Продолжая урочный век, солнце плавится за горой...

ВЕТХОЗАВЕТНЫЙ МОТИВ
В час молчания птиц и печали
бессловесных растений и рыб
различается зыбки качанье
и веревок раскачанных скрип.

Это пыль сновиденья густая,
под шагами неслышная пыль.
И качаемся зыбка пустая.
И над нею нагнулась Рахиль:

то забудется, горем наскучив,
то, очнувшись, клянет забытье,
и как в зеркало влаги текучей,
обезумев, глядится в нее.

Улыбаясь, качаются воды
и дивятся своей наготе...
Кто-то дышит и медлит у входа,
приучая глаза к темноте.

(Ольга Седакова)



 "На земле весь род людской!.."
  ария Мефистофеля. Шарль Гуно «Фауст» (1859).


Первоначальное название  книги Анатолия Рыбакова "Тяжелый песок" -  "Рахиль".

«Если бы была взвешена горесть моя и вместе страдания мои на весы положили, то ныне было бы оно песка морского тяжелее: оттого слова мои неистовы».
(Книга Иовы)


Бродят Рахили, Хаимы, Лии,
как прокажённые, полуживые.
Камни их травят. Слепы и глухи,
бродят, разувшись пред смертью старухи.
Бродят младенцы, разбужены к ночи.
Гонит их сон, земля их не хочет.
Горе! Открылась старая рана –
Мать мою звали по имени Ханна.

1941 год. Илья  Эренбург

----------------------------------------------------------


Подпирая щеку рукой,
От житейских устав невзгод,
Я на снимок гляжу с тоской,
А на снимке двадцатый год.

Над местечком клубится пыль,
Облетает вишневый цвет.
Мою маму зовут Рахиль.
Моей маме двенадцать лет.

Под зеленым ковром травы
Моя мама теперь лежит.
Ей защитой не стал, увы,
Ненадежный Давидов щит.

Никого из своих родных
Ненароком не назову,
Кто стареет в краях иных,
Кто убитый лежит во рву.

Завершая урочный век,
Солнце плавится за горой,
Двадцать первый тревожный век
Завершает свой год второй.

Выгорает седой ковыль,
Старый город во мглу одет,
Мою внучку зовут Рахиль.
Моей внучке двенадцать лет.

Пусть поет ей весенний хор,
Пусть минует ее слеза.
И глядят на меня в упор
Юной мамы моей глаза.

Отпусти нам, Господь, грехи
И детей упаси от бед.
Мою внучку зовут Рахиль.
Моей внучке двенадцать лет.

 (Александр Моисеевич Городницкий)

– Моего отца звали Моисей, а маму Рахиль, родом они из белорусского Могилева, который в начале прошлого века можно было вполне считать и еврейским. Дед по отцу – Эфраим – был шорником и имел собственную мастерскую. Он отличался крепким здоровьем, религиозностью и редким трудолюбием, работал, не покладая рук, до 80 лет и очень любил париться в русской бане. Бабушка Лея, его жена, была непревзойденной мастерицей по части еврейской кухни, прежде всего по фаршированию рыбы и изготовлению «тейглах» – орешков из теста, вываренных в меду. Когда немцы занимали Могилев, бабушка, уже покинув дом, вдруг решила вернуться за какими-то вещами. Она не очень боялась немцев, хорошо помня оккупацию 1918 года, когда те торговали с местным населением, не вмешиваясь во внутренние дела. Вместе с тысячами могилевских евреев она и ее сестры погибли в лагере за городом, где фашисты полуживыми закопали их в землю.

 
(А.М.Г.)
---------------------------------------------------------


Если надо, язык суахили,
Сложный звуком и слогом обильный,
Чисто выучат внуки Рахили
И фольклор сочинят суахильный.

(Игорь Губерман)
---------------------------------------------------------

Елена Г.-Гор, вирт. френд (из комментов в тему):
 
 -Моей маме в самый разгар антисемитской кампании предложили сменить имя Рахиль Самойловна на Раису Семеновну, потому что детям якобы трудно запомнить. Мама отказалась, сказав, что если дети не в состоянии запомнить ее имя, то таких детей вообще трудно чему-либо научить.


Про детскую литературу: "...мы понимаем, что кум Тыква хороший, бедный и добрый. К сожалению, от конфликта богатых и бедных никуда не денешься. И литература детская – самая лучшая политика. Это сострадание тем, кому плохо.  Детей надо учить состраданию."

 (От  Дм. Бык.)

Шуламита Чепела:
-------------------
БАБИЙ ЯР
2 мая 2000 г.

Посвящается моему народу, и  подросткам, играющим в футбол под черным памятником Бабьего Яра:
--------------------------------------------------
Футбольный мяч летает по поляне.
Летает мяч. Не, что же, надо жить.
А там, совсем недалеко, под нами,
В безмолвьи жутком мой народ лежит.
Сто тысяч черепов в немом оскале
Взывают к нам уже десятки лет.
Сто тысяч жизней выстрелы прервали.
Сто тысяч душ потребуют ответ.
Я вижу эти призрачные лица.
Здесь все мои, знакомы имена,
Передо мной проходят вереницей,
И стонет, и рыдает тишина.
Здесь мой Давид с кудрями золотыми,
Избитый, окровавленный, немой,
Застывшие глаза моей Рахили,
Здесь Даниил – пророк, Иаков мой.
Здесь Дина – боль и гордость Симеона.
Теперь он защитить ее не мог.
Иуда, Левий и пророк Иона
Переплелись вокруг девичьих ног.
Здесь Суламита выбраться пыталась
Из-под пластов твердеющей земли.
Земля еще четыре дня «дышала»,
И стоны по окрестностям неслись.
Здесь Иисус, сто тысяч раз распятый –
Безмолвный, не замечен палачом,
С народом Божьим на штыки поднятый,
И крест Его, растоптанный на нем.
…………

 (Нередко говорят: придите, расскажите нам о Холокосте, только что-нибудь нестрашное…)
(Я не знаю, как писать о Холокосте,
Чтобы не было потом страшно.)
 
 Ш.Ч.

На земле весь род людской!..

 ...А я просто  больше СОВСЕМ не верю в "род людской". Простите меня. Ни с кем не спорю. Не дискутирую. Не умничаю. И не "пророчествую".


 Год 26-й, век 21-й, январь, 18-го.