, чернознатцы ни к какой власти не стремятся. Они наоборот пытаются в отшельничестве отсидеться.

Ага, вновь подумал я сам себе. Только мне почему-то попалась парочка клонов, вполне себе в рамках политического противостояния активная. Да вместо чёрных клочкастых бород – шевелюры блондинов от дорогих цирюльников.

— Поведайте, оть Полиоркет, — интересуется адепт, — а сбежать один из клонов не может? Поникнуть оригинала, так сказать, и зажить полной жизнью.

— Нет, они есть одно целое. Одно сознание. И среди них нет как такового оригинала. Это не слепок, не оттиск. Иной принцип. Сначала чернознатец, не имеющий никого, кроме своего тела, погибает, потом, если ритуал корректно оформлен, он возрождается из иных атомов сразу в двойном, ну и более, количестве. Ритуал, кстати, включает в себя сожжение первичного тела.

— И где же в это время пребывает его сознание?

— Вопрос. — Оть и так беспрецедентно осторожен в репликах на эту тему, а аспект подвешенности сознания и вовсе привёл его в состояние крайне сосредоточенное. — В штудиях Отьства официальной версии нет. Есть источники, где утверждается, что нигде и не существует. То есть, никто и ничто не осознаёт себя в это время тем индивидом, который затеял ритуал. Никто и ничто. Таким образом, в дискуссионном поле присутствует понятие о том, что сознание не есть свойство мира. Не только не атрибут, но и не свойство. Сознание – гость в мире.   

— Что вас сподвигло в одиночку пойти к курьеру, начальник? — вектор Плата сдвинул разговор… [«Я в кровь прикусил строптивость, не обращайте на меня внимания» — предусмотрительно говорило его намерение.]

— Допрос поставщика провизии не понравился, решил компенсировать. Да и по пути было, — то ли соврал, то ли недосказал я. — На колу нужно символ повесить. Лунницу. От волчьих голов я уже избавился.

Недосказанность недосказанности рознь.

— А что так? — удивились все.

— В прошлый раз сработало, братцы. Доверьтесь и сейчас, — какое-то наитие заставило меня пародировать Тима. — Я больше скажу. Предлагаю назвать повозку именем собственным. Лунниссу. Как лунница, наша кола совершает действия, превосходящие её возможности. И вообще, это имя показалось мне звучным и возвышенным. Сверх того, как я уже сказал, оно заключает в себе указание на то, что нечто незаконченное обязательно станет целым. Луной станет лунница, достаточно лишь подождать.

— Ото ж! — Возражений почти не последовало. Лишь предко-исторически сведущий оть проворчал про пятое колесо телеги.

* * *

С вечера мы решили спать до упора. Измотались все вусмерть. Опасений, что курьер попытается предупредить чернознатца не было. Во-первых, мы намного быстрее. Во-вторых, он свалился вчера в полное неприличие. В-третьих, выгоду от такого действия он навряд ли переоценит. Даже если его клиент знает о «сокровищах», трети он не отдаст. А я документы «предоставил». А если чернознатец о сокровищах ни сном, ни духом, как и предполагала легенда, то – тем более. Погони конкурирующих сил в какой-то мере остерегались, но тут расправу учинять никто не стал бы. Кроме того, всё-таки более вероятным было то, что кто-то из лазутчиков, действовавших в форте, отправился в город и передал по нитям сообщение в Маристею. Так что подстерегать нас будут с той стороны перевала, скорее всего. 

Пунктир трупов, которым я вчера насорил в темном переулке, вызвал, конечно, с утра небольшой переполох, но либо свидетелей не было, либо таковые сочли благоразумным с безликим не связываться. А письмена ритуала я смахнул сапогом. А сапог потом помыл. Концы в воду, подытоживая.

С утра мы крепко перекусили, я покормил птиц. Пансо озаботился лунницей. Сделали из светлого дерева. Повесили на те же крюки для оконных рам, что были изготовлены для символов веры. Зря Хотц бегал в кузницу – теперь лежат под лавками две бесполезные железяки. Смотрелось красиво. Адепт, вроде, не в претензии. Вектор настоял, чтобы мы провели хотя бы небольшую тренировку по его инструкциям. На Тимотеуса с цепнем собралось посмотреть не меньше десятка мальчишек. Я написал было записку для настоятеля с благодарностью за гостеприимный приём, но Плата остановил меня репликой, что нужно туда вложить ложный след. К вещунье не ходи, тем, кто будет вынюхивать по нашим стопам, если таки будет, священник записку предъявит. Письменную реплику подвешивать на нити лжизни тоже, конечно, можно, но это затратно и недолговечно. Мы призадумались.

— Притчу надо оставить. И не ложь, и не правда, — предложил адепт. Идея всем понравилась. Адепт предложил такую:

«Император на пути к власти убил всех окрестных королей, большая часть из которых были его родственниками. Собрав всех дворян, он молвил: ‘Горе мне, что я остался чужим среди чужестранцев и нет у меня никого из родных, которые могли бы мне чем-либо помочь в минуту опасности’. Но это он говорил не из жалости к убитым, а из хитрости: не сможет ли он случайно обнаружить еще кого-либо из родни, чтобы и того убить».

Если б это предложил оть, с его-то родовым именем Бозейдо, я бы, наверное, точно дальше пошёл один или просто исчез с деньгами. А так... вполне сойдёт за ложный след.

— А настоятелю это под каким соусом? — спросил я.

— Вы, маэстро, подделаете древний шрифт, я сымитирую фоксинги, потом оборвём неровно, но чтобы читалось, при упорстве и желании. На обратной стороне – просто мерси священнику.

— Вариант рабочий, — сказал я. — Ещё предложения будут?

— Может, лучше мёртвыми притвориться, — выдвинул предвосхищающую идею Полиоркет.

— Танатоз... это почти всегда хорошо, — вступил в беседу Пансо, растягивая речь романтично и почему-то в деревенской своей ипостаси, — но сейчас нету врема. Дорого выйдет. Да поперёд нужного.

И уже приходя в себя:

— Вот как только поймём, кто такой Акробат, надо будет обязательно этот спектакль исполнить. А пока: пол берега кораблей... Выбирай и беги на любом...

Я тоже подумал, что притвориться мёртвым идея многообещающая.

Штиглиц, как нередко бывает, удивил:

— А почему только настоятелю?

Гадешо пояснил, что он может сходить на голубиную почту. Отправит последовательно три письма в разные места с названиями, где разница в один символ. Будет картинно ругаться после первой и второй отправки. Описался, дескать. Копии датируются лишь днём. Порядок уложения в журнале он через нить проманипулирует. А ещё лучше, пусть оть с ним пойдёт, он ловчее сделает. А в содержании тоже изменения будут такие, что хронология покажется обратной. Мы, впрочем, ни в одно из этих мест не поедем, в любом случае. А если обман раскроется, для чего мы можем оставить маркер, для дюже опытных дознавателей, шпики пойдут по первому варианту.

— Не глупо, — похвалил я. — Действуем, коллеги!

Несмотря на кажущееся воодушевление, внутри я крайне раздражён. Мы едва успели сходить на мыльню, которая оказалась ещё грязнее той, что в форте. Мы трапезничали по большей части впопыхах. Я даже не помню в полной мере, что мы ели!! Нападения – тоже вещь назойливая, оказывается. Качество жизни стремительно ухудшается.

* * *

Скука сонная эти переходы через заснеженные перевалы. Излишне, считаю, тема в сагах бардов героизирована. Я вот, например, всю дорогу проспал. Да, я заранее просмотрел маршрут вороном. Да, распрягали пристяжных на узких тропах; да, и сами шли осторожным шагом кое-где. Наверное. Так мне сказали.

Мне приснилась банда разбойниц, только вместо Адели была тётка Клаудо; она туда вписывалась. Я выбегаю из леса по направлению к Тайницкой башне. Широченный ров заполнен водой, мост обрёл, наконец, свой былой смысл. Может, и ворота заработали? Я меняю направление, чтобы взбежать на переправу. Бегу по гладкой мощёной поверхности. Упругий, над пятью арками, мост направляет мой ход вверх по плавной дуге. Отражения пышных крон огромных клёнов в воде запаздывают за движением листвы. Равнодушный город с кардинальными крышами видит меня, но знает, что я не приду.

Злобные тётки ловят меня, силой стаскивают под мост и заталкивают под притолоку низкой приржавевшей железной двери в основании Седьмой, от которой у Клаудо был ключ. Внутри вода; там кто-то в узкой лодке; у него три ноздри; он провёз меня по каналу под стеной к такой же двери в подвале соседней башни; дверь открылась сама, и мы выплыли в океан; за спиной у нас был наш город, но в лунном своём варианте... 

К трём пополудни мы стояли в прямой видимости развалин, точнее, ненатурального холма, явно скрывавшего под собой руины. Поверх возведена двухпалубная хижина. Почти дом. Многие художники изображали подобные хлева, верхом на ушедших в века монументальных сооружениях. Наверное, скромно намекая на некие предания, что это то же самое место, где когда-то находился дворец великого царя. Сочетание древней памяти и свежей ветхости, двойственность пространства дополнялись странной высотой первого этажа. Это ж сколько лишней глины ушло. Ловушки, окопы и засады в пустой пейзаж не вписались бы. Их и не было. Было много дружелюбных трёхцветных собак. Они лишь глядели издали и намерений не выказывали. Весь снег с холма сдут. Не растаял, а именно сдулся. Я с трудом продираю глаза. Время опять шалит. Тяжко мне.

Когда я отошел по надобности в кусты, меня там окликнули:

— Вы по делям ко мне? — поодаль стоял индивид. Как и положено, в хламиде с капюшоном, лица не видать. — Вы тольку крик не поднимайте, пожялуйста.

— Откуда вы знаете? — только и нашёлся я, что сказать. Я непроизвольно развёл ладони в противофазе, сигнализируя недоверие и неприязнь.

— Фамильяр ваш... я его за лапотную лигу чувствую. Ещё со вчера. Мощная птица. Не продадите?

— Не продам. — «Чмырь бесшляпный».

«Не допущу!» — ухватил я свой кулак в самом запястье: беспрекословное «импедио».

— Правильный ответ. Ну так чего надо? Сойдёмся по услюге и цене – дело. Вы индивид, по всему, солидный. Вон и при пайцзе, — сказал он, указывая на маску. — Спутникам скажите токмо, чтоб не баловали. Ну?

— Предка одного найти нужно.

— Аа... за мной идите. Колу тут оставьте – любое дерево вам вместо коновязи.

— Все ‘идите’?

— Ну все, конечно. Замерзнут тут в миг, как только в избу войдём.

Я подошёл к своим и объяснил. Все, ясное дело, начали шептаться страшными голосами, мол, не засада ли? А может, кому тут остаться? А может то, а может это. Я не чуял никакой угрозы. Если с ним пойдём. Хуже того, я чувствовал себя посвящённым в какой-то степени, поэтому сказал, что опасней вызывать подозрения у хозяина. Коммерчески, говорю, настроен индивид. Аполитичный, вроде, насквозь.

Мы гуськом, а индивид – сущим павлином, проследовали без видимых препятствий ко входу. Вошли, инстинктивно испытав суеверную судорогу от того, что вершина Великой горы смотрела нам точно в спины. Нижний этаж хижины однокомнатный, высоченный потолок. Простор. Окна задраны ввысь. На печи что-то варится, вверху скопился пар. Пара десятков небольших канделябров на стенах формируют линию среза на уровне пары ростов, и мы как будто расположились под рукотворным закатным небом в туманный вечер. Глузнахарь, он представился именно так, внутри вроде как-то сразу вырос на целую голову и легко оперировал репликами, с эквилибризмом мощного колгуна, но нитей лжизни при этом не использовал. Выглядел он обычно: живое лицо, слегка деформированная нижняя губа, вёрткий,  не взирая на рост, чернявый. Незримым актором присутствовало его намерение. Ухо одно поддельное, только это и раздражало.

Мы уселись. Я кивнул Штиглицу, и он дельно, кратко прошёлся по месту встречи Пятерых, именам и важным идентифицирующим данным четырёх людей, с указанием потенциальных выходов на Акробата. Затем я в открытой форме предложил сделку с предложением выкупить записи перемещений с высоты полета фамильяров.

— Нету таких данных, — после полуминутного остолбенения с полузакрытыми глазами сообщил Глузнахарь. Нервный, подавленный порыв Тима, его рука с цепнем вздрогнула. Раздался одинокий, заполнивший всю избушку, металлический звук. Чернознатец спешит, чающим каким-то тоном: — Действительно нет! Могу засыпать вам в сознанье польные, насколько это испольнимо, слепки личности по остальным четырём. Такого не то, что на пергаменте, мысле-речью не передать и за век. Сможете в каком-то смысле почувствовать себя этими людьми. Польная информация.

Хозяин избы вскинул согнутую правую руку, выдавая своё нетерпение. Штиг, следуя профессиональной привычке, демонстрирует скуку. Голова его лежит в ладони, подпёртой локтем, как жёлудь в плюске.

— Интересует? — чернознатец сделал вид, что встаёт со стула, вставать при этом не собираясь.

Мы не то, чтобы колебались. Мы пока просто не поняли суть услуги. Он это расценил скорее как упёртость в желании раскрыть именно Акробата. Что было правдой. С одной стороны. Но и интерес к новой грани дознания тоже был. У меня точно был. Адепт постепенно сживается со своей взбалмошной бандитской кожей, подумал я.

— По пятому правда ничего нет, — продолжал Глузнахарь, — всё по нему либо сделано отай, либо не записано. Могу дать коньтакт в столице. У того индивида, голову на отсечение не дам, но почти уверен, что есть полётные записи.

— А может такое быть, что записей вовсе не существует? Вовсе-вовсе. — спросил я.

— Не может. Погода была ясной. Точно должны быть.

— Ну хорошо. Предположим, мы получим по вашей наводке записи. Какие шансы, что мы сможем что-то выяснить из них?

— Весьма высокие. Это хоть и ранее утро, должны были быть другие люди поблизости. Через них вытянется.

— Вытянется... Ваш приятель это сможет сделать? — допытывался я.

— О людях... о Предках, — поправился он, — известно гораздо, гораздо больше, чем можно предположить. Вам нет смысля мне не доверять. Ложь вы бы узрели, хотя я NL не использую...

Ого, я не мог не обратить внимания, что чернознатец тоже пользовался для обозначения нитей аббревиатурой, но выговаривал он её несколько по-другому.

— ...вообще NL — это такое, частный, очень частный случай ВээМ. Даже не частный, а извращённый. А я не сектант никакой. Я одиночка. Просто босяк, которий хотел силы, ну и получил жьменьку. Возможно, без части самости жить лучше: ослабленная самотождественность снижает дитанцированность между тобой и миром. Узришь больше.

— Мы ж контракт подпишем, — тараторит он, — Вы на моих данных продвинутое дознание сварите. И мне честные деньги не помешают. Может, даже, замольвите где за меня реплику-другую при случае, в высших кругах. Сам-то я ни въездной, ни вхожий никуда, сами должны понимать. Формально, конечно, чистый криминал. Но между нами – договор есть договор. 

— Сколько? — говорю.

— Хилиадку... — начал было он, но увидев движение мышц моего лица: — сто пятьдесят. Тэльлеров.

— Сто, — торгуюсь.

— Маловато. — Смотрит с ожиданием, но дело не в деньгах, я уверен. Он сделал ладонью «коготки» у верхней части своей головы, пытаясь убедить меня в своём озабоченном размышлении.

— Плюс большое ведро мороженых карасей. 

«Может, в карасях дело?» — тщетно успокаиваю себя. Но уже знаю, что лакомство во всей этой игре – я.

— Плюс жьбан эликсира. Большой, — с пыльной как гроссбух формалинцой доторговывает он раунд.

— Идёт! — вымост дороги в ад произведён, подумалось мне. Мы скрепили соглашение формальным рукопожатием «промитто».

— Всё: я поручил клону собрать данные. Полчаса нужно примерно. Выпьете, за сотрудничество-то? Я пока по договору пояснения сделаю.

Глузнахарь громко, как кастаньетами, щёлкнул пальцами; и вскоре тётка с подносом принесла напитки.

Он налил всем какой-то красноватой жидкости, сам отпил первым и стал разжевывать нюансы. Во-первых, каждого из этих четырёх можно было ссыпать только в одного индивида. Иначе, дескать, будет каша. И это ещё слабо сказано. Личные данные будут прочувствованы. Без боли, сразу оговорился он, даже без намёка на это. Глубоко и плотно. Ни крохи нашей самости не пострадает, и на эту самую самость не повлияют ничем, но знания станут внутренними.

— Вы поймите, — вещает он, разгорячённый напитком, — моя роль в том, чтобы открывать двери, а не в том, чтобы проталькивать вас в них. Шизофрения в лёгкой форме и так есть естественное состояние большинства, поскольку мы искусственно делим наши идентичности на слои существования из-за фрагментации и дегуманизации. Фрагментировано и время. И всё в каком-то смысле есть работа. Даже внешний вид – это аспект деятельности, который включает в себя сразу три потока: данность, на которую повлиять нельзя; активное созидание или разрушение, а также пассивное делание или неделание, которое во многом внешность предопределяет. Три! Говорят, что годам к пятидесяти лицо – именно то, которое индивид заслужил. К этому возрасту неудачные начальные данные размываются в силу причин культурных, эстетических. От зрелого, почти пожилого индивида не ожидается, что он будет красив или мил. Там другое. Можно, конечно, раскрытие своего характера пытаться перепоручать предметному миру, храня лицо каменным. Но и камень камню рознь!

— Роль случайности велика, — отказываюсь я поддерживать категоричные провозглашения Глузнахаря относительно физиономий. — Мало ли, что с лицом станет за десятилетия.

— Генерация случайных чисел есть прерогатива Бога, — ещё более категоричен чернознатец. — Тот, кто опрометчиво и нагло берёт на себя роль Бога, может многое. Казалось бы, почти всё. Может создавать сущностей. Создавать, не порождать! Может и мир создать, что, впрочем, проще. Но, не обладая способностью сгенерировать случайное число, он рано или поздно, но неминуемо, сталкивается с неразрешимым конфликтом интересов, когда более одного правообладателя заявляют права на один и тот же неповторимый актив.

—  Если случайность – умение сугубо Божественное, — пытаюсь уточнить я, — то не той же самой разве природы будет и способность некий актив сделать принципиально неповторимым?

— На этом ушьлые жучилы и сыпятся! — зло отторгает Глузнахарь мои попытки поговорить предметно.

Дальше просто безадресно ругается, в который раз морщась от одного ему ведомого запаха:

— Не это ли преступление перед природой? Человек вырвался из эволюции, но не в свою пользу. Кто автор всей природы? Эволюция как основная механика природы, это что, метод тыка? А свобода воли противоречит методу тыка или нет? Свобода выбора варианта не есть ли генератор случайных чисел? А бывает ли такое? Затужил богатырь и десятки лет избегал активности – он что, «тыков» избегал? Разфокусируй внимание – помни о бессмертии жука. Ценность каждого отдельного разума, как и у организма в биосфере – это уникальный случайный набор коэффициентов. Случайный! Каждый полезен. Значит, бывает случайность?

Вдруг он внутренне собрался и ретиво объявил:

— Готово. Клон собраль инффо. Ну чьто, кого в кого?

Тут только я понял, почему я спокойно оставил колу на пригорке, почему наливку пью в таком адажио. Я ж изначально замыслил коллег своих и товарищей под монастырь подвести. Ибо зачем было во мне недоверие и вероломство-как-ожидание будить. Пятый – я. В меня никого ссыпать не надо! Впрочем, Глузнахарь волей-неволей пришёл мне на помощь:

— Я вам и так могу сказать, кто кому подходит. Блягодарю, Кляудо, — бросил он вернувшейся за подносом тётке.
 
Выпрямившись, выправившись, подняв тем самым уровень, на котором висели канделябры, он продолжает:

— Если совсем чуждого типажа всыпать, толку будет логарифмически меньше. Доктора Знайка – определённо уважаемому мастеру, и обсуждать нечего. Аналогично и дона Незну – адепту. Тут тоже точное архетип-попадание. Впрочем, и ‘Хамазан – вектору’ почти столь же созвучно будет. А вот для Медун нужен просто максимально гибкий ум, так как среди вас всё равно нет близкого... — чернознатец так и не смог подобрать подходящей формулировки. «Иници..ализ..ация» – бормочет плавающим тоном.

Само собой зацементировалось решение, что Медун «отойдёт» отю.

Глузнахарь стал вдруг как-то никнуть. Меня же внесло в сон, одним шагом, прямо из бодрствования. Там – идущий в небо караван мастодонтов. Лестница под мощными существами провисает спокойной дугой. Бивни громко дышащих огромных животных гребут тяжёлый воздух. Пахнет смолой, обеспечивающей герметичность поклажи. Один за одним, один за одним. Но то не очередь, то вежливая последовательность. Ни один участник каравана не спешит, но и командам не подчинится, если настроение сменится. Шаги, лишённые тяжести. Наклонный пыльный дождь. Небо цвета слоновьей кожи. Толстомерные кенафовые перевязи, не знающие гнили, душат груз. То едут надутые кубы жизненной силы с широкими письменами на боках. Погонщики восседают поверх клажи, пристегнув себя солидными пеньковыми верьвями за правые стопы. Лица их белы как фонари бенгальского света магниевого порошка. Мантии цвета умбра скрывают тела полностью за исключением лба, бровей и верхней половины глаз. Неестественно тихо – такой воздух не умеет проводить громкие звуки.

Сон растворился, а погода сразу превратилась в такую, на которую лучше смотреть из окна, внутри тёплого дома. Серо-коричневая. Выходить на улицу не стоит – или промокнешь, или замёрзнешь, или сдует. Или с ума сойдёшь. Я чувствую, как сужается ресурс жизни, словно в окуляре волшебной подзорной трубы, которая старит своих наблюдателей. Усилием воли мы выходим наружу. 

* * *

Все четверо признали, что информация получена. Контракт, как следствие, подписан. Уплачено. На пути от двери хижины до повозки не было ничего и никого, включая собак. Мы едем к столице. Липко-снежно. Коллеги переваривают полученный багаж знаний, в полном сознании. На козлах Пансо и Тим.

Я просматриваю записи, по старинке – глазами. Эти конкретные связаны с д-ром Знайком.

//[Хамазан] «В языке, сконструированном доктором, слова, например, “мужчина”, “ночь”, “конечность”, “сидеть” не являются автономными словами, семантическими примитивами. Они существуют только в комплементарном родстве с другой частью так, что две (или более) вместе составляют целое. “Мужчина” само по себе не имеет значения без подразумеваемого признания его дополнительного партнера – “женщина”. Действия тоже не свободны от этого принципа. Например, “сидеть” связано с местом для сидения; одно не имеет смысла без подразумеваемого другого; поэтому “сидеть на корточках” оказывается, как и следует из признания пустоты в этом выражении, в отдельной смысловой группе…//

Замысловатым ассоциативным кульбитом меня окунуло во времена ещё до Академии, до катастрофы нашего рода. В 'тогда', когда я изучал физику. По завершению каждого крупного раздела, например «Механика», нам преподавали пару лекций в историко-философском ключе. Вот, дескать, вы прошли заметной протяженности путь за этот год; стартуя от понятий материальной точки, степени свободы и принципа наименьшего действия; финишируя каноническими уравнениями и адиабатическими инвариантами. Никто не увидел и никогда не увидит на этом логически идеальном пути ни малейшего изъяна. Но это сейчас, кода теория полностью завершена. И далее нам приводили примеры чудовищных допущений и лакун, в условиях которых работали первые физики. Эти примеры от Хамазан, «мужчина-женщина», «сидение на корточках»... от них пахнуло подобным архаичным убожеством. Нет, по сути они верны. Но излагать теорию языка, отталкиваясь от столь убогих частных случаев... Да, не позавидуешь Хамазан и её коллегам – первопроходцам Настоящего языка.

//…Конструкции Знайка исключают перекладывание на кого-то ответственности. “Случаться” и “происходить”, например, не входят в грамматически корректные конструкции (и, в принципе, понимабельные) без сопутствующего вовлечения “следствия” или “результата”: “события” или “ситуации”. Разговор с Богом должен быть сух и точен…//

А были ли у неё коллеги, подумалось. «Разговор с богом»... Я уже слышал «гипотезу молитв Хамазан на персональном языке». Не могла же Хамазан не позволить доктору Знайку обнародовать свои наработки в угоду своего такого оригинального собственничества. Или могла? Бродит множество престранных историй о влиянии телохранителей на своих патронов. Если уж доктор при базовом матаналитическом моделировании в пример приводит уплату чаевых, с него станется подпасть под полное влияние собственной «безопасницы»

// ...Знайк не хотел допускать намёка на концепцию “разрыва” без взаимосвязи с перспективой. Было ясно, что это – отверстие, соединяющее два разных пространства или точка доступа к прежде недоступному пространству; разрыв в поверхности или структурной целостности; чисто пространственный отсыл или с внедрением компоненты времени…//

Вот, думаю, это уже больше похоже на нормальное, наше изложение теории языка. Правда, «не хотел допускать» вовсе не значит, что таки не допустил.

//…Нельзя было обойтись без указания отношений субъекта и объекта. Например, в предложении “может быть, она недавно бросила курить” нельзя было бы обойтись без раскрытия причинно-следственной связи. В предложение был бы автоматически, на грамматическом уровне включен ответ на вопрос «Почему она кажется такой раздражительной?», а также знание, является ли курильщик субъектом или нет…//

Серендипность какая-то нахальная, подумал я раздражительно. В её примере – минимум пятимерная конструкция: вероятность, время, тип прекращения, причина описываемого, причина изложения. Безнадёжно что-то понять, не применив нормальный аппарат исчисления. Что они пытаются изобрести, прыгая наугад по нескольким пятнышкам на громадном поле? Это не подход к построению теории. Это расчёт на выращивание «демона авосей»: вот эту случайность в собственном поведении пропущу, а вот эту не пропущу. Невозможный демон.

//...Аналогично в предложении “Джо не выиграл в лотерею вчера” была бы устранена двусмысленность. Говорящий и Джо вынужденно вступили бы в определяющую субъектно-объектную связь. Стало бы ясно, объективна неудача Джо или нет. Говорящий знает, что Джо на самом деле не играл? Говорящий знает, что Джо сыграл, но проиграл? Говорящий не знает, играл ли Джо или нет, и просто озвучивает догадку, выдвигая тем самым обвинение? Утверждение является выводом, базирующемся на косвенном ключе? Например, так как Джо появился на бирже разнорабочих сегодня, он не выглядит тем человеком, который мог выиграть вчера в лотерею…//

Ну вот, без нормальной теории, ожидаемо зарапортовались.

//...Степень, с которой естественные языки часто должны прибегать к идиоматическим выражениям, метафорам, пересказу, иносказанию и «супрасегментальному феномену», например, изменению высоты тона голоса, в их попытках передавать подразумеваемый смысл говорящего, чудовищна. Неспособность обычной грамматики, в своей основе, выражать требуемую информацию, необходимую, чтобы понимать познавательное намерение говорящего, является функциональной ловушкой человеческого языка. Эквиваленты высказываний в грамматическом строе Знайка обязательно передают всю «недостающую» информацию, без требования каких-либо дополнительных слов, не соответствующих оригиналам естественных языков. Грамматические элементы самих слов (выделение слова, склонения, спряжения, префиксы, суффиксы и т.п.) выражают все нужные категории».//

Тоже мне, открыли заокеанье. Я снова уснул… [Мне снилось, что Глузнахарь кричал об огромной семантической разнице между выражениями «разумный дух» и «разумные духи». Неединственность не только убивала сакральность, но и заливала всё вульгарностью. И что обращение к запределью – это договор с человеком, у которого ты просишь напрямую ВМ. Что преступление червяка в том, что он пытался найти собственную дорогу на небо, не под присмотром. Любой грех открывает бесам дорогу в душу. А выкинуть из головы чужой голос весьма непросто. Как укротить рванувшегося на свободу беса. Или наоборот...]

Фуух. Надо прекращать спать при свете дня. Мы остановились, чтобы размять ноги и остальное. Может, и напиток подогреем.

Нет, не подогреем. Моими спутниками были два престарелых мужика, какая-то баба и молодая женщина. Да не какие-то. Знайк это, Незна, г-жа Медун и Хамазан. Я понял, что то, что я сейчас понял – более вероятно, чем то, что я спятил или, тем более, что экипаж колы подменили.

— Зеркало, — произношу на вдохе, — доставайте.

Переплетенный двойной кулак-плоро призван поддержать настроение «рыдаю я, братцы».

...

— Твою телегу! Тот самый кляузь договора! О внешности! — воскликнули все четверо, когда до них через минуту дошло.

— Надо было сперва обжечь как следует: звонче бы горшочки получились, — вектор Пансо Плата, видимо, не стал(а) оптимистичнее от превращения в красивую женщину. «Эксплодо» — сказали в негодовании его правый кулак и левая раскрытая ладонь.

— Колени озябли, не могу владеть позой, братцы, — совсем раскис Тим.

Я открываю ладони вверх в желании убедить, что у меня ничего нет: ни понимания, ни решения.

<>



Глава весна12. На пути к месту поворота – хверфу

Мы продолжаем путь. Мысль моя бродит, час за часом: кто мне внушил опасение погони? И зачем? Нет ведь её. Во что я попал ненароком? Чьи это процедуры? Нелепы и разрушительны замыслы того, кого невозможно постичь. Я муравей, а он – ленивец. Он забывчив, невнимателен, безразличен. И бесконечно могуч.

Селения и отдельно стоящие храмы и капища перешагивают через нас; мы мчимся сбоку или насквозь, не ухватывая ни одного впечатления. В моих глазах вертикали в строениях, даже в высоких, даже в колокольнях, дрожат и изгибаются. Мы превысили допустимое насилие над собственным миром. Я боюсь, что оказался в снежной полости, к берегам которой мне не выплыть. Я вижу свой разум как пугающий цветок: спинной мозг с морщинистым навершием головного. Конца-финиты не видно. Выберусь ли? Поможет ли, если я раздобуду данные? 

Сила колгуна имеет обратную, слабую сторону. На низкой сложности задач простецы лучше многих колгунов! На средней сложности образование, подобное тому, что дают в Академии изысканий, начинает давать преимущество, но на высокой сложности вообще все сущности ни на что не способны.

* * *

— ;еушо, — скверно обращается ко мне Штиглиц. На меня смотрит умудрённое пластами опыта лицо доктора, — что делать будем, господин начальник?

Я молчу. Не специально. Не для драматизма. Хотя мне всамделишно уныло. Пейзаж соответствующий. Снежный, но не чистый. Коварный какой-то. Глаза сами наблюдают. Я отсутствую. Материя – музыка, замораживаемая наблюдением.

Отвечаю, наконец:

— Повышать ставки.

Взглянем трезво: катастрофы как таковой не случилось. Внутренние физические, физиологические ощущения... здоровье и восприятие органов чувств, другими фразами... остались у всех четверых прежними. Те, кто сменил пол, пребывают, конечно, в несравненно большем шоке, но и они на самочувствие не жалуются. А с лица воду не пить, успокаиваю я себя. Вслух я ничего на эту тему не высказываю, само собой.

— Срамота! — громко повторяет время от времени вектор, перекрикивая ветер.

Все понимают, что возвращаться – толку чуть. Если это злая шутка, то Глузнахарь унёс ноги, сомнений нет. Если оплошность, то значит нет у него компетенции, чтобы гарантировать возврат тел и лиц. Да и не к спеху никому. Все мы – пятеро отщепенцев. Ни семьи, ни рода. Тем временем, весь наш мир к лешим катится, все чувствуют.

Пансо ворчит беспрестанно:

— Два камзола на целое десятилетие, вот была моя роскошь. Теперь в платья перекалькулировать.

Ещё снежно, но пошли обжитые места. Я предлагаю, полу-высунувшись в окошко, чтобы на козлах меня тоже услышали:

— Давайте швартоваться, на первом же постоялом дворе. Есть одна идея, из разряда шальных.

Вскоре остановились.

Пансион на вид недурственный. Добротное каменное здание среди вековых елей. В два полноценных этажа, плюс жилой чердак. И как окупаются на таком захолустном тракте? Быстро выяснилось, как.

Гадешо сидит на жёстком стуле, неудобно приставленном к столу. Его как будто не замечают. При этом, это он, кто хочет заплатить. За столом сидит дородная баба без чепца. Волосы сальные. Считает чего-то. Пишет. Четверть часа уже. Стул под Штигом привинчен к полу! Мерзкий пол выложен в шахматную клетку дорогой мраморной плиткой. Как только умудрились проковырять дырки, чтобы стул привинтить? Коленки нашего казначея упираются в заднюю стенку стола. Стоя рядом, за всей этой гнусностью наблюдает местный педель. Мы тоже стоим. Сесть некуда. Мзду за невызов стражи для проверки вымогают. Унизительно. Нам всем, однако, не до чванства. Всю спесь зеркало неврущее сбило.

* * *

Расположились, в конце концов, зашли в палаты. Фатализм студёный накрыл все пять душ как темень в безлунную нощь. Поленья в очаге: «щёлк, щёлк». Страхи в душе: «жуух, жиих». В разуме тлеет понимание, что стоило бы обсудить мои новые мысли в рамках дознания, но уста не открываются с такой целью… [Я мысли эти не произнёс, но реплики сформировать успел. Я выбрал для реплики каноническую, но редко применяемую конструкцию «тема, логическое ударение плюс прагматические отношения». Концепция логического ударения в нашей родной семантике относится к тому, какая информация в высказывании подразумевается как новая, в то время, как тема – это уже известный или предполагаемый контекст. В данном дискурсе я ссылаюсь как на объяснение и предпосылку на прежде упомянутые факты, что языковые изобретения доктора Знайка могут являться пращурами нашей речи. В этом свете я представляю новые факты о том, что мыслим и обратный порядок, когда Знайк лишь вульгаризирует наши отработанные концепции, каким-то образом им полученные, низвергая их на примитивный уровень своего чисто умозрительного недопонимания. Семантическое логическое ударение ссылается на те элементы реплики, которые составляют новые данные в пределах текущего дискурса. «Знайк использует понятие неразделимости многих пар сущностей» могла бы, как отдельная фраза, действовать в качестве ответа на несколько различных вопросов. — «Какие трюки настоящей речи Знайк умеет описать или показать?» — «Оперирует ли Знайк понятием неразделимости некоторых сущностей и, если да, то как?» — «Ты знаешь кого-либо, кто использует понятие неразделимости многих пар сущностей?» — «Что происходит со Знайком?» — Я могу выбрать любую из трёх лексем: «Знайк» или «использует понятие» или «неразделимость некоторых сущностей», чтобы сделать её логическим ударением. Могу так же поступить, назначая какую-то из лексем фактом. И конструкции не распадутся в любом из подходов. Я тем самым демонстрирую коллегам, что мы вправе инвертировать порядок событий. Вернее, мог бы продемонстрировать.]

Дон Незна присел на стул к столу, но отвернувшись от стола. Левое его предплечье покоится на столе, кисть руки то и дело открывается в вопрошающем жесте: от кулака отлетают указательный и большие персты. И вновь, не получив ответа, ныряют в кулак. Правое предплечье покоится на колене и удивления своего, раскрытой ладонью, не прекращает демонстрировать ни на миг. Рот его полураскрыт, взгляд вперен в дальний нижний угол комнаты. Тимотеус незримо обсуждает с каким-то духом поганый поворот своей судьбы. Туловище его сгорблено, сидит он по-стариковски, как грузный, отёкший поп, хотя это лишь поддельное мясо «громилы». Без костюма он выглядел бы ещё хуже, отмечаю я.

Но может быть и ещё хуже. Хамазан просто валяется на полу, лоб в пол. Кулаки тоже в пол. Красивые женские волосы некрасиво раскидались по мужской одежде, выбранной для себя мужиком, весьма далёким от идей красоты. В целом, лежит она-он некрасиво, тем более, что есть куда прилечь, по-приличному. На кровать, например. 

Доктор Знайк относительно нормально сидит за столом, если отвлечься от того, что он тоже безмолвно беседует с духом, обитающем в противоположном углу. Место жительства собеседника дона Незны совсем неподалёку, так что я начинаю подозревать, что два духа-озорника на пару издеваются над моими коллегами, пересвистываясь между собой в неслышимом диапазоне частот.

Медун выглядит и вовсе почти вменяемо. Она стоит. Голова слегка опущена, веки полусомкнуты. Одна рука на груди, вернее, под грудью; она же женщина. Во второй – невидимый стакан, который она, поднося ко рту, остановила на полпути. В целом, хотя и не из разряда явно душевнобольных, поза её не соответствует ни одной ситуации, виденной мной в жизни. Впрочем, это относится и ко всем остальным.

И так продолжается довольно долго!

— Всё! — почти кричу. — Я на мыльню. Кто со мной?!

Отзывается только Пансо. Что делать, берём чистые простыни и уходим вдвоём. 

Мы прошли в направлении внутреннего двора через длинную анфиладу, соединяющие пустые помещения, у которых изначально не было предназначения. Последний пролёт, однако, перед выходом наружу, включает в себя жилые покои. Дверь в них открыта, перед входом великолепное кресло-стул, не прикрученное к полу. Изгибы благородного светлого дерева. Фиолетовая с белым бархатная обивка. Сложнейшей формы четыре ноги. Они, безусловно, идеально выверены по высоте. На кресле восседает дама. Подбородок вздёрнут. Локти покоятся на мягких подлокотниках. Кисть правой руки обнимает левое запястье. Пальцы левой руки – как струи спокойного водопада. Плотная красная накидка из великолепного вельвета. Светло-серебристое платье. Низкий лиф. Белая кожа шеи и груди. Удивительный набор жемчуга: две длинные серьги прикреплены к накидке. Уши чисты. Пальцы тоже. Ожерелье окружает шею полумесяцем, но только сзади и с боков. Передней части нет. У дамы на шее оказывается таким образом месяц, небрежно закинутый на красивые трапециевидные мышцы подобно капюшону духовной тоги высшего адепта. Белокурые волосы. Красоту лица и губ описывать не стану, чтобы не выдать самому себе собственного волнения.

Я не могу оторвать от неё нескромного взгляда. Не замечал за собой прежде подобной телесной зависимости. Неужто всыпал в меня что-то, кого-то, гад Глузнахарь?

Дама спокойно и благожелательно отвечает мне на взгляд:

— Меня зовут Вергин, — спрашивает она моё имя таким образом.

— Джей, — неожиданно для самого себя отвечаю я. — Я Джей. Отдыхаете?

— Отдыхаю? — слегка удивлённо переспрашивает она. — От чего?

Я не знаю, что ответить. Мне вообще не знаком подобный риторический приём.

— Я имею в виду, наслаждаетесь свободным временем? — отвечаю я.   

— У вас не может быть свободного времени, если вы сами не расколете время на время занятое и незанятое.

«Вот-вот, — сверлит мне шёпотом норушка, — то раскольниковы вилы: рабочее время – это то время, которые ты продал начальству. Продал самость свою, основной ресурс. Заплатил временем, разделением того на рабочее и нерабочее, «свободное время» и несвободное. Свободное от чего? Рабочие часы ты, дурак, продал, что характерно, сам под этим подписавшись». — «Отлез, гнусное, сам справлюсь».

— Хорошо, — говорю я Вергин. — Не свободное время,  так вольное. Вольное, с премногой волей мира.

Она смотрит на меня заинтересованно. Я рад, как мальчишка.

— Согласна с вам, — вздыхает Вергин. — Похоже, целую эпоху вольницы не будет. Уволили волю.

Она мне широко и мило улыбается.

— Не подскажете, как пройти на мыльню? — задаю я дурацкий вопрос, а сам кляну себя за трусость.

— Там, — равнодушно отмахивает она одной лишь кистью направление.

— До встречи! — я вскидываю ладонь цветком в обожающем «адоро». Поздно. Момент упущен.

Мы покидаем здание. Я в остолбенении чувств. Пансо как будто вообще нету. Идём в указанном направлении. Старая тропа молчит, а наши сапоги предательски ей потворствуют, не издавая, против обыкновения, ни одного скрипа.

Через минуты две-три мы подошли к хозяйственному зданию. Это крупная полу-изба, полу-сарай. Сооружение сколочено из досчатых щитов. С одного взгляда него ощущается, насколько оно сыро и промозгло внутри. Форма нелепая: куб, из которого вынули в нижней части куб раза в два поменьше, а сверху нахлобучили боком треугольный цилиндр. Окна крошечные, двумя длинными рядками. По стенам – увесистые потёки какого-то чёрного вара. То ли краски, то ли смолы. У входа в здание трудится в неудобной позе прачка. Вокруг крутится пять ребятишек в рванье. Лужи, смыкающиеся друг с другом. Слякоть в беспорядочной и не скошенной траве. Пучки соломы тут и там. Моё сознание изыскателя мгновенно предъявляет два красных флажка: «зачем заниматься этим не в пределах мыльни?», а также «где же бельё, вывешенное на сушку?». 

— Мыльня где?

Прачка тяжело выпрямляется, выпятив вперёд некрасивый живот.

— Там, — указывает на продолжающуюся тропу.

Мы идём на направлению к группе неимоверно высоких, с башню ратуши в Фольмельфтейне, елей. Тропа теперь полностью засыпана снегом. Ели покоятся корнями на возвышении, которое сложно назвать даже холмиком. Вниз по небольшим склонам текут застывшие ручейки недавно осыпавшейся тёмно-тёмно-зелёной хвои. Из десятка деревьев, одно находится на переднем плане, пять-шесть – на плане втором, частично растворившись в мутности пространства, а остальные и вовсе лишь угадываются. Их присутствие эфемерно. За холмиком, который теперь уже не кажется таким маленьким, одеялом лежит песочно-жёлтый молодой туманец.

Поперёк тропы, не предупредив ни вздохом, ни движением ресницы, тремя ураганами пролетают три всадника. Галоп, умноженный яростью и жаждой мести. Я не думаю, что видел когда-либо столь отчаянный бег. Участники какого-то соревнования? Мой разум ищет объяснения. Но нет ничего, кроме трёх отливающих белым коней, наездника в красной шубе, наездника в жёлтой шубе и ещё одного наездника в жёлтой шубе. Над ними – стая белых чаек, которые летят лётным ходом стрижа. Всадники реальны: снег перед нами покрылся следами. Впрочем, звук тоже проявился. Правда, уже после того, как они проскакали перед нашими лицами. Мы всё равно идём на мыльню: мы очень нечисты.

За островком трёхвековых елей, три плана реальности которых слились в один, стоило нам подойти, обнаружился бассейн мыльни. Она мертва. В ней нет тёплой воды. Точнее сказать, в ней вообще нет воды, но с первого раза сознание отказывается в это верить. На сухом дне –  шесть девочек-подростков играют в считалочку. Одна из них, в белом платье и красной косынке, частично скрывающей рыжую шевелюру, сидит на металлическом цилиндре. В прошлом, видимо, это нечто было ведром. В её руке – искусно сработанная палочка-считалочка, длиной в две ладони. Подросток переводит палочкой с одной девочки на другую, почти по очереди. Четверо из них подпирают стену цилиндра чащи. Последняя девочка – там же и почти так же. Она сидит. Ест яблоко и, судя по её невниманию, в изсчиталии не участвует. Палочка минует её каждый раз, на каждом проходе. Мы наблюдаем это всё с десяток циклов палочки.

Столб, из которого во время живой жизни мыльни выходили рукава водопадиков для обмывания, сейчас приспособлен под карусель. На огромном тележном колесе, воздвигнутом плашмя на торец столба, крутятся пять уродливых деревянных лошадок. На них никто не сидит. Это вообще невозможно, так плохо и неудобно они подвешены. Две почти взрослые девочки в ученических фартуках стоят внутри круга вращения одеревеневших животных, как две берёзы в чистом поле, чуть склонившись боками друг к другу. Руки их скромно сложены внизу, у чресел. В косы вплетены жёлтые ленты. Воротнички чистые, манжеты грязные. Колесо отчётливо скрипит. Пахнет мылом и водой.

Мы разворачиваемся и держим путь назад.   

Там, где мы ступали некоторое время назад, до того, как застыли в наблюдении двух игр девочек в мёртвой мыльне, сидит на земле старик. Лицо у него деревянное. Но живое. Он двигает глазами и нас точно видит. У него красивое, несмотря на крайне преклонный возраст чело,  льняная седая борода и длинные усы, сливающиеся с бородой где-то внизу. Радужные оболочки глаз у него, как и кожа лица, деревянного цвета. Он, видимо, лыс, так как на нём очень плотный кожаный подшлемник, переходящий без швов в горжет. Мы знаем, откуда-то, что он сокрушается о потере двух плащаниц. Отдав ему наши простыни, мы продолжаем обратный ход по тропе. Благодарность его – как докончальная грамота. На обратном пути мы не встретили никого. Старик пожелал нам удачи. Правильнее сказать, он просто пожелал, чтобы у нас была удача. Он это не в наш адрес пожелал. Уже в анфиладе, я осмелился посмотреть на Пансо. В это же время повернула голову и она.

— Прошли?

— Прошли.

Тела наши после посещения мыльни чисты. 

* * *

— На следующих лигах пойдут уже проверки на дорогах, — начинаю я с простого и прикладного, как только все пришли в себя, и мы расселись у камина. — Не знаю, чем думал Хотц, куя нам символ веры Волкарианского образца, уж простите, адепт. Может, подставить как раз хотел.

— А лунница? — оть заинтересовался темой. Заинтересовалась, так то. Но ни имя, ни тем более титул никак не феминизировались в его случае. В отличие от его врождённой женственности.

— Воот, — говорю, — именно. Надо рожками месяца вниз вставить. Получится знак странный, но не крамольный. Без символа в такой коле путешествовать считаю более рисковым. Увидит гвардеец эдакое чудо, да без знака. Даже разум не включит – рука к сигнальному флажку сама потянется. А символ заставит задуматься. Ничего не умыслит в итоге, конечно, но, пока он крутит в голове, мы, глядишь, и проскочили. Доедем до адреса, по которому находится господин, к которому настоятель отрекомендовал; там, может, сможем легально феодальные знаки чьи-нибудь арендовать.

— Так вы это с лунницей... того, предвидели что-то? Почему лунница? — спрашивает Пансо. В его случае со сменой пола проще. Пансо Плата вполне могла быть женщиной. Не склонять – и все дела. Даже «вектор» вполне применим. Как «доктор».

— Нет, — честно говорю я. — Лунница проходит по разряду шальных и, скорее всего, но не наверняка, бесполезных идей. Затмения я так «призываю» на свою и ваши головы. Блэкауты.

И я рассказал коллегам про случай с курьером, как мне удалось погрузить его внутрь восторга. Я сообщил, что рассчитываю на интеллектуальный прорыв, применяя подобные обстоятельства. Я заранее попросил прощения за последующие реплики у наших не-колгунов, оправдываясь тем, что условия не способствуют дипломатическим этюдам, и продолжил:

— Вы же знаете, как думают простецы. На тривиальщине у них часто «убегает молоко»: они либо почти сразу доходят до правильного ответа, либо никогда. Причём в первом случае они его не фиксируют, не останавливаются и зачем-то продолжают «думать». Такое ощущение, что что-то гонит их на то, чтобы тратить резерв воли мира. А в случае действительного когнитивного вызова – наоборот. При приближении к критической сложности простецы сокращают какие-то свои приёмные трубки, куда бы могла войти воля мира, хотя лимит не исчерпан. Проще говоря, они просто устают думать до того, как наступит оптимальный момент для завершения. Даже когда индивиду дают готовый общий алгоритм решения, его ментальная точность не растёт, и мыслительный коллапс происходит в тех же точках сложности. Все это видели и в школярстве, и в Академии, кто был. Ну и ещё, рассуждения простеца почему-то не обобщаются. В каком-то смысле: устами младенца глаголет истина, но чаще всего вообще толком не глаголет. Если не выбрать оптимальный момент для прерывания.

Никто не спорит. Но и понимания или участия я пока в собеседниках не зародил. Так и должно быть. Но я уже иду. О, как энергозатратно личное намерение! Заблуждается тот, кто считает, что сорвать при случае удобно висящую ягодку – это простая мысль. Намерение противоестественно. Намереваться – затруднительно. Нужно изворачиваться, намерение изобретая, притворяться, уметь предвидеть последствия своего намерения и предотвратить их. Дети не сразу научаются намереваться. Можно и обезьяну научить себя вести прилично, и тоже она не скоро понимает, что бывает намерение. Печально, но понимает в конце концов, если имеет дело с нашим братом. Чернознатец, коим я стал – пора признать очевидное – не вполне боится обычной смерти. Чем мне себя пугать?  Лимбо. Попаданием в ничто.

//[допрос адепта Тимотеуса, поглотившего знания дона Незны, дознавателем Жеушо в условиях гипнотического транса]
— Адепт Тимотеус, вам не сложно будет дать нам обобщенное представление о религии Предков? — попросил я, вливая в него лошадиную дозу восторга.
— Каков Рай? — ответил он сразу, не задумываясь. — Цветущие сады, всеобщее изобилие, мир и благоденствие, агнецы пасутся рядом со львами, здоровые и красивые люди со счастливыми, а иногда блаженными, улыбками. Аллегоризм, проще говоря. Но главное – непостижимость Бога. То есть, истина – принципиально за точкой понимания, сингулярностью, точкой смешивания. Смешивания чего? Пространства, времени, материи, сознания или всего вместе? Непостижимо. Царство божие, чтобы зря не рассуждать. Обещанное пророком, что важно! Но пророка могли подменить. Так и ходят по кругу: это он? Или это павший? Великий обманщик? Анти-демиург? На практике оказывается, что более всего под описание из реальных вещей подходит рукотворный разум. Рукотворный разум – вот истинный спаситель человечества. Новый мир вне мира несёт иллюзию думания и иллюзию же отсутствия ресурсных, физических ограничений. Самовольно взятая на себя ответственность, украденная роль Бога решает, казалось бы, все антагонизмы земной жизни, простым приказом центрального демиурга. Воля мира, подмененная рукотворными правилами или даже самодурством. Мир всеобщего счастья! Однако, у Диавола и его приспешников свои планы, они стремятся подчинять, и это приведет к последней битве сил добра с силами зла в конце времён. Борьбу с бесами, неучами, ретроградами и прочими людьми, препятствующими становлению рукотворного разума, возглавит архангел Микаэл. И будет Страшный Суд над людьми с целью выявления праведников и грешников и определения награды первым и наказания последним. Суд будет основан на безбрежной памяти, заполненной при распределении воли мира в течение эпохи. Поэтому нужно быть предельно осторожным в помнящем мире, нужно найти в себе духовные силы не оставлять следов. Бойтесь Геенны огненной!//

— Видите, — сказал я. — Нам далеко, на кудыкину гору. Там геенна. Там огонь. И там хверф ледоколов.

//[продолжение допроса адепта Тимотеуса]
— Адепт, скажите, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Акробатом? — снова спросил я.
— Я вышел сегодня утром из дома, чтобы попасть к назначенному времени в Национальную библиотеку. Я оппонирую на слушаниях по онтологии лжи. Предварительно – согласование тезисов в узком кругу в аудитории «Остров» на цокольном этаже. Я пропустил автобус и пошёл пешком. Замёрз. Проходил через Городской сад, центральный парк так называется, поменялся с бродягой: мой ремень на его шарф. Вот он и есть Акробат.
— Это его имя?
— Нет. Я не знаю его имени. Уж больно выгнуто он спал на скамейке, вот я и брякнул: ‘Акробат’. Впрочем, он и потом довольно причудливо выглядел, когда встал.
— Каким образом он оказался на вашей встрече в узком кругу?
— В парке, после обмена, я зашёл пропустить чего-нибудь горячего, ну или горячительного, в кафе «Петушки». Он за мной увязался, ну я и не отказал.
— Почему не отказал?
— Потому что он сказал, что, начиная с последней станции, я точно успею попасть на мероприятие. Ну и интересным оказался собеседником. Мысли не бомжа, но гражданина.
— Вы обсуждали что-либо в контексте предстоящего доклада д-ра Знайка?
— Нет.//

Я окончил допрос и обратился ко всем:

— А вы знаете, почему сейчас ничего не произошло? Ведь как только нам не намекали, что когда мы выясним, кто такой Акробат, с нами тут же свяжутся. Или нападут. Что-то в этом роде.

— Потому что Тимотеус всё придумал, — предположила оть.

— Нет. Я уверен, адепт изложил всё верно. — Я подтверждаю факт вверения, «столкнув по течению» правую ладонь левой.

— Причина, — продолжаю, — в том, я думаю, что мы до сих пор не знаем, кто он такой, этот Акробат. Увидев записи перемещений, а по ним вычислив, кто это, мы обнаружим и информацию о его трудах. Это сейчас он бродяга. Но так было не всегда.

— И нам этого не надо, правильно я понимаю? — спрашивает Штиглиц.

— Абсолютно так. У нас информации предостаточно, чтобы не захлебнуться. Мы просто поедем на хверф, — окончательно принял я решение.

— Всё же, почему мы меняем маршрут? — общий вопрос.

— Если мы из-за этого погибнем, нам всё равно стоит придерживаться плана, как вы считаете? — спрашиваю. Повешенные в отчаянном «десперо» ладони не оставляли сомнений в безысходности ситуации.

Никто не смог ответить внятно, но совокупное мнение таково, что сгинуть не сложно, просто угодив под копыто лошади. Я поясняю:

— Вы так говорите, потому что в вашем опыте, в опыте всех ваших знакомых и близких не было и нет ничего страшнее личной смерти. И шире, во всей культуре, то же самое. Нет ничего плодороднее личной смерти, если рассматривать её как почву для изысканий и искусства. Эдакая забавная неизбежность. От чуда явления на свет жизни к страху смерти. Простой маршрут.

Все кивают, хотя и нехотя.

— Представьте на миг, — я продолжаю, — хотя бы на миг... Представьте, что те маргиналы, кто ныл, что маршрут вот-вот отменят, оказываются правы. Непредусмотренный экзистенциальный вызов, так сказать. Можно взять и утратить самость, само-отождествление, личность, память, вкус и цвет жизни, не умерев. И не когда-то, не где-то под копытом взбесившегося мерина. Прямо сейчас, через миг. Или через два. Или через пять.

Прямой логики в моей речи нет, но им, утратившим огромную часть себя, не до логики. Я, в свою очередь, давно бросил попытки обосновать свои решения, обоснованно же полагая, что мои мозги – это чей-то шпион.

* * *

— Самость утратить страшнее, чем тело. Что такое последнее – примерно ясно каждому. Первое же для всех, кроме нескольких теологов за всю историю, крайне абстрактно, — говорит Штиг.

— И вот когда пришла явная демонстрация, видная всем, что это возможно, вы вдруг удивляетесь, что нужно пересмотреть и наш маршрут, — давлю я на коллег.

Реплика возымела действие. Они попереминались, покачались из стороны в сторону, поохали, повздыхали, пошамкали губами. С возрастом производишь всё больше звуков, подумалось мне.

— Что мы будем делать у кальдеры? — уверенности нет ни в ком из четырёх, хотя готовность к действию зародилась. Они не задали вопрос зачем, справедливо полагая его слишком высокоуровневым в сложившихся обстоятельствах.

— Мы найдём жука Пауля.

Я не пытаюсь их заинтриговать или разбить мою гипотезу эффектными паузами. Мне самому нужно вбить этот гвоздь имени в эфир, чтобы убедиться, что его не сорвёт ветром. Ветром-ветром. И я чувствую, что каждый из коллег наполнен чем-то, от чего пахнет жертвой. Людской жертвой.

— Рувкака, — пояснил я. — В обычных, давно обустроенных местах к дёргающим за нити не подобраться. А на хверфе сейчас аншлаг, я подозреваю. Все, кто может; все, кто способен; все, кто хочет – все там. У кальдеры сейчас просто обязана находиться выездная сессия Великой комиссии колгунов. Кто-то занимается апологией, чтобы выторговать себе что-то в новом мире; кто-то ищет способных сподвижников.

— А мы что попросим? — спрашивает Гадешо. — И что предложим?

— Ответьте: что у нас есть? — я, вопросом на вопрос.

— Сочувствие. Со-чувствие людям, в прямом смысле слова; слова, как у Предков — говорит Тимотеус, поправляя дикую косынку. — Мы четверо, чую, братцы, пали так, что совмещены теперь с их чувствами. Ничего иного неподражаемого у нас нету.

— Правильно. — Я сказал. — Поэтому и попросим не для себя.

— Так в чём была ваша шальная идея, маэстро?

— Как в чём! «Просто с чистой душой спроси добрейшего из своих друзей».

* * *

За утерянные простыни у меня вынули полпечени. Платить на выезде «абиссинский налог» тоже пришлось именно мне, хотя я не казначей. Вернее, общаться с мерзавцами и вносить плату. Деньги-то общие. А коллеги совсем к новым неприятностям неспособные пока. Я сижу перед фрау управляющей. Рассматриваю грязь на нижних местах стен. Будто кто-то время от времени пинает их мажущими сапогами, от отчаяния.

— Вам не сты... — решаю было позанудствовать.

— Тебе должно быть стыдно. Ты проживаешь свою жизнь задом наперёд. И годы относительной мудрости вот-вот закончатся. Да ещё рожи друзьёв твоих, переклеенные, — отвечает не фрау, а дочка. Та, кого принял за дочку. Стоит тут, за юбку женщины держится. Ростом по пояс. Это карлица! Голова огромная, лицо потёртое.

— Ступай, Облачко, поищи в саду клад, — справляет её вон хозяйка, как ребёнка. — Дядя сейчас заплатит.

Она сложила руки, как школяр за партой. Указательный перст её давит в левую скулу в попытке продемонстрировать мне её поддельный интерес.

— Заплатит-заплатит. Волками всю повозку измазал, злыдень, — ворчит «девочка», но таки уходит. Походка тоже старческая. В проёме двери останавливается. Одна нога на «шахматах», параллельных стенам. Вторая – уже в коридоре, где клетки повёрнуты на половину прямого угла. Сквозь растрёпанные волосы пробивается свет из дальнего окна. Мамочки... Дрожь по телу. Почему ж ты ушла так не вовремя, моя дорогая.

Владелица обращается ко мне:

— С развитием, всё большее количество сущностей получают моральное внимание. Понимаете?

— Нет, — отвечаю. — Понимать – это всего-навсего различать, если перед тобой активное сознание.

— Когда-то начали переживать о женщинах. Теперь вот о волках. Скоро и галактики права получат. — Смотрит на меня с экспектацией. Взорвусь / не взорвусь.

Вообще не боится, гадина. Как кастелянша. Хочется, конечно, сказать ей, что к ней птица прилетела, того... ку-ку. Побаловать себя сатирою. В лицо! Если б меня мой род не отвергал, я б, может, тоже умел промалчивать с удовольствием.

Промолчал. Без удовольствия. Пусть. То, что я вижу события завернувшимися смерчем вокруг меня лично... Ну что ж, это проявление антропоцентризма. Сим удовлетворюсь. Пока. Внутренней готовности у меня хоть отбавляй.

Кода мы выруливали на тракт, на нас вышло посмотреть всё жуткое семейство. Они стояли на проезде, прорубленном сквозь сплошной ряд непроницаемых елей. Стояли с такими ликами, словно недостающие деревья только что от них сбежали. Особняк постоялого двора вдали казался уже замёрзшим, будто его и не открывали с прошлого лета. Пансо, молодая наша мисс, смачно сплюнула с высоких козел в снег, предварительно сделав неприличный подтаскивающий звук горлом и гортанью. Впрочем, харчок всверлился в и-так-уже-грязный снег достаточно глубоко, чтобы не оставить зелёного пятна. Снегу навалило за эту ночь трёхмесячную норму, почему-то. Хорошо хоть наши катки треугольны.

Ну, покатили!

* * *

К лешему грязный снег. Жгло солнце. Блеклые, в пыли серели травы. Мы пренебрегли столицей. Мы пренебрегли рекомендательным письмом. Туда же, в топку нелояльности и необязательности отправились ожидания Глузнахаря. И все были за. Мы присвоили права. Мы стали изыскателем, дознавателем, следопытом, корпоратом, персекутором, бдителем, гонителем, изводящим. Я по-настоящему заботился в те часы лишь о птицах. Пансо – о Лунниссу. Тимотеус – о громиле. Оть – о красной шапке. А Гадешо – о своей курительной трубке. И всех заботила память. Моих спутников – людская. Меня – память будущего. Так и гнали вверх по Великой горе: я взором ворона высматривал рейды, блок-посты и иные скопления народу, вектор твёрдой рукой вела наш транспорт по дорогам и вне дорог. Я уже даже не думаю. Я мысле-протоколирую:

//[Жеушо] Язык, пригодный для абстрактной мысли, гарантированно приводит к созданию реального Бога. Паскуден символ надкушенного девочкой с мёртвой мыльни яблока, но я собираюсь с богом поговорить. В микроскопы ничего не видно, но Штиглиц мне рассказал, из людского опыта: жизнь – это и колония клеток, и многоклеточный организм. В обоих случаях каждая клетка получает выгоду от симбиоза, то есть взаимовыгодного сосуществования с другими клетками. Разница в том, что в колонии каждая клетка имеет свой смысл жизни, а в многоклеточном организме – нет. Цель клетки в колонии – самостоятельное размножение, тогда как в многоклеточном организме большинство клеток не имеет собственного смысла жизни; все они подчинены цели отдельной касты клеток. Лишь клетки семени и яйцеклетки, чей код передается вперед, в последующие поколения, имеют смысл жизни. «В обмен» на отсутствие смысла жизни остальные клетки получают что-то вроде «свободы воли». Получается, что невозможно одновременно иметь и смысл жизни, и свободу воли. Проявление свободы воли – это метрика лжи. Разум – это компетентная способность достигать одной цели разными средствами и способами, «обмануть реальность». Как неизбежный компенсатор – иллюзорность восприятия. Я совершаю деяние намерения. Я намереваюсь обменять смысл жизни на свободу волевым решением поговорить с демиургом, взявшим на себя роль бога.//

<>

Глава весна13. Авария и необходимое для продолжения дознания соглашение

Природа вблизи кальдеры так и пышет. Изобилие джунглей. Избыток листвы, стволов, насекомых, влаги, звуков, опасений. Норушка пропела: «Сидеть смотреть и представлять, как | Там где-то в липкой темноте таится жуко-рак». Оть восторгается:

— Какие прекрасные цветы.

Штиглиц возражает:

— Это от бедности. Скромные цветы клевера и ромашки у нас на родине – вот истинное изобилие. Они не нуждаются в крикливой рекламе, чтобы привлечь к себе  рабочих-опылителей.

У меня в голове: «все будут там; все будут там». Интересно, сколько раз и как надолго я выпадал из действительности за последние сутки. ‘Звоночек’, о котором предупреждал Гадешо, стал набатом.

Ветрено. Тучи. Прохладно, что необъяснимо.

Я сразу вижу его, отдыхающим.

* * *

Он стоит, грудью опершись на изогнутую деревянную балку, и курит. Вокруг снуёт множество народу. Он выше всех. Отходит от объекта. Теперь приплясывает. То ли от нетерпения, то ли от несуществующего для всех морозца.

Здесь делают деревянные жилые рубки для каменных ледоколов и шлюпки. Мимо пролитые камни застыли по всей округе карими пятнами старой магмы. Недостроенные остовы лежат на боках, и трудно было бы сделать вывод, если не иметь предвзятого мнения: эти вещи в процессе создания или уже после кораблекрушения. В пользу второй версии говорят зачем-то уже прикрепленный частично такелаж и ряды бакланов, сидящих по всем контурам конструкций.

Он скидывает длинный бушлат. Волосы повязаны пучком. Жиденькие волосы. Белая рубаха развевается расстёгнутым воротом на ветру. Сюртука нет. Шляпы тоже. Каблуки высокие. Лицо – некрасивое. Карманов нет.

Лава из кальдеры течёт по канальцам в форму. Застывшие каменные баржи катятся на огромных оцилиндренных брёвнах к специально вырытой бухте реки. Несколько огромных ледоколов уже покачиваются на воде.

Не найти без него Акробата. Некуда деваться:

— Господин Пауль?
— Пётр, с вашего позволения. Хозяин. О. Люди. А вы – Акробат? — он узнал четверых.
— Да, — лгу, — он самый.
— Чем обязан? Дело, полагаю, в десяти днях, которые потрясли мир?
— Сделка? — не стал откладывать я.
— Стреляйте, — кисти его сочленены в спокойном жесте, выдающем грусть.
— Дайте людям мир с бесконечной волей мира. Мы – в нём. С нас – технология лжизни для людей.
— Мир этот?.. Такой, как этот, устроит?
— Вполне. Каким образом мы туда попадём? — не вовремя испытываю прескевю.
— Классическим, — он указал на спускающийся из тучи огромный монгольфьер. Штиглиц шепнул мне название, подцепив его из людской памяти.
— Всё, что будет в вашей повозке, сохранится. Остальное – не гарантирую. Итак, слушайте и запоминайте: никакой теоретической и практической помощи; технология – доктора, он и будет материально ответственным лицом за все атомы в твёрдой фазе; все атомы в жидком веществе – ответственность Медун; в газообразном – ваши, Акробат. Среди вас больше нет образованных? Только трое?
— Так точно.
— Значит плазма тоже на вас, Акробат! Никаких нитей. Воля мира бесконечна. У вас преимуществ не будет. Хотя нет, — сказал он, поведя носом, как будто на запах, — оставлю вам небольшой гандикап. Как будет готов отчёт по изысканию – докладывайте.

Пауль создал момент во времени, который для всех выглядел как точка подписания уговора. Где-то под ногами возник карлик. Протягивает заспираленный свиток. На том – то ли нить, то ли лента. То ли белая, то ли красная. Взрезает острым ногтём левого мизинца. Карлик непрестанно крутит головой, но лицо его всё время на меня смотрит. Как будто три лица у него. Отдаёт документ Паулю. У Пауля нет карманов. Он прячет пергамент за пазухой.

Он на меня рассчитывает.
— А мне? — спрашиваю.
— А вы – помните.
— Как мы свяжемся?
— Узнаете, когда время уйдёт. Успехов! Маме привет, — горизонтальными, несильно разведёнными предплечьями он направил ладони, рёбрами их вниз, так, что толчок воздуха в мою сторону не мог означать ничего, кроме «свободен; и иди с миром». 
— ...наблюдатель искажает наблюдаемое ~

* * *
 
«Что, — спрашиваю норушку, — выгодное предложение?» — «Он тебе костыль предлагает. Только вместо головы. Проблема в том, что, прежде, чем взять костыль в руки, нужно себе отрезать ногу. А тут голову отрезать надобно».

Мы загоняем повозку на плоскую платформу, которая лежит на раненной земле, а стропы с углов тянутся к махине монгольфьера. Они не натянуты, и Пансо просит всех нас встать по углам и придерживать их, чтобы они не попали под треугольных монстров катков. Лошадей нам сказали не брать – руководил всем член экипажа. Да они бы и не вошли на платформу. Штиглиц позеленел, попытался убедить боцмана взять хотя бы коренного, а получив отказ, метнулся было коней по-быстрому продать, но я побоялся, что мы разделимся, и настоял, чтобы все залезли в колу. Как только Пансо с помощью Тимотеуса зацепила специальными крепами катки, они тоже сели к нам внутрь.

— Что так скромно, маэстро?! Надо было перепончатокрылых летунов заказать, неба овчина, — сказал адепт, и мне показалось, что не в шутку. И подумал, что хорошо, что Волкариум не напал таки; ненормальные они там.

— Я громко думал о своей горе, — честно признался Штиглиц. — Представляете? У нас тут одна Великая гора на всех. А то – своя...

— Лучше б самодисциплины возжелали, — проворчала Пансо. Её расставание с лошадьми тоже расстроило. Я понимаю коллег: коренной оказался Личностью.

Интересно, подумал я, а Бозейдо наш, в Медун переделанный, исцеления не хотел ли? А мне самому более всего было интересно, кто всю дорогу нагнетал. Я сам? Может, банда Иды за нами поспешала?

Летательный аппарат медленно поднялся.

Мне показалось, что все свисающие стропы штурмуют карлики, не желающие остаться здесь. Но я не мог этого видеть, я сидел в коле. Ещё я подумал, что наших лошадей уже, наверное, кто-то жрёт там внизу.

«Не надо плазмы! — орёт хвостатая Кузен. — Да: Огонь, плавкими ремёслами иногда развивает. Но он же стал первопричиной перверсии, когда работа, положенная кишкам, вывернулась наружу». — «Умолкни, серость карманная. Благодари, что я тебя кондуктору не предъявил». — «Кондуктору!? Ренегату! Рода ренегатского, мстящего под видом наказания за то, чего не было, но что в итоге будет из-за самого же наказания. Нет эпохи, не зачатой предательством недостойной династии. Чистокровный демиург, воруя у своих же магниевые свечки, взламывает пламя-упорный сундук с ручными бомбами. В конце концов, недостойные награждённые обязательно лезут (с бомбами в конечностях) штурмовать какую-нибудь важную гору или какой-нибудь другой важный и особый остров. Откажись! Вменяемый функционер всегда сумеет вовремя переквалифицироваться в независимого коммерческого консультанта».

Нас нещадно раскачивает на ветру. В горизонтальное движение монгольфьер приводится движителем, который вращают через мощный редуктор, ускоряя его в сотни раз, два тура. Платформа с ними, пилотом и пятью матросами прикреплена к другому объему рабочего тела. Аппарат составной. Мы огибаем гигантскую кальдеру по часовой стрелке. Час или два проходят в волнении. Облака поднялись. Ветер стал, как говорят моряки, очень свежим. Мстит Фавоний.

— Мне нравится, когда ветер берёт меня за плечи своими порывами. Но чтобы так... — ворчит вектор.

В оболочку ударяет молния. Каркас горит. Пламя занялось сразу в дюжине мест, там где фрактал разряда соприкоснулся с деревянными, хорошо высушенными, лёгкими фермами основания объёма. Места эти изливаются шипящим светом, а ползунки тепла и гарева быстро ползут в разные стороны. Ползут, но быстро. Я занят тем, что прикидываю, смогу ли отличить смерть от лимбо. По всему выходит, что нет.

Ветер метнул в нас обломанную ветку. Мне выкололо глаз и оторвало кисть правой руки. Нет теперь десницы. Ветконепробиваемости арганорский производитель не гарантировал. Тим имеет неосторожность высунуться в окошко. Шляпу, конечно, тут же срывает. Ну, думаю, Кузен как всегда преувеличил: глаз с кистью – не голова.

Библиотекаря жалко. Добраго святолюбия! Какой же огромный каркас, как долго мне смотреть одним глазом на то, как он погружается в огонь, как бы выворачиваясь наизнанку? Всплывая из озера, под гладью поверхности которого он был ещё деревянным, сюда, к нам, где он огненный. Моя зона ответственности, плазма, вспомнил я. Гореть – горе – гравитация. Гореть – горе – гравитация. Псевдо-мантрой я отгоняю скорбь: вороны взлетели и были таковы ещё до того, как я услышал гром облаков и треск самой молнии. «Всё, что будет в повозке». Врань стыдная, что ж я сундучок-то не прикрыл. Но зато хорошо, что десницей так и не воспользовался. Я приготовилось умереть. Как там мой «я» за Седьмыми воротами?

<>