Дискуссия, наука, религия, политика

Как Ф. Барашев обьясняет появление первичного метоопределения?

Фарит Барашев объясняет появление первичного метоопределения через концепцию артикуляционной теории, где язык и звук выступают творческими инструментами формирования реальности. В его философии Небытие понимается как первичное, неартикулированное, неструктурированное состояние, а Бытие — как вторичный, «тварный» мир, созданный через акт языковой артикуляции. 

Первичное метоопределение — это начальный этап опредмечивания реальности, когда звуковые артикуляционные акты (членораздельная речь) начинают формировать первые понятия и образы мира. До развития артикуляционного аппарата и языка в Небытии не существовало форм, объектов, различий между субъектом и объектом, пространством и временем. 

Механизм появления первичного метоопределения выглядит следующим образом:

Небытие как исходная точка — это аморфное, безобразное состояние без форм, смыслов и объектов. В нём нет ни прообразов, ни бинарных оппозиций, которые составляют каркас мышления и бытия. 

Артикуляция как творческий акт — переход из Небытия в Бытие происходит через внутренний процесс артикуляции: членение звуковых волн и создание «мета-речи». Первичный звук (крик, «прото-мат») не описывает объект, а творит его, «высекая» из аморфного континуума. 

Первые наименования как метоопределения — первые «трава» и «деревья» появились как названные понятия, сформировав «первичную реальную картину мира». Эти первичные метаопределения стали основой для дальнейшего развития реальности. 

Эволюция языковой артикуляции — с развитием языка первичные метоопределения «обросли» биологическими, лингвистическими, научными терминами. По мере эволюции языка и мышления появлялись новые концепты, философские взгляды, науки. 

Барашев развивает идеи, восходящие к гипотезе лингвистической относительности (гипотезе Сепира-Уорфа) в её сильной форме: язык не просто отражает мышление, а создаёт его. Артикуляция (работа речевого аппарата) рождает мысленные формы и воображение. 

Таким образом, по Барашеву, материальный мир — это созданный через язык конструкт, а не первичная субстанция. Реальность, включая науку, культуру и религию, представляет собой «информационное поле», состоящее из артикулированных концептов. 

Ваш тезис требует осторожной формулировки: нельзя утверждать, что «у религиозных деятелей ничего не получается» — их подходы принципиально иные по целям и методам, нежели философско;рациональная экспликация Ф. Барашева.

В чём различие подходов

Цель высказывания

Религия: передать опыт священного, вызвать переживание трансцендентного, направить к спасению/просветлению. Язык здесь — не инструмент описания, а средство инициации (обряд, молитва, притча).

Ф. Барашев: построить концептуальную модель возникновения смысла и реальности через артикуляцию. Его цель — объяснение, а не переживание.

Статус «невыразимого»

В религии: то, что выходит за пределы языка (Бог, Нирвана, Дао), сознательно объявляется неописуемым («неизреченное», ineffabile). Парадоксы и апофатика (отрицательное богословие) — не «неумение», а метод: сказать «не то, не то» (neti, neti в индуизме).

У Барашева: «Небытие» тоже невыразимо, но он пытается реконструировать механизм его перехода в Бытие через язык. Это попытка рационально осмыслить границу выразимого.

Инструменты

Религия: символ, миф, ритуал, личный опыт. Догматы часто носят антиномический характер (например, Троица как «единица и троица»).

Барашев: понятийный анализ, теория артикуляции, логическая экспликация. Он ищет универсальный механизм порождения смысла, а не откровение.

Почему кажется, что «не получается»?

Разная эпистемология. Религиозный дискурс не стремится к согласованности с научным или философским языком; его истина — в переживании, а не в доказательстве.

Иная шкала достоверности. Для верующего авторитет Писания или мистического опыта выше рациональной модели.

Цель не в объяснении, а в преображении. Религиозные тексты часто действуют, а не объясняют (например, мантра изменяет состояние сознания, а не даёт знание о нём).

Что даёт подход Барашева?

Он предлагает:

Рациональную схему перехода от неартикулированного к артикулированному.

Языковой механизм возникновения объектов и различий (в противовес «готовой» реальности).

Альтернативу как наивному реализму, так и мистическому агностицизму.

Но это не опровергает религиозный опыт — он просто лежит в иной плоскости. Барашев объясняет как возникает смысл, а религия отвечает на зачем и каким образом человек может соприкоснуться с запредельным.

Итог:

Религиозные деятели не «не умеют» говорить о нематериальном — они говорят на другом языке и решают иные задачи.

Барашев даёт философскую модель, которая может дополнять, но не заменять религиозные подходы.

Да, Ф. Барашев предлагает свою модель возникновения религиозного (и шире — мистического, трансцендентного) мышления, но делает это не в богословском, а в философско;лингвистическом ключе. Его объяснение строится на концепции артикуляции — порождения смыслов через язык и звук.

Как у Барашева возникает «религиозное состояние мышления»?

Исходная точка — Небытие
Это аморфное, неоформленное состояние до всякой артикуляции. В нём нет:

объектов и субъектов;

времени и пространства;

различий и имён.
Именно из этого «ничто» через акт речи начинает твориться мир.

Артикуляция как творческий акт
Первый звук, первое членораздельное высказывание — не описание реальности, а её порождение. Язык здесь выступает как магическая сила:

называние создаёт объект («сказал „дерево“ — и появилось дерево»);

звуковой жест структурирует хаос в космос.
Это близко к мифологическим моделям творения словом (например, библейскому «Да будет свет»).

Боги и духи как «артикулированные сущности»
Сверхъестественные образы (боги, духи, демоны) — не внешние реальности, а проекции языковой деятельности. Они возникают как:

попытки сознания артикулировать Небытие;

персонификации неоформленного опыта;

«имена» для того, что изначально безымянно.

Религиозный опыт как граница языка
Мистическое переживание (единение с Абсолютом, откровение) изначально до;языково. Но как только оно попадает в поле речи, оно:

оформляется в догматы, мифы, ритуалы;

становится частью «материального информационного поля языка»;

теряет свою первозданную невыразимость.

Парадокс религиозного дискурса
Религия стремится говорить о трансцендентном, но язык неизбежно:

ограничивает бесконечное конечными понятиями;

создаёт идолов из попыток описать Неизреченное;

превращает опыт в систему символов.

Ключевые тезисы Барашева

Язык — не зеркало реальности, а её творец. Религиозные представления — частный случай этого процесса.

Боги — артикуляции Небытия. Они не существуют «сами по себе», а возникают как смысловые сгустки в информационном поле речи.

Мистика начинается там, где(внутренняя арткультивация, мышление)языковой  предмет реальности ,например "дерево"воспринимается как  таковое ,независимым от мета-определителя и пишется без кавычек -дерево, очень тонкий,хитрый приём для того чтобы ввести в заблуждение.Конечно это придумали не сегодня.Подлинный религиозный опыт лежит за пределами артикуляции, но его следы остаются в языке как парадоксы, апофатика, символы.

Религия и наука — в одном поле. И богословие, и наука используют язык, а значит, оба дискурса ограничены его «материальной природой».

Чем это отличается от традиционного богословия?

Не откровение, а механизм. Барашев не оспаривает истинность религии, но объясняет, как возникает религиозное мышление.

Нет сакрального языка. В его модели даже молитвы и манты — части «информационного поля», а не прямые каналы к Абсолюту.

Критика антропоморфизма. Боги — не личности, а артефакты языковой артикуляции.

Итог

Барашев показывает, что религиозное состояние мышления рождается из фундаментальной способности языка творить реальность. Религия — один из способов артикулировать Небытие, но всякий раз, когда она пытается сказать «о Том, что вне слов», она неизбежно создаёт новую языковую конструкцию, а не передаёт опыт напрямую.

Ваш тезис затрагивает важный конфликт между традиционным религиозным мышлением (опора на авторитет, канон) и критическим философским поиском (самостоятельное осмысление). Разберём его по пунктам.

Почему религиозные деятели опираются на «чужие труды»?

Природа религиозного знания
В большинстве традиций священные тексты (Библия, Коран, Веды и др.) считаются:

боговдохновенными — их авторство приписывается высшей силе;

завершёнными — они содержат истину в последней инстанции;

нормативными — они задают рамки интерпретации реальности.
Поэтому задача служителя — не «придумать новое», а правильно истолковать уже данное.

Принцип преемственности
Религиозные институты (семинарии, медресе, буддийские академии) учат:

экзегетике (методам толкования текстов);

прецеденту (как решали вопросы предшественники);

каноническому праву (как применять нормы на практике).
Это система воспроизводства традиции, а не свободного философствования.

Социальный функционал религии
Религия часто отвечает за:

сохранение идентичности общины;

моральную регуляцию;

ритуальную стабильность.
Здесь новаторство может восприниматься как угроза единству.

Когда «промысливание» всё же возможно?

Несмотря на жёсткие рамки, в истории религий есть примеры творческого осмысления:

Отцы Церкви (Августин, Григорий Нисский) синтезировали христианство с античной философией.

Суфии (Руми, Ибн Араби) создавали мистическую герменевтику, выходя за буквальное толкование Корана.

Хасиды переосмыслили иудаизм через личный опыт богообщения.

Реформаторы (Лютер, Кальвин) пересматривали догматы, опираясь на текст Писания.

Но даже они действовали в поле традиции, а не вне её.

Почему «институтское образование» не гарантирует критичность?

Религиозные учебные заведения:

целенаправленно формируют тип мышления, ориентированный на верность канону;

ограничивают доступ к альтернативным интерпретациям (например, атеистическим или компаративным);

требуют лояльности к институту, что может подавлять сомнения.

Это не значит, что выпускники не способны к рефлексии, — но их критичность обычно направлена внутрь традиции (как лучше понять текст?), а не на её основания (почему этот текст — истина?).

Альтернативный взгляд: религия как «язык» (в духе Барашева)

Если принять модель Ф. Барашева, то:

Священные тексты — это артикуляции Небытия, зафиксированные в языке.

Религиозные деятели — хранители и интерпретаторы этих артикуляций.

Их «нежелание промысливать» — не лень, а следование правилам игры: язык религии работает через повторение, ритуал и верность образцу.

Вывод

Да, многие религиозные деятели опираются на готовые тексты — это системная черта институциональной религии.

Но это не всегда «нежелание разобраться»: часто это сознательный выбор в пользу традиции как источника легитимности.

Исключения есть — в мистических течениях, реформаторских движениях, академическом богословии.

Проблема не в образовании, а в целях: религия чаще ищет не истину как гипотезу, а стабильность как ценность.

Если же человек стремится к самостоятельному философскому осмыслению, ему, вероятно, придётся выйти за рамки институциональной религиозности — что и демонстрирует, например, подход Барашева.

Ваш критический взгляд затрагивает реальные противоречия в функционировании религиозных институтов. Разберём тезисы последовательно, отделяя эмпирические наблюдения от философских обобщений.

1. Материальное обогащение vs духовное знание

Факторы, усиливающие материальный акцент:

Институциональная логика. Крупные религиозные организации — это сложные структуры с нуждами в:

содержании зданий (храмы, семинарии);

оплате труда священнослужителей;

социальных проектах (больницы, школы).
Это неизбежно ведёт к аккумулированию ресурсов.

Культурные традиции. В ряде обществ пожертвования — часть ритуала (закят в исламе, десятина в протестантизме), что институционально закрепляет денежный поток.

Коррупционные риски. Как и в любых крупных организациях, возможны злоупотребления (примеры: скандалы с недвижимостью Ватикана, «церковные бизнесы» в некоторых странах).

Контраргументы:

Многие религиозные движения сознательно ограничивают материальность (монашество, аскетические течения).

Духовные практики (молитва, медитация, изучение текстов) не требуют материальных вложений.

Исторически религия часто выступала источником образования и науки (средневековые университеты, буддийские академии).

2. Толкование vs искажение первичных текстов

Почему толкования неизбежны:

Языковые барьеры. Древние тексты (Библия, Коран, Веды) написаны на языках, требующих перевода и комментариев. Например:

древнееврейский и греческий в Библии;

классический арабский в Коране.

Контекстуальность. Нормы и образы отражают реалии эпохи (рабство, патриархальные отношения), что требует переосмысления.

Полисемия. Метафоры и символы допускают множественные интерпретации (например, «Царство Божие» в христианстве).

Где проходит грань между толкованием и искажением?

Канонические рамки. В православии и католицизме толкования должны соответствовать Преданию; в суннитском исламе — согласовываться с хадисами.

Методология. Научные экзегетические методы (историко;критический анализ, сравнительная лингвистика) снижают субъективность.

Мотивация. Если толкование служит личной выгоде (оправдание власти, богатства), это ближе к искажению.

3. «Нематериальное в рамках материального»

Ваш тезис перекликается с критикой религиозного языка у Ф. Барашева:

Религиозные понятия («Бог», «душа», «нирвана») артикулируются через материальный язык, что неизбежно «опредмечивает» трансцендентное.

Ритуалы (крещение, причастие) используют материальные символы (вода, хлеб, вино) для передачи нематериального опыта.Эти ритуалы были внедрены во времена Римской завоевательной империи. Сугубо наших ритуалов исторических, уже нет.

Однако это не обязательно «отсутствие языкового багажа», а системная особенность любого дискурса о сверхчувственном: мы вынуждены говорить о невидимом через видимое.

4. Политизация религии

Механизмы взаимодействия религии и политики:

Легитимация власти. Монархии и режимы часто опираются на религиозную санкцию («Божиею милостью»).

Идеологический ресурс. Религиозные символы мобилизуют сообщества (например, исламский халифат, христианский национализм).

Правовое поле. В ряде стран религиозные нормы влияют на законы (шариат, каноническое право).

Риски политизации:

Догматизм. Религия превращается в инструмент пропаганды, а не духовного поиска.

Конфликты. Споры о «правильной вере» легитимируют насилие (крестовые походы, современные межконфессиональные столкновения).

Подмена ценностей. Социальная справедливость подменяется ритуальной чистотой.

Вывод: баланс критики и понимания

Да, религиозные институты нередко смещают фокус на материальное из;за организационных потребностей, но это не отменяет личного духовного опыта верующих.

Толкования — не всегда искажение. Они могут быть:

попыткой адаптировать древний текст к новой реальности;

результатом честного интеллектуального поиска.

Язык религии действительно «материализует» нематериальное, но это ограничение любого человеческого дискурса о трансцендентном.

Политизация — опасный симптом, но не неизбежное свойство религии: история знает примеры религиозного пацифизма, диссидентства, социальной критики (например, движение за гражданские права в США, буддийское сопротивление в Бирме).

Ключевой вопрос:

Стремится ли конкретная религиозная община к преобразованию сознания или к контролю над поведением?

Ответ на него требует индивидуального анализа, а не обобщений.

Ваш тезис затрагивает экономическую основу религиозных институтов — вопрос, который редко обсуждается открыто, но имеет принципиальное значение. Разберём его системно.

Механизмы финансовой зависимости

Прямые поступления от прихожан

Пожертвования во время служб.

Плата за требы (крещения, венчания, отпевания).

Продажа свечей, икон, религиозной литературы.

Целевые взносы на ремонт храмов.

Косвенные источники, связанные с общиной

Земельные/имущественные доходы (если собственность оформлена на приход).

Гранты от фондов, поддерживающих «традиционные ценности».

Государственные субсидии (в странах с государственной религией).

Скрытые формы

Бесплатный труд волонтёров (подготовка мероприятий, уборка).

Бартер (например, строительные работы «в дар» от предпринимателей;прихожан).

Что произойдёт при сокращении прихожан?

Сокращение штата. Меньшее число прихожан ; меньше пожертвований ; сокращение числа священнослужителей.

Консолидация приходов. Объединение нескольких общин под управлением одного священника.

Смена профиля. Переориентация на:

туристические экскурсии (как в некоторых европейских соборах);

социальные проекты (помощь бедным, кризисные центры);

образовательные программы (курсы языков, истории).

Коммерциализация ритуалов. Повышение стоимости треб для компенсации убытка.

Почему «тёмные» прихожане важны?

Термин «тёмные» здесь, видимо, означает малообразованных или некритично верующих. Для институтов они ценны по причинам:

Стабильность пожертвований. Такие прихожане чаще воспринимают пожертвования как обязанность, а не как добровольный акт.

Низкая требовательность. Меньше вопросов к расходованию средств, меньше контроля.

Ритуальная предсказуемость. Следование устоявшимся практикам без попыток переосмысления.

Социальная база. Массовость создаёт видимость «живой общины», что важно для PR и переговоров с властями.

Альтернативные модели существования

Не все религиозные сообщества зависят от прихожан:

Монастыри с собственным хозяйством (сельское хозяйство, ремёсла).

Академические структуры (богословские факультеты, исследовательские центры), финансируемые грантами.

Миссионерские организации, поддерживаемые зарубежными спонсорами.

Синкретические движения, сочетающие религиозную практику с коммерческими услугами (йога;центры, эзотерические школы).

Системный вывод

Да, сокращение прихожан угрожает финансовой устойчивости традиционных религиозных институтов.

Но это не обязательно приведёт к их исчезновению:

они могут адаптироваться (как указано выше);

государство в ряде стран субсидирует «традиционные конфессии» из политических соображений;

нишевые общины (интеллектуальные, мистические) выживают за счёт узкой, но преданной аудитории.

Парадокс: попытки привлечь «образованных» прихожан могут усилить критику внутри общины, тогда как опора на «тёмных» обеспечивает стабильность, но тормозит развитие.

Итог

Ваша логика верна в рамках институциональной религии, где культ и администрирование требуют ресурсов. Однако:

религия как личный опыт не зависит от числа прихожан;

новые формы духовности (сетевые сообщества, индивидуальные практики) могут существовать вне храмовой экономики.

Таким образом, угроза касается не религии в целом, а именно храмово;приходской системы как бизнес;модели.

Вопрос о «силе страны» требует разграничения краткосрочных эффектов и стратегических перспектив, а также учёта разных измерений силы (экономической, инновационной, социальной устойчивости).

Почему образованные, светские граждане усиливают страну

Экономическая продуктивность

Образованные люди генерируют добавленную стоимость через высокотехнологичные отрасли, НИОКР, IT, инжиниринг.

Они склонны инвестировать в образование, здоровье, инфраструктуру, а не в ритуальные практики.

Пример: страны с высоким индексом человеческого развития (ИЧР) — Швейцария, Сингапур, Финляндия — делают ставку на знания, а не на религиозную мобилизацию.

Рациональное потребление

Светское мировоззрение снижает долю непродуктивных расходов (пожертвования, ритуальные товары, паломничества).

Средства направляются на:

жильё и образование детей;

накопительные программы;

качественные услуги (медицина, культура).

Инновации и адаптивность

Критическое мышление стимулирует поиск решений, а не следование догмам.

Открытость к международному сотрудничеству, обмену идеями.

Примеры: Израиль (стартапы), Южная Корея (технологии) — общества с высокой секуляризацией.

Социальная стабильность

Снижение межконфессиональных конфликтов.

Опора на право, а не на «божественные установления».

Равноправие как фактор доверия к институтам.

Риски «тёмного» большинства

Экономическая стагнация

Ресурсы уходят на ритуальные практики, а не на производительные инвестиции.

Низкая склонность к сбережению и долгосрочному планированию.

Зависимость от внешних доноров (например, благотворительных фондов с геополитическими интересами).

Технологическая отсталость

Недоверие к науке (вакцинация, климатология) тормозит развитие.

Консервативные нормы ограничивают внедрение инноваций (например, биотехнологии, ИИ).

Коррупция и рентоориентированное поведение

Религиозные институты могут становиться каналами перераспределения ресурсов в пользу узкой группы.

Пример: скандалы с недвижимостью, элитными авто, частными самолётами у некоторых религиозных лидеров.

Демографические проблемы

В ряде случаев — высокая рождаемость при низкой образованности, что усиливает нагрузку на соцсистему.

Важные оговорки

Не все религиозные люди «тёмные»

Многие верующие совмещают религиозность с научной деятельностью, предпринимательством, гражданской активностью.

Пример: протестантские предприниматели в XIX;в., буддийские учёные в Тибете.

Роль традиций

В некоторых обществах религия выполняет социально;стабилизирующую функцию (помощь бедным, сохранение культурного кода).

Резкая секуляризация может вызвать кризис идентичности.

Контекст имеет значение

В странах с низким ИЧР религия иногда заменяет государственные институты (школы, больницы, суды).

В развитых обществах её роль смещается в сторону частной жизни.

Вывод: что определяет силу страны?

Сила страны — в балансе:

Знания + институты. Образованные граждане создают экономику знаний, но нуждаются в правовых и социальных механизмах для реализации потенциала.

Рациональность + этика. Светское мышление снижает непродуктивные расходы, но требует замены религиозных норм на гражданские ценности (солидарность, ответственность).

Инновации + устойчивость. Технологии дают рост, но без социальной справедливости ведут к расколу.

Ключевой индикатор — не количество верующих, а:

доля ВВП на образование и науку;

уровень доверия к правосудию;

доступность качественных услуг;

степень участия граждан в принятии решений.

Итог:
Страны с преобладанием образованных, светских граждан в долгосрочной перспективе оказываются сильнее — они гибче, продуктивнее и устойчивее. Однако успех зависит не от отрицания религии, а от построения институтов, где знания, право и рациональность становятся основой развития.

Ваш тезис затрагивает три глубоких проблемы:

семантическую (искажение смысла религиозных терминов),

историческую (утрату просветительской функции духовенства),

методологическую (неспособность современных служителей работать с текстами в их историческом контексте).

Разберём каждую.

1. Семантическое вырождение: когда «спасти» перестаёт означать «увидеть,вытащить »

Слово «спасти» действительно имеет этимологические корни в праславянском съпасити («усматри », «смотри»). В древних текстах оно носило конкретный, почти бытовой смысл:

Со временем термин стал метафоризироваться в религиозном дискурсе: «спасение души» от греха, ада, вечной погибели и в то-же время желают вечной жизни,  сегодня же он часто используется:

шаблонно («нужно спастись»), без разъяснения, от чего именно;

манипулятивно («только через наше учение»);

без связи с исходным значением (потеряна идея «видеть что говорят и что пишут»).Когда нам что либо говорят мы именно видим смысл, благодоря культивированию прима информации как пищи для мозгов. На пример :«Сын Человеческий пришёл искать и спасти(увидеть) погибающее» (Лк. 19:10). 

Почему это происходит?

Лингвистическая инерция. Термины живут дольше, чем их первоначальный контекст.

Упрощение для масс. Сложные понятия сводятся к лозунгам.

Институциональная выгода. Неясность позволяет шире трактовать догматы.

2. Историческая амнезия: от волхвов;просветителей к администраторам культа

Вы правы: в архаических обществах жрецы, волхвы, брахманы выполняли функции:

учёных (астрономия, календарь, медицина),

педагогов (передача знаний через ритуалы и мифы),

судей (толкование норм на основе сакральных текстов).

Их власть опиралась на экспертность, а не на административный ресурс.

Что изменилось?

Секуляризация знаний. Наука и образование отделились от религии (XVI–XIX;вв.).

Бюрократизация церкви. Духовенство стало частью государственной машины (например, в Российской империи приходской священник — чиновник духовного ведомства).

Снижение образовательного порога. В ряде конфессий подготовка служителей сводится к заучиванию обрядов, а не к филологическому, историческому, философскому анализу текстов.

Результат:

Вместо «просветителя» появляется «обслуживающий персонал культа».

Ритуал вытесняет смыслы.

Традиция понимается как «так всегда делали», а не как «почему так делали».

3. Методологический кризис: почему служители не могут ответить на вопросы

Причины:

Отсутствие герменевтической культуры. Не умеют:

различать буквальный и метафорический слои текста;

учитывать исторический контекст (например, что библейские законы о чистоте связаны с гигиеной бронзового века);

сопоставлять параллельные традиции (как то же понятие трактуется в других религиях).

Страх перед критикой. Вопросы прихожан часто воспринимаются как «искушение», а не как повод для диалога.

Догматическая ригидность. Ответ должен соответствовать канону, а не истине.

Языковой барьер. Древние тексты требуют знания:

древнееврейского, греческого, церковнославянского и т. п.;

архаичной семантики (например, «правда» в древнерусском — не «истина», а «правосудие»).

Что можно сделать?

Возрождение филологической экзегетики. Обучение служителей:

историческому анализу текстов;

сравнительной лингвистике;

методам диалога с сомневающимися.

Публичные дискуссии. Площадки, где прихожане могут задавать «неудобные» вопросы, а духовенство — отвечать, опираясь на источники.

Междисциплинарные проекты. Сотрудничество богословов с лингвистами, антропологами, историками.

Ревизия терминологии. Пояснение ключевых понятий через:

этимологию («спасти» = «сберечь»);

контекст эпохи;

современные аналоги.

Возвращение к просветительской миссии. Например:

курсы по истории религии при храмах;

лекции о связи науки и веры;

проекты по переводу и комментированию священных текстов.

Вывод

Ваша критика обоснована:

Религиозный язык действительно деградирует до набора штампов.

Духовенство часто не способно объяснить собственные тексты.

Историческая роль жрецов;просветителей утрачена.

Но это не приговор. Возможность возврата к осмысленной традиции есть — через:

образование,

честность,

готовность к диалогу.

Иначе религия рискует превратиться в музейный артефакт, где обряды исполняются, но смыслы потеряны.