Зимовка бабочек

Пролог

Солнечный луч, игривый и наглый, прокрался сквозь щель в шторах и упал прямо на лицо. Марина зажмурилась, пытаясь удержать сладкую тяжесть сна, но сознание уже скользило к поверхности. Первая мысль была о нём. О Дмитрии. Тёплый, разлитый по всему телу восторг, знакомое трепетное ожидание – вот-вот зазвонит телефон, вот-вот в мессенджере появится его имя с утренним стикером котика и надписью «Доброе утро, солнце». Она потянулась к тумбочке, пальцы нащупали холодный корпус смартфона. Экран был пуст. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Только время – 9:47.

И тут, как холодный душ, нахлынуло осознание. Они уже не писали друг другу с ночи. Он не отправлял спросонья смайлик. Она не спешила поделиться обрывком сна, в котором он непременно был. Это молчание длилось целых девять часов. Для обычных людей – ничего. Для тех, кто был там, в самом начале, – вечность. Марина перевернулась на спину, уставившись в белый потолок, и внутри что-то дрогнуло, сжалось в холодный комок. Не страх, нет. Что-то более тихое и привычное. Легкая, едкая пыль разочарования.

Почему? – прошептала она беззвучно, глотая подступивший к горлу ком. – Почему влюблённость так быстро проходит?

Часть первая: Химия

Глава 1

Их встреча не была похожа на удар молнии. Это была скорее целая серия крошечных, ярких вспышек, которые постепенно сложились в ослепительный фейерверк.

Они познакомились на свадьбе общих друзей. Марина пришла с подругой, слегка скучая, предвкушая только шампанское и танцы. Дмитрий был другом жениха, отвечал за музыку. Высокий, неловкий, с чересчур серьезным взглядом из-под очков и внезапной, сногсшибательной улыбкой, которая полностью меняла его лицо.

Он поставил трек, который она обожала, но который редко кто знал. Их взгляды встретились через зал, и он кивнул, как заговорщик. Потом он подошел, чтобы сменить композицию, и случайно задел её бокал. Искристые брызги шампанского попали на её запястье и на его рукав.

– Простите, – сказали они одновременно и засмеялись.

– Это знак, – улыбнулся он, вытирая рукав. – Знак того, что надо танцевать. Чтобы скрыть улики.

И они закружились. И мир вокруг растворился в смехе, музыке и этом странном, щекочущем чувстве, будто кто-то запустил в кровь миллионы крошечных пузырьков. Бабочки. Проклятые и прекрасные бабочки в животе, о которых она столько читала в дурацких романах.

Он провожал её домой. Гуляли до рассвета, разговаривая обо всём и ни о чём. Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, и когда он что-то увлеченно рассказывал, жестикулируя, Марина ловила себя на мысли, что хочет слушать его вечно. Они делились воспоминаниями из детства, смешными страхами, мечтами. Каждая найденная общая деталь казалась чудом, счастливой случайностью, доказательством того, что Вселенная свела их не просто так.

У подъезда он взял её за руку. Ладонь была тёплой и сухой.
– Можно я позвоню? – спросил он просто. – Не завтра. Завтра я буду переслушивать наш сегодняшний разговор в голове. А послезавтра позвоню.
– Можно, – кивнула Марина, чувствуя, как от его прикосновения по коже бегут мурашки.

И он позвонил. Ровно через день. И они снова пошли гулять. И снова, и снова.

Глава 2

Началась эпоха сообщений. Сообщений каждые пять минут. С утра до ночи. Смешные гифки, песни, которые напоминали друг о друге, фотографии облака в форме сердца, чашки кофе с нарисованной на пенке улыбкой. Марина ловила себя на том, что постоянно улыбается в телефон, как дурочка. На работе, в метро, в очереди в магазине. Мир приобрел насыщенные, сочные краски. Обычный дождь был романтичным, скучное задание – выполнимым, потому что впереди ждал вечер с ним.

Она узнавала его запах – смесь свежего хлопка, древесины, черного перца и чего-то неуловимого, только его. Запоминала, как он морщит лоб, когда сосредоточен, как потирает переносицу, уставая. Как заливается тихим, сдержанным смехом, когда что-то его действительно смешит.

Бессонные ночи стали нормой. Не потому что ссорились, а потому что не могли прекратить разговор. «Спи уже», – писала она в третьем часу ночи. «Не могу. Ты не спишь, и мой мозг отказывается отключаться», – отвечал он. Они говорили о будущем, таком туманном и таком желанном. О путешествиях, в которые отправятся вместе. О том, как будут завтракать по воскресеньям, читая толстые газеты. Это были воздушные замки, но от этого они казались ещё прекраснее.

Марина чувствовала себя героиней самого удачного романтического фильма. Каждая встреча была событием. Каждое прикосновение – электрическим разрядом. Они открывали город заново: маленькие кафешки, парки, набережные. Всё было впервые. Первый поцелуй под мокрым от дождя зонтом. Первый завтрак, который он ей приготовил (яичница была пережженной, тосты подгорели, но это был лучший завтрак в её жизни). Первая совместная поездка за город, когда они заблудились и смеялись до слёз, пытаясь понять карту.

Она летала. Буквально. Казалось, гравитация перестала для неё существовать. Сердце билось чаще при звуке его имени. Мозг был опьянен, он жил на допамине, этом волшебном веществе, которое окрашивало мир в неоновые тона восторга. Любовь была химией. Прекрасной, головокружительной, слегка безумной химией.

Глава 3

Первый тревожный звоночек прозвенел через четыре месяца. Банально и нелепо.

Дмитрий должен был заехать за ней после работы, чтобы отправиться на день рождения к его коллеге. Марина ждала на улице, как договорились. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Она писала – нет ответа. Звонила – телефон был выключен.

Внутри всё сжалось от холодной, липкой паники за их хрустальный мир, который вдруг дал трещину. В её воображении уже рисовались картины аварии, непредвиденных обстоятельств, или, что было хуже, – его внезапного охлаждения. Бабочки в животе бились в истерике, но уже не от восторга, а от страха.

Он появился через сорок пять минут, запыхавшийся, с извиняющимися глазами.
– Прости, родная, совещание затянулось в хлам, телефон сел, а зарядку я забыл. Летел как угорелый.
Марина кивнула, сказала «ничего страшного», но осадок остался. Яркий свет чуть померк. Она впервые поймала себя на мысли: «А мог бы и предупредить заранее». Раньше такая мысль даже не возникла бы. Раньше она бы просто волновалась, а потом испытывала облегчение, увидев его.

Поехали на день рождения. Было шумно, весело. Дмитрий легко общался с друзьями, был душой компании. Марина сидела рядом, улыбалась, но чувствовала себя немного отстранённой. Она наблюдала за ним, за его жестами, смехом, и вдруг с удивлением осознала, что видит его не просто как объект обожания, а как человека. Чуть самоуверенного в этой компании. Слегка перебивающего других в пылу рассказа. Маленькие, незначительные черты, которые раньше растворялись в сиянии её влюблённости.

Ночью, когда они вернулись, он сразу уснул, обняв её за талию. Марина лежала без сна, слушая его ровное дыхание, и думала. О том, что его носки, скомканные комочком у кровати, раздражают её. Раньше они казались милыми. Признаком его «мужского» беспорядка. Теперь это был просто беспорядок.

Эффект новизны начал рассеиваться. Как туман на утреннем солнце. Привычка вползала в их отношения тихими шагами.

Глава 4

Они перестали писать каждые пять минут. Сообщения стали более практичными: «Купи хлеба», «Во сколько освободишься?», «Не забудь про визит к родителям в субботу». Исчезли стикеры с котиками и сердечки. Исчезли длинные, лиричные сообщения перед сном.

Встречи перестали быть событием. Они стали ритуалом. Вечерний сериал на диване. Ужин, чаще всего заказанный с доставкой. Разговоры о работе, бытовых проблемах, планировании бюджета на отпуск. Интерес друг к другу не угас, но трансформировался. Он больше не смотрел на неё, затаив дыхание, когда она рассказывала что-то. Он мог параллельно листать ленту в телефоне, кивая и поддакивая.

Марина пыталась вернуть волшебство. Предлагала спонтанные поездки, романтические ужины при свечах. Дмитрий соглашался, но часто уставал, часто просил перенести. «Давай в следующие выходные, ладно? Просто вымотался». И она обижалась. А потом злилась на себя за эту обиду. Ведь он правда много работал. Ведь это нормально – уставать.

Идеализация таяла, как апрельский снег. Она видела не только его решительность, но и упрямство, граничащее с глухотой к чужому мнению. Не только его заботу, но и собственнические нотки, которые раньше казались проявлением страсти. Она узнала, что он храпит, когда выпьет. Что он ненавидит разговаривать с утра. Что его можно вывести из себя мелочью вроде неправильно сложенных полотенец.

Он, в свою очередь, видел не только её лёгкость и жизнерадостность, но и тревожность, склонность драматизировать. Не только её заботу, но и навязчивость. Узнал, что она может дуться из-за пустяка, если устала. Что её «милая» непрактичность иногда оборачивалась неоплаченными вовремя счетами.

Они ссорились. Сначала мелко, потом всё серьёзнее. Первая крупная ссора случилась из-за его подруги детства, с которой он по-прежнему общался довольно тесно. Марину бесила их легкость, их общие шутки, их воспоминания, в которых её не было. Она чувствовала себя лишней. Он не понимал её ревности, называл её необоснованной, напоминал, что с этой девушкой у него никогда ничего не было.

– Ты мне не доверяешь? – спрашивал он, и в его голосе звучала холодность.
– Я не доверяю ей! – парировала Марина, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия и злости.

Они помирились. Обнялись, извинились. Но что-то надломилось. Бабочки улетали. Одна за другой. Оставалось тихое, тёплое чувство, похожее на привычку. И страх. Страх, что это и есть конец. Что любовь прошла.

Глава 5

Прошёл год. Они жили вместе в его, а теперь уже их, квартире. У них были общие вещи, общий график, общие друзья. Их связывала прочная сеть привычек, обязанностей, воспоминаний. Но прежнего огня не было. Тлели угли. Иногда, когда они смеялись над одной шуткой или молча, в унисон, любовались закатом, угли разгорались, давая немного тепла. Но это был уже не безумный пожар.

Марина читала статьи о психологии отношений. О кризисе одного года. О том, что страсть не может длиться вечно, что мозг не может вечно жить на допамине, ему нужен покой, окситоцин, гормон привязанности. Она понимала всё умом. Но сердце скучало по тому головокружительному полёту.

Однажды вечером, разбирая вещи на антресоли, она нашла коробку со своими старыми дневниками. Открыла наугад, страницу трёхлетней давности, ещё до встречи с Дмитрием. «Мечтаю встретить мужчину. Чтобы бабочки, чтобы дух захватывало, чтобы понимал с полуслова. Надоела эта серая, предсказуемая жизнь».

Она усмехнулась, горько и печально. Её мечта сбылась. Бабочки были. Дух захватывало. А теперь жизнь снова стала предсказуемой. Только предсказуемость эта была вдвоём. И в этом была своя прелесть, своя глубина, требовалось усилие, чтобы это увидеть.

Любовь, как писала какая-то умная женщина в блоге, это не про вечную эйфорию. Это про выбор. Выбор быть рядом, даже когда бабочки улетели на зимовку.

Марина закрыла дневник. Она сделала выбор. Она любила Дмитрия. Не с безумной страстью начала, а тихой, спокойной, проверенной любовью. Она решила бороться за это чувство. Заново влюбляться. Искать новые искры в тлеющих углях.

Она стала устраивать сюрпризы. Не глобальные, а маленькие. Оставляла записочки в его сумке. Готовила его любимое блюдо просто так, не в честь праздника. Предлагала вместо сериала прогуляться в парк, держась за руки. Иногда это срабатывало. Он оттаивал, смотрел на неё прежним взглядом, целовал так, что земля уходила из-под ног. Но чаще – нет. Он был погружен в свои мысли, в работу, в свой внутренний мир, куда доступ, казалось, был закрыт.

И тогда в её сердце поселилась новая, тревожная мысль. А выбрал ли он? Выбрал ли он быть рядом, когда бабочки улетели? Или он просто плывёт по течению, потому что так удобно?

Глава 6

Невероятный поворот случился в самый обычный четверг. Скучный, дождливый, ничем не примечательный.

Дмитрий задержался на работе. Марина, придя домой, решила навести порядок в его кабинете. Он не любил, когда она туда лезла, но бардак начинал раздражать её эстетическое чувство. Она аккуратно раскладывала бумаги, протирала пыль. Задвигая ящик стола, она почувствовала, что он застревает на чем-то. Наклонилась, заглянула. Из щели торчал уголок толстой тетради в кожаном переплёте. Не рабочая, не блокнот для записей. Что-то личное.

Сердце екнуло. Марина знала, что не должна этого делать. Это нарушение границ, доверия. Но какая-то тёмная, ревнивая сила внутри неё была сильнее. Она вытащила тетрадь. Старая, потрёпанная. На обложке ни слова. Она открыла её на первой попавшейся странице.

И мир перевернулся.

Это был дневник. Дневник Дмитрия. Но не текущий. Старый. Страницы были исписаны ровным, знакомым почерком. Даты – семилетней давности.

«…Сегодня снова видел её. В кафе. Сидела одна, читала. Кажется, это та самая книга, которую я сейчас читаю. Совпадение? Знак? Не знаю. Но не мог отвести глаз. Кажется, я готов поверить в любовь с первого взгляда. Эта девушка… Она как луч света в моей унылой реальности. Зовут, кажется, Алина…»

Марина перевернула страницу. Сердце колотилось так, что звенело в ушах.
«…Нашёл её в соцсетях. Она фотограф. Путешествует. У неё глаза, как море после шторма. Написал. Жду ответа как смертной казни…»
«…Она ответила! Кажется, мы на одной волне. Говорили три часа. Я… Я не помню, когда последний раз чувствовал такое…»

Страница за страницей. История бурного, страстного, всепоглощающего романа. Ровно такого, какой был у них с Мариной в начале. Та же эйфория, те же бабочки, те же бессонные ночи и сообщения каждые пять минут. Дмитрий писал об Алине с обожанием, с благоговением, с безумием влюблённого юноши. Писал об их планах, о мечтах. Потом записи стали реже. Появились нотки сомнения, усталости. «Опять эти разговоры о вечных странствиях. Я не могу так. Мне нужен дом, а не вечный полёт». «Она слишком… свободная. Иногда кажется, что я её душу». И наконец, последняя запись о ней: «Всё кончено. Она улетела в Бангкок. Сказала, что любит, но любить не значит держать. Я разбит. Это пожар, который нельзя было контролировать. А я хочу тишины. Хочу покоя».

Дальше был перерыв в несколько месяцев. Потом новые записи, уже другие, о работе, о друзьях. А потом… Потом появилась она. Марина.

«Познакомился с девушкой. Марина. Милая, спокойная, умная. С ней легко. Нет этого безумия, этой вечной тревоги. Кажется, я могу выдохнуть».

Марина не могла читать дальше. Руки дрожали. Тетрадь выпала из пальцев на пол. Она стояла посреди кабинета, и её трясло, как в лихорадке.

Всё, что она считала уникальным, единственным в своём роде, их прекрасную историю любви – всё это уже было. Уже случалось с ним. С той же силой, с теми же эмоциями. А она… Она была другой. Не «любовью всей жизни», а «тихой гаванью». Местом, где можно выдохнуть после пожара.

Предательство. Чудовищное, не укладывающееся в голове. Он не изменил ей физически. Он предал саму суть их отношений. Он никогда не любил её так, как Алину. Он выбрал её не потому, что не мог без неё жить, а потому что устал от страсти. Потому что с ней было спокойно.

Бабочки? Они были. Но не для неё. Для той, другой. А ей достались лишь тихие, послушные мотыльки, которые быстро уснули.

Слезы хлынули потоком, тихие, горькие, обжигающие. Всё рухнуло. Карточный домик их «тихой любви» разлетелся от дуновения правды.

Глава 7

Она не помнила, как собрала вещи. Несколько сумок, самое необходимое. Оставила кольцо, которое он подарил ей на годовщину, на столе в кухне. Рядом – записку. Короткую. «Я прочитала твой дневник. Про Алину. Не звони. Всё кончено».

Она ушла. Позвонила подруге, попросилась переночевать. Подруга, ничего не понимая, забрала её, видя её бледное, безжизненное лицо и пустой взгляд.

Дмитрий звонил. Сначала настойчиво, потом отчаянно, потом снова настойчиво. Она выключила телефон. Мир сузился до размеров гостевой комнаты в квартире подруги. Она лежала на чужом диване, уставившись в потолок, и переживала всё заново. Каждый момент их отношений теперь виделся в новом, страшном свете.

Его восхищение в начале? Он просто радовался, что нашёл «лёгкую» замену.
Его спокойная уверенность позже? Не уверенность, а просто… отсутствие сильных чувств.
Его нежелание «заморачиваться» романтикой? Естественно, зачем? Он уже прошёл через это. Ему было неинтересно повторяться.

Она была черновиком. Удобным, уютным черновиком после шедевра, который сжёг его душу.

Через три дня она включила телефон. Десятки сообщений, пропущенных звонков. Голосовые, длинные, сбивчивые. Он умолял о встрече, о разговоре. Он кричал, что всё не так, что она всё неправильно поняла. Что он любит её, только её, что та любовь была ошибкой, безумием, а эта – настоящая.

Марина не отвечала. Она поехала к родителям, в другой город. Сказала, что устала, что нужен перерыв. Родители смотрели с беспокойством, но не допытывались.

Прошёл месяц. Боль не утихала, она стала глухой, фоновой, привычной, как хроническая болезнь. Но мысли начали проясняться. Марина вынула из чемодана ту самую тетрадь. Она забрала её тогда, не отдавая себе отчёта зачем. Теперь она открыла её снова. Не на тех страницах, где была Алина. А дальше. Там, где была она.

Она стала читать. Читать о себе его глазами. Сначала скептически, с болью. Потом просто внимательно.

«…Марина сегодня рассмешила меня историей про своего начальника. У неё потрясающее чувство юмора. Лёгкое, без злобы. С Алиной всё было как на качелях – от истерического смеха до слёз. А с Мариной… просто хорошо».
«…Приболела. Сидит, завернувшись в плед, нос красный, а глаза всё равно улыбаются. Такая… родная. Хочется обнять и никогда не отпускать. Это странное чувство. Не страсть, не одержимость. А что-то очень глубокое. Как будто она всегда должна быть рядом».
«…Поссорились из-за ерунды. Она ушла, хлопнув дверью. Я сидел и думал: а что, если не вернётся? И меня охватил такой животный ужас, такой холод, по сравнению с которым расставание с Алиной было просто грустью. Потому что с Алиной я терял мечту. А без Марины я теряю себя. Она стала частью моего дыхания».
«…Годовщина. Купил кольцо. Боюсь предлагать. Не потому что не уверен. А потому что слишком уверен. Боюсь спугнуть это чудо – её ежедневное присутствие в моей жизни. Она не огонь. Она – очаг. Вокруг которого можно жить. И я хочу жить с ней. Всю жизнь».

Записи продолжались. Вплоть до последних дней. О его страхе, что она отдаляется. О его попытках понять, что он делает не так. О его растерянности, потому что он искренне не понимал, почему «тихая гавань» вдруг стала ему дороже всех бурь. Он писал о её улыбке, о её привычке пить чай, держа кружку двумя руками, о том, как она бормочет что-то во сне. Писал с нежностью, которая прошибала до слёз. Потому что это была не нежность к идеалу, а нежность к реальному человеку, со всеми его носками под кроватью и неоплаченными счетами.

Марина закрыла тетрадь. Она сидела на кровати в своей детской комнате и плакала. Но теперь это были другие слёзы. Не от боли предательства, а от стыда. От осознания своей жестокости, своей слепоты.

Она осудила его за то, что он не испытывал к ней тех же чувств, что к первой любви. Но разве чувства должны быть одинаковыми? Разве любовь – это шаблон? Он любил Алину безумно, страстно, как болезнь. И та любовь сожгла его, оставив пепел. А её он любил – тихо, глубоко, как жизненную необходимость. Как воздух. Который не замечаешь, пока он есть. И который становится единственной ценностью, когда его лишаешься.

Она требовала бабочек, не понимая, что бабочки живут один день. А то, что строили они, – это дом. Фундамент, стены, крыша. И это строительство шло тихо, без фейерверков.

Он выбрал. Он выбрал быть рядом. Каждый день. Он писал об этом. А она, прочитав о его прошлом, решила, что её любовь – второй сорт. Унизила и его чувства, и свои.

К ней зашла мама.
– К тебе приехал Дмитрий, – сказала мама голосом, в котором смешались беспокойство и надежда. – Он во дворе стоит. Уже три часа. Говорит, что не уйдёт. Что будешь делать, дочка?

Марина подошла к окну. Отодвинула занавеску. На улице моросило. Под старым клёном, возле качелей, на которых она каталась в детстве, стоял он. Промокший, похудевший, с тёмными кругами под глазами. Он не пытался звонить, не смотрел на окна. Просто стоял, опустив голову, будто в полной покорности судьбе. Ждал её приговора.

И она вдруг с абсолютной ясностью поняла, что сделала выбор. Давно. Когда простила ему опоздание. Когда приняла его носки под кроватью. Когда осталась, даже когда бабочки улетели. Она выбрала его. А сейчас, прочитав его дневник, она выбирала его снова. Со всеми его прошлыми историями, со всей его сложной, неидеальной, человеческой любовью.

Любовь – это не про вечную эйфорию. И не про то, чтобы быть первой и единственной в чьей-то личной драме. Любовь – это про то, чтобы стать последней. Главной. Настоящей. Даже если начало было не таким ярким.

Глава 8

Она накинула пальто и выбежала на улицу. Дмитрий увидел её, поднял голову. В его глазах был такой страх, такая надежда и такая боль, что у Марины перехватило дыхание.

Она подошла к нему. Встала близко.
– Ты прочитал мой дневник до конца? – спросила она тихо.
Он покачал головой.
– Нет. Только первые страницы. Там, где я… – он сглотнул. – Там, где ты пишешь о том, как мы познакомились. О том, как я боялся тебя спугнуть. Потом я не смог. Было слишком больно.
– Надо было дочитать, – сказала Марина. Её голос дрогнул. – Там, в конце… там самое важное.

Он смотрел на неё, не понимая.
– Я прочитала твой, – призналась она. – Весь. До последней записи.

Он замер. Лицо побелело.
– Марина, я… – он не нашёл слов.

– Ты любил её безумно, – перебила она. – А меня – спокойно. Я знаю. И знаешь что? – Она сделала шаг ближе, так, что между ними остались сантиметры. – Это нормально. Потому что это разная любовь. И наша… наша не хуже. Она просто другая. Ты писал, что я – твой очаг. А я всё это время хотела быть фейерверком. Прости.

Слёзы потекли по его лицу, смешиваясь с дождём.
– Нет, это я должен просить прощения. Я должен был… Я не знаю, что должен был. Рассказать? Но это было давно, это не имело значения…
– Имело, – мягко сказала Марина. – Потому что это часть тебя. И я принимаю её. Всю. И ту страсть, и тот пепел. Потому что благодаря им ты стал тем, кто стоит сейчас передо мной. Тем, кто выбрал меня не для того, чтобы гореть, а для того, чтобы жить.

Он обнял её. Крепко-крепко, как будто боялся, что её унесёт ветром. Она прижалась лицом к его мокрой куртке, и это было самое родное ощущение в мире.
– Я люблю тебя, – прошептал он ей в волосы. – Не так, как её. Сильнее. Глубоко. Навсегда.
– Я знаю, – ответила Марина. – Теперь я знаю.

Глава 9

Они не вернулись к прежнему. Потому что прежнее было иллюзией. Они начали новое. Со открытыми картами, с принятием прошлого друг друга.

Марина больше не ждала бабочек. Она научилась ценить тепло очага. Научилась видеть любовь в его привычке приносить ей утром чашку кофе в постель. В том, как он слушал её, даже когда был занят. В том, как он молча брал её руку, когда ей было тревожно.

Они снова начали заново влюбляться. Но теперь это было сознательное решение. Они открывали друг в друге новые грани, но не закрывали глаза на старые. Они спорили, но не боялись, что спор разрушит всё. Потому что фундамент был прочен. Он был выстроен на правде, а не на идеализации.

Иногда, очень редко, в особенно удачные дни, Марина чувствовала в животе лёгкое, почти забытое щекотание. Бабочки? Нет. Слишком громкое имя для этого тихого трепета. Мотыльки, может быть. Крошечные, нежные. Они не обещали вечной эйфории. Они просто напоминали, что жизнь – это не только фундамент и стены. Это ещё и сквознячок из открытого окна, который шевелит занавеску. Не главное, но важное.

Однажды, разбирая старые книги, Марина нашла свой старый дневник, с мечтами о «том самом». Она открыла его и на чистой странице написала:

«Я встретила «того самого». Бабочки были, да. Они улетели. А он остался. И я осталась. И мы строим дом. Иногда скучно. Иногда страшно. Иногда так хорошо, что дух захватывает. И это не кино. Это лучше. Это правда».

Эпилог

Прошло пять лет. Они сидели на террасе своего загородного дома. Вернее, их дома. Дом они строили вместе, с нуля, споря о каждом кирпиче. Было тяжело. Иногда казалось, что стройка разорвёт их отношения. Но не разорвала. Укрепила.

У них сын. Ему два года. Сейчас он спал внутри, и они наслаждались редкими минутами тишины вдвоём.

Марина смотрела, как Дмитрий чинит калитку. Он сосредоточенно возился с инструментом, что-то напевая под нос. Солнце садилось, окрашивая небо в персиковые тона. Ей было тепло и спокойно. Чувство, которое она когда-то приняла за равнодушие.

Он закончил, отряхнул руки, подошёл к ней. Присел рядом на ступеньку, обнял за плечи.
– Всё, – сказал. – Теперь не скрипит.
– Молодец, – улыбнулась она, приваливаясь к нему.

Он помолчал.
– Знаешь, о чём я думаю иногда? – спросил тихо.
– О чём?
– О том, что если бы не Алина, не тот пожар… я бы, наверное, не оценил тебя. Я бы искал в тебе ту же страсть, то же безумие. И не нашёл. И ушёл бы. И потерял бы всё.

Марина взглянула на него. Он смотрел вдаль, на полоску леса, и в его глазах была мудрая, взрослая печаль.
– А я иногда думаю, – сказала она, – что если бы я не нашла тот дневник, мы бы, наверное, расстались. Потому что я бы так и ждала от тебя фейерверков, не замечая, что ты подарил мне целый дом.

Он повернулся к ней, взял её лицо в руки.
– Я люблю тебя, Марина. В каждом дне, который прошёл. И с каждым, который будет.
– Я знаю, – прошептала она. – Я тоже.

Они поцеловались. Нежно, без страсти, но с такой глубиной, которая делает ненужными все слова.

Бабочки улетели на зимовку. И, возможно, уже никогда не вернутся в прежнем количестве. Но на их месте вырос сад. Неяркий, не кричащий, но прочный, живой, настоящий. С корнями, уходящими глубоко в землю. С ветвями, которые переплелись так, что уже не понять, где заканчивается одно дерево и начинается другое.

Это и есть любовь. Не та, о которой пишут в романах. Та, которая пишется жизнью. День за днём. Выбор за выбором.